Дитя Майклсон

Цените тех, с кем можно быть собой… Без масок, недомолвок и амбиций… И берегите их, они вам посланы судьбой… Ведь в вашей жизни их — лишь единицы…

— Алло.       Я стараюсь держать голос ровно, безразлично отвечая на звонок, лёжа на правом боку в своей комнате. Мне страшно, больно и обидно.       Такое ощущение, будто всю радость из жизни выкачали.       Учёные говорят, что есть три типа смерти.       Первая смерть — абстрактная — та, о которой говорят между прочим, спокойно принимают в кино, или новостях. Именно ее не боятся. И если человек заявляет, что смерти не боится, это чаще всего значит, что он сам толком не понимает, о чем говорит. А говорит он по сути о какой-то посторонней к нему идее.       Вторая смерть — телесная — та, которую могут не на шутку бояться. Пугает в данном случае реальное осознание возможных предсмертных мук и последующая неизвестность.       Третья смерть — психологическая — самая трудная для понимания и морального преодоления. Она — истинная проблема, сводимая к потери индивидуальности. Иногда случается при жизни, и приводит к тому, что называют духовным просветлением.       У меня сейчас как раз третий тип. Никакие мысли не радуют, никакой человек не заставляет улыбаться. Мне плохо. Плохо морально.       Я думаю о будущем, пытаюсь его понять и определить, словно заглядываю в реальное потустороннее окно с тревогой и надеждой. Живу с затаенным вопросом на устах "Что дальше?". Я не знаю ответа, но все надеюсь и верю. Это и есть моя психическая опора – ожидания и предвкушения, персональные внутренние танцы с бубном над чашей судьбы. И всякий раз, когда «приметы» сходятся, случается «знамение», и ум заполняется предсказаниями. Вот человек что-то выиграл, прилюдно блеснул, обделал все без запинки – и в душе радость, уму мерещится удачное, светлое будущее. А стоит допустить ошибку, споткнуться, проиграть – и приметы с таким же реализмом рисуют будущую неудачливость.       Я также думаю о надежде.       Надежда дает предвкушение радости и света в «конце туннеля», надежда укрепляет двойственность существования, где мы, словно белки, мчимся в колесе сансары в погоне от боли к счастью. Надежда — древний наркотик, на который конкретно подсажено все человечество. Когда блаженная доза надежды исчерпывается, приходит ломка в лице безнадеги и обреченности. Потеряв надежду, мы подвисаем в жуткой безопорности, словно рухнули в бездну, из которой нет спасения.       На фоне беспросветного отчаяния, когда кажется, что терять больше нечего, в какой-то момент приходит отрешенность и спокойствие. Стена безнадеги чуть трескается, и сквозь тонкую брешь, начинает пробиваться свет недвойственности, намек на холодное, безусловное счастье просветления. Но если безнадега не была тотальной и всеохватывающей, эта космическая промежность захлопывается, безнадега и обреченность растворяются, и снова приходит она. И каждый раз мы цепляемся за надежду, словно за нить спасения в безусловном хаосе бесконечности. Она дает нам «силы», смыслы и стимулы жить, действовать и развиваться.       Каждый день, каждый час, каждое мгновение мы живем надеждой на лучшее. Мы всю свою жизнь бежим за горизонтом счастья, который отдаляется от нас с той же скоростью, с которой мы к нему «приближаемся». Этот бег на месте продолжается до тех пор, пока мы на что-то надеемся. Такова наша человеческая природа, — жить ради несуществующего будущего. Надежда придает нам сил для такой беготни, но отбирает у нас нашу холодную истину.       Человек может не замечать этой непрерывной надежды на «завтра», как рыба не замечает воды. Надежда — это воздух личности, без которого она существовать не может. Мы живем в грезах, непрерывно надеясь, что вот-вот найдем выход из душной комнаты текущей жизненной ситуации. В какой-то момент мы находим этот выход, и пять минут радуемся «свободе». Затем снова приходит надежда, и мы вдруг обнаруживаем, что вошли в очередную душную комнату, в которой правит очередная двойственность надежды и обреченности.       Все достижения, все наши интересы, новые обретения, ожидания, покупки, все-все продиктовано надеждой на лучшее. Мы верим, что после очередной покупки и после очередного достижения, наконец, начнем жить, и жить будем хорошо. Это – голос надежды, бесплодные обещания счастья, которое все никак не наступит, потому что в надежде всегда был лишь намек на счастье, но самого счастья в надежде никогда не было и не будет.       