Abuse

Холод неприятно покалывает ступни и руки, забирается туда даже сквозь плотное мягкое одеяло, с трудом пробирается сквозь идеально чистое постельное белье — он жалит Гэвина с беспощадностью, но Рид старается этого не замечать. Он лежит неподвижно, глядя перед собой, и медленно чертит что-то пальцем на совершенной белой поверхности, преследуемый желанием испачкать её, плюнуть, пролить принесенный ему кофе, стоявший на прикроватном столике. Он неподвижен, потому что ему ужасно больно. Когда он в первый раз попытался подняться, заметив, как быстро стемнело за окном, ему пришлось отказаться от своего желания — ноги не слушались. Не слушался язык, который мог бы позвать брата на помощь. Только что толку? Элайджа сидит сейчас в своей домашней мастерской или ужинает в компании своей первой пластиковой девчушки — ему не нужно сейчас общество сломленного Гэвина, и уж тем более не нужны его просьбы. Он относится к этому до слёз небрежно. Сделанный им кофе с карамелью, давно остывший — крошечная компенсация пережитого Ридом. Нет возможности даже добраться до чашки. А если он и схватит её, вцепится своими трясущимися пальцами, то наверняка прольет и отхватит за это по первое число. Гэвин чувствует неимоверную сухость в горле. Лучше бы вместо кофе была вода, но это тоже было маленькой хитростью Элайджи. Одной из многих его пыток, замаскированных заботой. Как бы Рид сейчас ни ворочался, как бы ни кричал, как бы ни звал его — ничего не изменится. Он это понимает. Понимает лучше, чем кто-либо другой. Даже лучше, чем старший братец. Поэтому он лежит. Ничего не предпринимает. Содрогаясь от пожирающего его холода, Гэвин вспоминает о Ричарде. Андроид ждёт его. Слоняется, быть может, вокруг его дома, или примчался в участок и обнаружил оставленный на рабочем месте телефон. Так он хотя бы не будет думать, что Рид специально не отвечал на его звонки. Хотя кто её, эту железку, знает… Гэвин поначалу тоже не думал, что ощутит себя в безопасности рядом с ним, различит в этих глазах чертово беспокойство, и заметит дрожь в пальцах, которые должны работать идеально, как и у всякого робота. Но Рик не робот. Не сейчас уже, нет. В нем жизни больше, чем в Элайдже. Чем он там набит изнутри — тоже неважно. Совсем неважно. Если ты отчаялся — ты захочешь, чтобы тебя спасал и последний тостер, если от него есть хоть малейшая польза. Холодом веет от панорамных окон, хотя их никак не открыть. Камски ходил здесь босиком и в одном халате, а на нем даже мурашки не выступали. Вдруг это Гэвин оказался таким восприимчивым к морозу? Вполне вероятно. А еще, возможно, зима снаружи совсем ни при чем. Там, если подойти ближе, всмотреться в очертания другого берега озера вдалеке — всё мертво и тихо. Сухие сугробы готовы гостеприимно и ласково взять тебя в свои объятия и похоронить в том самом холоде. В ледяных иглах, впивающихся в тело, пропускающих по себе словно бы некий анестетик, чтобы уж точно некуда было сбежать. Но белизна комнаты не даёт Риду уснуть. Он с трудом подтягивает одеяло ближе к себе. На его лбу пот. Он почти впадает в забытье. Слышно, как открывается дверь. В голову Гэвина с запозданием приходит мысль о том, что это Элайджа хотел его усыпить. Что-то дал ему, лишив практически всех сил. Он не думает, что сам выдохся и душевно, и физически. Что он наконец-то выпотрошен. — Не нравится кофе? Рид приоткрывает глаза. Элайджа прохаживается по спальне. Каждый раз, когда он где-то в опасной близости, в лицо Гэвину ударяет запах лаванды — такой почти неразличимый, приятный и… ядовитый. Он слышит шуршание шелка рядом, усмехается слабо в ответ на вопрос. Он ему кажется