Надеясь на что-то, мы в очередной раз тянем за нить надежды клубок отчаяния, распутав который, вместо обещанного счастья обнаруживаем безнадегу. После этого наступает пауза, ожидание, которое «смерти подобно». И эта пауза длится до тех пор, пока мы в стотысячный раз не хватаемся за очередной клубок надежды. Успешные люди в нашем обществе – это мастера по нахождению таких вот клубков надежды в больших количествах. Они способны вести много дел одновременно – то есть одновременно распутывать множество таких клубков. И в этом есть свой смысл. Когда очередной клубок распознается как пустышка, отчаяние и безнадега компенсируются теми клубками надежды, что еще не распутаны. Они – придают жизни смысла. Таков «срединный» путь успешного человека.       В своей сущности надежда – просто переживание, которое мы воспринимаем как семя, зародыш счастья. Мы быстро привязываемся к надежде, и когда она кончается, испытываем ломку. И безнадегу, и надежду мы в равной степени проецируем на свою жизнь как «реальные» события, забывая, что это – лишь переживания. Это – добровольный самообман. Мы начинаем думать и верить, что наша надежда – это какое-то реальное событие, которое с нами случится само собою. Порой мы словно не понимаем, что события нашей жизни зависят вовсе не от надежды и безнадеги, а от наших «реальных» действий.       Надежда – отличный способ оградить себя от реальных действий и перемен. Если пришла надежда на лучшую жизнь, и вы ощутили ее сладкий вкус, зачем еще что-то делать? Красивые мечты и разговоры о лучшей жизни – превосходный суррогат этой самой красивой и лучшей жизни. Немного помечтал, погрезил и чувствуешь удовлетворение! На сегодня, «дело» сделано. А реальные перемены, зачем они? Это слишком сложно и опасно, ведь можно облажаться – и почувствовать себя неудачником. Гораздо проще оставить все как есть, и продолжать надеяться.       И так может продолжаться пока не станет поздно, пока здоровье не иссякнет, и стены не покроются зеленым мхом.       Порой, надеясь на лучшую жизнь, на самом деле мы ничего менять не хотим. Просто мы очень любим надеяться, мы любим надежду, верим в нее. Нам нравится думать о переменах, о новой жизни. А делать что-то для этих перемен при этом совершенно необязательно.       В конечном итоге какие бы усовершенствования мы в себе ни планировали и ни производили, все они продиктованы надеждой на светлое будущее. А светлое будущее все никак не наступит. Будущее так и остается где-то в будущем, а мы живем в непрерывном «сейчас», защищаясь от истины надеждой на красивую ложь возможного будущего. Истина настоящего момента – чрезвычайно опасна для всех наших надежд. Эта истина – наш экзистенциальный страх смерти, страх личности — раствориться без остатка в безусловной жизни без опор и ограничений. И чтобы избежать этого просветляющего растворения, мы цепляемся за надежду.       О чем вы мечтаете? На что надеетесь? К чему стремитесь? Просветление? Любовь? Деньги? Власть? Престиж? Способности? Все это — надежда, очередной способ убежать от себя, от жизни здесь и сейчас.       Надежда диктует нам странный самообман. Надеяться на избавление от надежды ради лучшей жизни, равносильно желанию – избавиться от всех желаний, равносильно самоубийству с целью как-то «поправить» свою жизнь. Это — погоня от себя, с целью догнать себя же. Никто на самом деле искренне надежду убивать не хочет. А если считает, что говорит об убийстве надежды искренне, то скорей всего не понимает, о чем говорит.       На что же тогда вообще надеяться? Никаких ответов не было и не будет. Мы живем в мире надежды. Здесь все происходит по таким законам. Все мы неуклонно движемся по направлению к выходу из двойственности надежды и безнадеги, попутно впадая во все возможные крайности, чтобы пресытившись ими, «выход» из этих крайностей перестал восприниматься как фатальная, неизбежная безвыходность. А в целом, здесь, в этой жизни все — очень даже ничего. Это говорит голос надежды.       Вот только у меня больше не осталось никакой надежды. Никакого шанса на то, что всё это лишь ошибка.