таким глупым с учетом того, что Камски известно его состояние — наверняка он же его и спровоцировал. Каким образом это произошло — уже не столь важно. — Необязательно было делать все эти вещи, — устало произносит он. Язык совсем не слушается, а в рот как будто бы напихали песка, который всосал в себя всю влагу. Гэвину кажется, что он вот-вот выдохнет огнем — настолько внутри сухо. — Не тебе решать, что было необязательно, — качает головой Элайджа и подходит ближе. — Раз уж я заботился о тебе все эти тридцать шесть лет… — Ты считал, что я должен слушаться тебя во всем? Мне думалось, мы выросли из пелёнок. — Давай ты выпьешь свой кофе и мы поговорим спокойно? — Нет, я не хочу с тобой ни о чем, блядь, разговаривать. Я хочу встать, одеться и уйти. — Куда? — брат улыбается как-то печально и со свойственной ему горькой иронией. — Кто будет любить тебя больше, чем я? — Никто, — быстро лжёт Гэвин. — Я хочу, чтобы всё было как у… Как у нормальных людей. Иначе я о тебе даже не вспомню. С меня довольно, Элайджа. Брат молчит, задумчиво постукивая кончиками пальцев по краям чашки. Он почти с бережностью устраивает Гэвина на постели, подкладывая ему под спину подушки, и накрывает его ноги до самых ступней одеялом. Затаившиеся под ним остатки тепла его собственного тела стали чуть больше и чуть сильнее — стали согревать его так, что он в кои-то веки способен согнуть пальцы. Он испытывает при этом такую радость, какая бывает у безнадежного калеки, который чудесным образом излечился. Элайджа с улыбкой устраивается на краю постели и протягивает ему чашку. — Холодный, — Рид отстраненно смотрит в сторону. — Заварить тебе горячий? С карамелью, как тебе всегда нравилось? Элайджа в курсе всех его привычек и настоящих пристрастий — они выросли вместе, спали в одной постели. Элайджа знал, когда Гэвин впервые стал изучать своё тело, и был тем, кто первым взял его. Эти воспоминания стоят перед глазами всякий раз, стоит начать укладываться спать. Они стоят не проходящим комом где-то в горле, не дают сглотнуть. И если бы была возможность, Рид бы вырезал этот ком собственноручно — через боль, истекая кровью, но он сделал бы это, ведь он хотел свободы. С Элайджей её быть не могло. Кошмар не закончится, пока они не решат всё. А как решить, когда он смотрит на тебя с такой любовью, предупреждая каждое твоё желание, и плечо накрывает успокаивающе поглаживающей ладонью, и ждет от него каких-то слов, согласного кивка или новой истерики. У Гэвина сил не хватит на неё. Он поджимает потрескавшиеся губы. — Нет. Ничего не нужно. — Когда ты ел? — Вчера, наверное. Уже не помню. Да и мне всё равно. Передай мне мою одежду, Элайджа. Он озвучил своё намерение уйти еще раньше, однако, до Камски смысл сказанных слов доходит лишь сейчас. Встрепенувшись, как испуганная резким шумом птица, он стискивает пальцы Гэвина в руках, мягко толкая обратно на подушки, к изголовью кровати. — Нет. Ты не можешь вот так просто… — Могу. У меня есть чертовы права, брат, и не ты мне их дал. С каким-то триумфом, болезненным, цепляющимся за малейшую возможность Рид осознает, что голос его начинает обретать прежнюю смелость. Он устремляет взгляд к кружащемуся снегу за окном. Дом Элайджи, несмотря на обилие негативных воспоминаний, красив в это время года. Отсюда хорошо наблюдать за тем, как город постепенно засыпает под толщей сугробов. Может быть, в Даунтауне кипит жизнь, не завися ни от чего, но здесь, за городом, тихо и мертво. — Эри замерзло почти полностью, — произносит почему-то Гэвин. — Говорят, что в последний раз Великие Озера покрывались льдом в девяностых годах прошлого века, в ужасный