Просто ошибка.

Недочёт.       Всем людям присуща надежда. Я жила одной лишь надеждой. Надеждой на то, что пойму, почему я такая. Почему я чувствую себя другой. Почему я не могу почувствовать себя неодинокой. Почему не люблю родителей. У меня столько вопросов, оставшихся без ответов. И столько лет я ухватывалась за надежду найти эти самые ответы. Но вряд ли когда-то найду... — Белла, — в трубке раздался голос Эдварда, самого нужного для меня человека в этот момент. По моим щекам снова потекли слёзы, хотя, казалось, что я всё уже выплакала. Так хотелось сейчас прижаться к нему, всё рассказать. И я даже не заметила, как начала всхлипывать. Голос Эдварда тут же стал взволнованным. — Белла, что случилось? Я сейчас приеду и... — Нет, — резко прервала я его, даже забыв на секунду о всех проблемах. Опомнившись, я продолжила чуть более спокойно и мягче. — Не надо. Я... Можно я к вам приеду? — Да, Элис и Эсме будут очень рады. Да и Майклсоны, думаю, будут не против. Я слегка улыбнулась сквозь слёзы, а на глаза попалась зачеркнутая фраза на шкафу, сделанная из ядовито-жёлтых стразов.

Hope Как иронично. Эту фразу я с детства любила писать в самых ненужных местах. Такая же фраза была у меня в медальоне, который, кстати говоря, сейчас валялся где-то в комнате. — Белла? — Да, да. Я сейчас приеду. Кое-что расскажу.       Так и не дав ему что-то сказать, я бросила трубку.

***

— Мне жаль, — услышала я голос Розали, когда присела возле неё на подвесных качелях, которые стояли в их дворе. Её голос, на удивление, прозвучал довольно искренне, а на лице была жалость. — Всё нормально, — улыбнулась я, заламывая пальцы на руках.       Я сама не знала, вру ли или говорю правду. Боль и обида прошла, уступая место злобе. Я была взбешена. Мне столько лет нагло лгали, каждый раз приговаривая, что я самая лучшая родная дочка на свете.       Ха.       Ха, ха и еще раз ха.       Среди всех людей на планете я думала, что Чарли и Рене - чуть ли не последние люди, способные мне лгать и обманывать, тем самым предавая. Они казались мне всегда такими наивными и добрыми, без каких-либо промашек.

В тихом омуте черти водятся. — Не стоит тратить свои нервы на людей, способных на такое, — изрекла я, надевая на свой нос невидимые очки.       Мы с Розали одновременно рассмеялись. Точнее, рассмеялась я, она лишь слегка прыснула. Но даже это она сделала как истинная аристократка. Никогда не перестану удивляться Розали. Её манерам и умению держать лицо. — Мне нравится это в тебе, — неожиданно сказала Розали, смотря на подходящих к нам Майклсонам и остальным Калленам, весело переговаривающихся друг с другом.       Я удивленно посмотрела на неё. — Тебе что-то нравится во мне? — воскликнула я, встав и прижав руки ко рту, делая вид, что я в шоке. — Наверняка, завтра в Форксе будет плюс пятьдесят, а по дороге будут скакать утята на пару с крокодилами.       Все начали смеяться. Хотя, "это", скорее, можно было назвать ржачем пары десятков носорогов. — Вообще-то, я имела в виду то, что ты никогда не бываешь грустной. По крайней мере, я не видела. — произнесла Роуз чуть позже. — Обычные люди чаще всего поддаются печали, хотят, чтобы их жалели. А ты не такая. Ты... Ты просто ты. Ты всегда веселишь друзей, которых у тебя мало и прячешь грусть далеко в себе. На тебя как не посмотришь, так ты счастлива. — О да, — проговорила я, гордо подняв голову. — Я пример для подражания многим людишкам. Смотрите и любуйтесь. Трогать запрещено. Я предмет искусства.       Я снова рассмеялась. Розали попала прямо в точку. Это было так привычно - прятать истинные чувства в себе. Это появилось во мне ещё с малых лет, когда я пошла в школу. Дети во Флориде были очень жестоки. Я была в самом низу пищевой цепи. Всегда одна, без друзей. Надо мной издевались все, кому не лень. Ровно до того момента, как я стала странной. — Малышка Свон хочет искупаться? — приторно сладким голосом говорил Генри — король нашей школы. Я вырывалась из лап его дружков как могла, но всё было бесполезно. И от этого было ещё хуже. — Или, может быть, малышка Свон хочет тату? — продолжил он, доставая из кармана нож.       С этим действием всё для меня потеряло значение. Я лишь видела этот кухонный прибор и самого жестокого в мире человека. Я не хотела этого. Не хотела боли. Мне было так страшно. Я умоляла, просила прекратить, говорила, что никому ничего не скажу. Но всё напрасно.       Этому подростку было плевать на меня. Ему было плевать на то, что мне больно, когда он вырезал слова на моём животе. А я кричала, захлёбываясь в своих слезах, вырывалась. Но я ничего не могла сделать. Ничего. Генри продолжал резать меня.