мороз. Нас тогда еще даже не было. — Почему ты об этом вспомнил? Голос Камски заметно мрачнеет, становится тяжелым, и ногти невольно впиваются Риду в кожу пальцев. Он терпит боль и слабо усмехается, опуская глаза на белое покрывало. — Наше детство. Отец любил привозить нас на берег. Мы отдыхали всей семьей. Ты учил меня плавать и делать «блинчики» по воде. Никогда не получалось больше двух-трех. — Ты выбирал не те камни, — на губах Элайджи проступает как будто бы ностальгическая улыбка. — Я по жизни делаю неверный выбор. В детстве они были теми, кем должны были быть — братьями. Настоящими, неразлучными, мечтательными мальчишками. В слове «брат» тогда не было такой грязи, Гэвин помнит это точно. В нём была гордость. Гордость за то, что они вместе, несмотря на то, что Элайджу хвалили и ценили больше. А что же было бы, если бы Рида никто не защищал? Может быть, всё обернулось бы совершенно по-другому, и он не оказался бы заложником любви и привязанности. Но он хочет, хочет порвать эти цепи. Он чувствует дрожь брата, сосредоточенную в его холодных белых ладонях — чувствует его неготовность отпустить, отдать кому-то. И всё же Гэвину не жаль. Вся жалость испаряется из него, когда он снова ощущает впивающиеся в кожу ногти. — Пусти, — он резко и уверенно выдергивает пальцы. Он представляет, что уже находится рядом с Ричардом — на свободе и в абсолютном душевном спокойствии. А еще ему так странно видеть как будто бы растоптанного Элайджу, сидящего всё еще на краю кровати, когда Рид медленно поднимается, превозмогая боль, и добирается до лежащих на полу синей грудой тряпок джинсов. Снаружи завывает ветер — так громко, швыряя снежинки в прозрачное стекло, будто бы желая напугать. За этой бушующей белизной не видать теперь ни города, ни черной глади озера, лишь прибрежная часть которого была укрыта сероватой коркой льда. — Гэвин, давай поговорим, — брат словно на мгновение берёт себя в руки, и всё же голос его срывается до какого-то отчаянного, мерзковатого, режущего уши. Рида передергивает. Он оборачивается назад, держа свою куртку. — О чем? — вдруг неожиданно улыбается он, хотя веселья внутри вовсе никакого не было. В его глазах тоже стоят жгучие слёзы, и всё же он выглядит, он изнутри после всего с ним приключившегося сохранился лучше, чем его брат. Он выжил, ему есть куда идти, к кому идти, и есть кого попросить приковать себя цепями, если вдруг он сорвется, сойдет с выбранного пути и захочет вернуться к прежним мучениям только оттого, что к другой жизни трудно будет привыкнуть. У Элайджи во взгляде паника и неверие, у Гэвина — ярость. Он выдыхает шумно, накидывая куртку себе на плечи. — Это было ужасно, — срывается с его губ негромкое. — Я потерял почти двадцать гребаных лет, братец. Я мог бы жить совсем по-другому, а вместо этого крошился, позволял тебе себя топтать. А потом… — Гэвин с усмешкой прохаживается взад-вперёд. — Ты говоришь мне «я люблю тебя», «нет никого на свете дороже для меня, чем мой брат»… Твои слова, Элайджа. Слова, чтобы пудрить мне мозги. Раз за разом. — Гэвин… — пытается возразить Камски, резко поднимаясь с постели. — Стой! Видимо… Не настолько я и умен, что разгадал твою тактику лишь недавно. Лучше не подходи — у меня в кобуре заряженный ствол. Ты — по-прежнему пока мой брат, Элайджа, и мне не хотелось бы им пользоваться. Рид останавливается около дверей — идеальное место для того, чтобы в крайнем случае быстрее добраться до выхода. Он достает пачку жевательной резинки и лениво отправляет в рот две пластинки. Камски отрицательно качает головой — отказывается. Естественно, миллиардеры такую дрянь есть не станут, но Гэвин не один из них и уже свободен в выборе. Он ощущает это как никогда. Эту пьянящую, такую реальную возможность сказать «нет», а не соглашаться с вымученной улыбкой. Именно с ним, с родным братом, а не с кем-то другим. Другие — совсем ни при чем. С ними было проще, чем с Элайджей. С ними не было трудностей. И всё же Гэвин должен поставить точку именно касательно Камски. Когда это произойдет — всё изменится. В этом он убеждает себя, в это верит сейчас, пожевывая пластинки с мятным вкусом, таким успокаивающим и отрезвляющим от застилавшей взгляд ярости — то, что нужно для решающего разговора. Он чувствует, что сам весь напряжен. Момент истины. Звучит слишком пафосно, и всё же правдиво. Истина. Вот чего ему не доставало. — Сыграем в одну игру? — предлагает он с усмешкой. — Навряд ли у тебя будет право отказаться, если принимать во внимание то, как ты пытаешься удержать меня. — Братец, — Элайджа издает нервный смешок, — я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы ты не ошибся. — Я ошибусь, если нечаянно нажму на курок. Это будет моей самой большой ошибкой в жизни и я не хочу этого. — Ты же блефуешь, — Камски хочет улыбнуться, но у него получается как-то кисло и неправдоподобно. — У тебя нет с собой оружия. — Есть. И Гэвин не лжёт. Одна рука его ложится на кобуру, и лишь он сам знает, как быстро расстегнуть её и за какую-то долю секунды выхватить пушку. Этому учат всех копов. Это нередко спасает от смерти при должной сноровке. — Мне неохота убеждать тебя в этом, — вздыхает Рид. — Так как? Сыграем? — Во что? — тон Элайджи становится мертвецки холодным. Всё же брат умеет, когда надо, собраться. Гэвина это даже радует. Он терпеть не может поддаваться кому-то и легко выигрывать. — Ты поймешь. — Послушай, брат, я просто… — Если ты задашь тупой вопрос, начнешь меня путать — я прострелю тебе лодыжку. По правде сказать, это нужно было сделать даже просто так. Ты заслужил. Неужели ты не понял, Элайджа? Мы поменялись местами. Ты — это я. Я — это ты. Рид улыбается, смаргивая давно остывшие слёзы, которые не значат уже ничего. Рядом с комодом стоит кожаное кресло, и Гэвин пододвигает его к двери поближе, присаживается вальяжно, закинув ногу на ногу, и достает из кобуры пистолет неторопливым движением, опуская его на колени. Больше этой рукой он не двигает, держа палец на курке. Им вдруг овладевает почти безумная решимость. Сильнее такой еще никогда не было. Он явственно ощущает, что сильнее сейчас, что Элайджа просто не в состоянии будет предать свои собственные уверения в честности. Ему придется играть, и более того — по установленным правилам. — Это не навредит твоей драгоценной репутации, обещаю, — детектив деловито откашливается. — Братская беседа по душам, ага? Только наши дела, наши разборки. Никого другого они не касаются. Я правильно рассуждаю, Элайджа? — Да, — нехотя, сквозь зубы цедит тот. — Хорошо, — Гэвин улыбается, прищурившись даже мягко. Палец на курке напряжен. — Когда ты создал своего первого андроида? — В 2022 году, — почти сразу же отвечает Камски. Его голос бесцветный и почти бесстрастный. — Что ты… — Ц-ц-ц, вопросы, Элайджа. Помнишь, что я обещал сделать? Следи внимательно за своей речью, братец. Да и в принципе за своим поведением. Гэвин постукивает по подлокотнику пальцами свободной руки. — Где? — В Детройте, сразу после основания «Киберлайф» в 2018… — Но ты ведь начал продумывать все детали до переезда, так? Значит, ты создавал её уже в тот момент. Я это помню — ты много чертил. Руки так омерзительно пахли карандашной стружкой… Ты не был похож тогда на того, кем являешься сейчас. Ботаник с высоким уровнем интеллекта. 