Ничтожество.       И когда всё это почти закончилось, когда на животе всё было вырезано, я закричала. Истошно закричала, проклиная всё в этом мире. — Я. Ненавижу. Тебя.       И я никогда не смогу понять, почему вдруг всем им стало так плохо, что они стали убивать сами себя. Душить, бить и резать. Почему они вдруг стали умирать, именно когда я этого пожелала. Мысли материальны.       Обнявший меня Эдвард заставил меня вернутся в реальность. — Белла, я скучал, — Эдвард знает, что не надо спрашивать о моём состоянии ничего - это неправильно и даже если спросит, то я солгу. А я объясняла ему, что не хочу врать ему и попросила не спрашивать о моём самочувствии, если он тоже не хочет лжи между нами. Я сильнее прижалась к нему и посмотрела на Майклсонов, а точнее на Никлауса Майклсона. Гибрид оборотня и вампира, первородного вампира, а в добавок еще и учитель по рисованию. Я фыркнула, когда увидела в нём те же самые глаза и ямочки, как у меня. Только у меня волосы светлее, чем у него. А за ним шёл важным видом высокий мужчина с черными волосами и карими глазами. Весь его вид кричал, что он - сама аристократичность. Да еще и преподаёт историю. Неудивительно, если он детализованно знает все события в истории, он ведь сосуществовал с ней, а, может, и помог в развитии. За его спиной показались парочки. В первой паре были мой новый учитель испанского под руку с белокурой девушки с полными губами. Они смотрели друг на друга и между ними прям витали искры страсти и любви. А за ним шли парочка из высокого каштановолосого, я бы даже сказала, парня, ведь на вид ему 19-20, не больше под руку с Давиной. Роман между учителем и ученицей? Странные эти Майклсоны, скажу я вам.       А еще в голове возникают тысячу вопросов про них - зачем они сюда приехали? А как же их город, Новый Орлеан? Или что, теперь они хотят захватить Форкс? У них определенно есть какая-то цель, ведь не оставили бы они тогда тот город, который сами строили с фундамента! Что им тут интересно? Это ведь Форкс! Самый дождливый город штата Вашингтон, или может, самый дождливый городок Штатов! Тут еще и население не большое, да и условия жизни не такие уж и благоприятные - ни торговых центров, ни кинотеатров. И зачем им работать учителями? Им что, понадобилась зарплата учителя средней школы Форкс? Да ни за что я не поверю в это, ни за что!       Так что имеем? Ничего, кроме подозрений и тысячу вопросов. — Белла, Белла ты здесь? — привлек моё внимание маленький эльф по имени Элис, пока я осматривала прибывших. — Здесь, Элис, здесь, — сказала я, не смотря на неё — Что случилось? — наконец-таки я обратила на неё внимание — Я хотела спросить - а ты будешь играть с нами в бейсбол? — звонким голоском пропела коротышка — Да, — коротко ответила я ей       Майклсоны посмотрели на меня, а я кивнула им и направилась к Эсми под руку с Эдвардом — Эдвард, а ты можешь читать их мысли? — спросила я у задумчивого телепата, на что он отрицательно покачал головой — А Джаспер? А он может повлиять на их эмоции? Или прочесть? — Эдвард снова отрицательно покачал головой — То есть? Вы не можете подействовать своими дарами на них тоже? — задала я интересующий меня вопрос — Да, — задумчиво ответил он, а потом остановился и посмотрел сначала на меня, а потом на первородного гибрида. Я тоже повторила его действия, пытаясь понять зачем он так сделал и в голове родились еще тысячу вопросов.       Никлаус Майклсон, или же почти-что-моя-копия, заимствовал цвет моих глаз и ямочки, а также скулы и черты лица. Хотя, учитывая его возраст, тут явно я позаимствовала их. Какого чёрта?       