171 единица. И вот весь этот интеллект красным расползается прямо по окну за твоей спиной, м? Осторожнее, Элайджа. Ты сделал мне слишком много зла, чтобы я прощал тебя во второй и в третий раз. Ясно, что деваться ему некуда. Если бы он позвал Хлою, то успел бы лишь открыть рот, потому что уж реакция у Рида всегда была отменной. Нет оружия, нет тревожных кнопок. Да и зачем они двум братьям, решившим побеседовать по душам? Элайджа осознает своё положение. Это ясно по его глазам — он тщетно делает вид, что не мечется взглядом туда-сюда в поисках какого-нибудь выхода, но чтобы выбраться из спальни, ему нужно будет напрямую пройти мимо Гэвина. А Гэвин вооружен… — Так где ты создавал её, братец? — Еще до переезда. В нашем доме. — Где находился наш дом? — Индианаполис, штат Индиана. — Оттуда мы переехали, когда нам было по пятнадцать. Элайджа… — Чикаго. Да, именно Чикаго. Гэвин с удовлетворенным кивком опускает поднятое было оружие. — А штат? — Чт… Иллинойс. Конечно же он. — Я не просил тебя уточнять. Рид понижает голос до шёпота. — Ты должен просто отвечать на мои вопросы, — он возвращается к привычному деловому тону. — Четко и точно. Переспросишь — минус лодыжка. Или мне целиться выше? В колено? — Черт подери, Гэвин, ты сам сходишь с ума. — Я говорил, что мы поменялись местами. Рид улыбается. — Продолжаем, братик, — невозмутимо зевает он. — Времени не так много. Как долго ты руководил компанией до того, как тебя назвали «Человеком века»? — Это было в тридцать третьем году. — Я не спрашивал, в каком году, я спросил как долго ты руководил «Киберлайф» до того момента! Рука машинально вздергивается вверх. Палец на спусковом крючке не дрожит. — Одиннадцать лет, — гораздо тише отвечает Элайджа. — В каком году ты оставил пост генерального директора? — быстрее и жестче спрашивает Рид. — В 2028 году, — Камски, не отрываясь, следит за оружием в его руке. В его глазах отчетливо виден страх ошибиться, и Гэвин не жалеет его, сыплет вопросами и ждет четких ответов… В которых, однако, легко запутаться. — Тебе было?.. — Двадцать семь… Нет, двадцать шесть лет! — Я думал, у создателя андроидов всё должно быть в порядке с памятью и счётом. Ты чуть не лишился колена, знаешь? Ты когда-нибудь лапал свою Хлою? Краска окончательно покидает лицо Элайджи и на мгновение он теряется — видно, что пытается следить за словами и вопросами, но какого человека не будет напрягать направленный на него пистолет полицейским, который стреляет точно в яблочко? — Ты… — он сердито умолкает. — Я жду ответа, Эл. Мне насрать, насколько это бестактный вопрос, и мне насрать на неприкосновенность твоей личной жизни. Или ответишь, или всю жизнь будешь ходить с протезом вместо ноги. Ну! — Нет! — Как долго ты уже не являешься директором «Киберлайф»? — Десять лет. — Почему? — Я… У меня были разногласия с акционерами компании. — Ты когда-нибудь думал сделать из Хлои секс-андроида? — Нет же, нет! — Вызывал себе симпатичного кибер-мальчика из клуба «Рай»? — Никогда. — А вдруг вызывал? Откуда мне знать, что ты делал, пока злился на меня впустую? — Гэвин… Я никогда этого не делал. Нам надо закончить с этим. — Хлоя когда-нибудь делала тебе минет, Элайджа? — Нет… Гэвин смеётся и еще больше щурит глаза. — Ты много раз списывал в школе? — Ни разу. — Что насчет университета? — Я всё сдавал сам. — Какой факультет ты окончил? — Искусственный интеллект. — В каком году? — Гэвин, я… — Отвечай на вопрос! Камски хочет выдохнуть, но вместо этого издает какой-то унизительно булькающий сдавленный звук. — Хорошо, — Рид выдыхает, опуская было пистолет, и снова вдруг направляет его на брата. — Каков твой балл интеллекта? — 171 единица. — В каком году была основана твоя компания? — В 2018 году. — Девичья фамилия нашей матери? — Рид. — Почему именно Рид? — Потому что у её отца фамилия была Рид… — В каком году ты покинул «Киберлайф»? — В 2027… В 2028 году! — Ты почти сказал, что в 2027! Ты собирался солгать! — Нет, я перепутал!.. — Сейчас я прострелю тебе колено. Камски передергивает, и из Гэвина вырывается гневный смешок. — Будь внимательнее, Эл! Имя нашего отца! — Джон… — Ты когда-нибудь занимался сексом со своей кибер-девчонкой?! — Нет! — Ты лизал все её мельчайшие проводки с тириумом? — Нет, я ничего с ней не делал! — В кого ты верил? — Я атеист. — В детстве ты частенько бегал с мамочкой под ручку в церковь! Лжешь! Сейчас я расплескаю всю твою 171 единицу интеллекта по стеклу красным пятном! — Я был ребёнком, сволочь! — в голосе Камски звенят истеричные нотки. — В каком году ты трахнул Хлою в первый раз? — В… Я не делал этого! — Но ты хотел сказать, в каком! Ты снова обманываешь меня, Эл! Последние слова нашей матери? — «Я хочу, чтобы ты заботился о брате»… — Кому они были адресованы?! — М-мне… — Какие цветы ты кладешь ей на могилу? — Белые хризантемы… — Что сказал отец, когда увидел нас в первый раз в одной постели, в детстве? — «Какого черта вы творите, сукины дети?» — Эл? Его трясет. Камски как будто бы наслаждается образовавшейся ненадолго тишиной, устремляет на него немного вопросительный, мутновато-напуганный взгляд, полный непонимания и ужаса? Эта картина столь сладка и приятно мучительна, что Гэвин ощущает легкий жар в низу живота. — Да, Гэв. — Повтори. — «Какого черта вы творите, сукины дети?» Он умолкает тут же, и Рид торжествующе замечает дернувшиеся ко рту руки, но с новой силой обхватывает оружие и палец предупреждающе кладет на спусковой крючок. — Тш-ш-ш, — он смеётся. — Это был вопрос, не так ли? Я расслышал его дважды. — Нет, черт возьми, ты заставил меня!.. — Вопрос, Эл. И еще какой. Я говорил, что будет с тобой, если ты задашь вопрос? Казалось, тот либо хлопнется в обморок, либо кинется разбивать тонкое стекло панорамных окон, чтобы броситься к озеру, прямо в холодную воду. Или что его хватит удар, как бывает с престарелыми людьми. Гэвин поднимается легко, ногой отодвигая в сторону уже ненужное ему, легкое кожаное кресло, и жмет на пусковой крючок. Пуля вгрызается с остервенением в абажур стоявшей на комоде лампы, пуская в воздух пыль и щепки. У Элайджи дергаются плечи. Он медленно поворачивается чуть назад, и Гэвин с удовлетворением слышит звук, напоминающий всхлип. Снова и снова, всё громче и громче. И не совсем ясно, отчего именно. Вот и поговорили по душам. — Если тебе вздумается лезть ко мне снова, Эл… Можешь не сомневаться, в следующий раз эта пуля тебе достанется. Он и без того терпел и ждал слишком долго. Гэвин выходит из спальни. Вода в бассейне кроваво-красная, как и всегда, и он обводит взглядом мелкие-мелкие волны, прежде чем выбраться в маленький холл. Хлоя стоит там. Гэвин отвечает ей на улыбку и проходит в приоткрывшуюся с легким шипением дверь, ведущую на улицу, под белый снег, в вечернюю тьму. Он усаживается в салон своей машины с каким-то клокочущим внутри удовольствием и облегчением, и отъезжает прочь. Вилла, этот мрачный, черный камень, исчезает в зеркале заднего вида, в ворохе кружащихся снежинок. Ему теперь только одна дорога. И Рид очень надеется, что не опоздает. Он, ко всему прочему, всё ещё взволнован, все ещё не верит, что сделал такое с собственным братом, и тем не менее жалости не чувствует. Он гонит вперёд, как будто хочет сбежать от своих воспоминаний. Теперь уже навсегда.

***

Он добирается до дома уже ближе к ночи — уставшим и каким-то опустошенным, с улегшейся постепенно, словно та же снежная буря, радостью. Хоть Гэвин и спал у брата несколько часов, его все равно так и тянет заснуть за рулём — приходится раздавать себе оплеухи, прежде чем он паркуется около дома, и долго ещё сидит в салоне, уложив руки на руль, а поверх устроив голову. Не слышно, как падают белые хлопья, как не слышно поблизости шагов. Вдали, где-то за чередой жилых домов и прочих зданий — мерцающий огнями центр города. Но даже его звуки не долетают сюда. Тихо и мертво. Совсем как если бы он смотрел сквозь окно виллы Камски. Там он тоже ничего не мог рассмотреть, кроме снега, и вслушивался в такую же гулкую, пугавшую его тишину. Молчание. И вот он в своем квартале, но огорчен тем, что не застал здесь Ричарда. Гэвин почему-то уверен, что андроид бы немедленно бросился к его машине — иначе ведь и быть не могло, он заставил жестянку ждать, хотя сам пообещал вернуться с хорошими новостями. Новости есть, а Ричард… Самое главное отсутствует. Последний кусочек этого жутковатого паззла. Другой момент, когда истина уже достигнута. Такой простой, и всё же никак не способный закончиться без всех до последней деталей. Гэвин тянется было к нагрудному карману куртки за телефоном, и тут же вспоминает, что мобильник все ещё находится на работе. Он один, и он как будто бы все ещё потерян. Это ещё один маленький момент. Когда ты выигрываешь все трофеи, и бороться становится не за что. Когда все враги побеждены, и нет больше никого, с кем ты мог бы тягаться. Когда всё кончено, а ты думаешь, в какую сторону тебе двигаться. Вперёд или назад. Во всяком случае, пути назад у него нет. Все, что он может сделать сейчас — зайти в дом и завалиться спать. Вдруг он проснется и обнаружит, что все ещё находится под властью Элайджи. Гэвин опасается, что ему действительно сейчас снится сон, но больше никаких других желаний у него нет. Только едва ощутимая печаль, что Ричарда нет. Он выбирается из машины и медленно идёт к крыльцу, чтобы подняться к двери — ищет ключи, рассеянно похлопывая себя по джинсам, когда глаза натыкаются на высокую тень, прохаживающуюся рядом с домом. Её походка даже чуть нервная, неспокойная, с резкими разворотами туда-сюда. Тень молчит. Гэвин смотрит на неё во все глаза, стирая липнущий к ресницам снег, и негромко, неуверенно зовёт: — Ричард? Фигура останавливается. Почему-то жутко становится, когда она начинает приближаться, и из белоснежной пелены возникает знакомое лицо, чуть хмурое, но сразу же… светлеющее, стоит им встретиться взглядами. Морозец колет щеки, лоб, нос и губы, но Рид не в силах и шагу вперёд сделать. Он молчит. Андроид тоже. И ясно становится, что они оба ничего не скажут. Оба они обойдутся без слов. Такие вещи иначе понять невозможно. Что-то в горле застревает на секунду, приятным таким горячим жаром прокатывается к груди и разливается сладковатым теплом. И всё же оно не даёт ему заговорить. Да Гэвину и не очень-то нужно. Он стоит на месте, терпящий атаки сильнейшего ветра со снегом, и не знает, почему так тяжело, так по-хорошему тяжело выдавить из себя хоть какой-то звук. Наверное, потому что сейчас как никогда нужна тишина.