Я покачала головой и стала дальше тянуть Эдварда, но только теперь не к Эсми, а в сторону леса. В этот момент мне вдруг захотелось поделиться своим горем Эдвардом, ведь я осознала, что он - моя слабость. Он единственный самый близкий человек для меня. И как я могла раньше подозревать его в чём-то? Параноик я, не иначе. — Эдвард, — позвала я его, продолжая прислоняться к его боку. Он нежно притянул меня к себе сильнее и спросил: — Да, любимая, — кажется, моё сердце сделало кульбит из-за последних его слов - и как же долго я запрещала себе насладиться этим? Насладиться искренней любовью любимого человека? — Пошли на уединённое место, — совсем не пошло предложила я — Тебе что-то не нравится? — вдруг забеспокоился он — Нет, я просто хочу побыть рядом с тобой, наедине, — опять же без намёка на пошлость, ответила я. Хочется побыть собой рядом с ним и не важно, что это услышали окружающие. Мне без разницы.       Эдвард нежно улыбнулся мне, отчего моё сердце повторно запнулось, и повёл лишь известному ему направлению. Когда мы скрылись за лесом, он подхватил меня и мы быстро умчались. Эта скорость... Она завораживает... Это как полёт в космос, побег от проблем, а я сейчас убегаю от проблем жестоко мира со своим любимым.       Принёс меня Эдвард в луг с дивными цветами. Я даже позволила себе улыбнуться, увидя эту красоту.       Мы расположились на траве и теперь я пристраивалась к его холодным объятиям. Он тоже пытался подстроится под меня и через минуту мы уже мирно лежали на чуть мокрой траве, в окружении цветов различного цвета. Вдруг через облака проник луч света и осветил лицо моего вампира. Его кожа начало переливаться как тысяча алмазов на свету, а я восторженно водить по ней пальцами. Он давал мне возможность изучить каждую клеточку его лица, хоть некоторые мои движения вызывали у него щекотку. Неизвестно, сколько времени я восторгалась этим зрелищем, но потом вспомнила о том, что я хотела сделать. — Раньше я не была такой, — начала я, а он приготовился слушать меня. Я даже не знала, что именно мне хочется ему рассказать. Просто хочу ему открыться полностью, чтобы лишь он знал настоящую меня. — В детстве я была самой обычной девчонкой-сорванкой, которая очень любила играть и веселиться. Я очень любила влипать во всякие там приключения в паре с Теодором, — нервно усмехнулась я, вспомнив про былые времена и тоска по своему младшему брату лишь усилилась. — Соседи удивлялись, смотря как за мной отстаёт Чарли, пока я бегу к качелям и сильно раскачиваюсь, слыша мой смех они оборачивались в мою сторону и улыбались... — я поглубже вздохнула для продолжения — Но в школе всё изменилось... — мне никогда не стать красноречивой, а сейчас эти признания давались мне острой болью на груди и тяжелой плиткой в легких— Там учились жестокие дети, которые унижали меня, били, резали... — последнее слово я прошептала, а нос защипал, в глазах начали появляться слёзы. Эдвард покрепче обнял меня и поцеловал мою макушку, пытаясь не показывать свою ярость по отношениям к тем детям. Он знал, что сейчас он нужен мне. Здесь.       В воспоминания снова вторглись самые различные ситуации избиения, унижения и побоев. Это были не дети, это было точно изверги. — Они схватывали меня и вели к тёмным углам школы и издевались надо мной... Просто так, ради своей забавы! Без причины! — восклицала я, приводя пример несправедливости в этом чёртовом мире — Они столько раз избивали меня, что не будь мой организм таким быстро заживающимся, то на моём теле сейчас красовались бы множество шрамов от ножа и различные синяки... — где-то неподалёку послышался хруст веток — А я молчала... — прошептала я и сглотнула образовавшийся ком в горле, не позволяющий мне нормально, без слёз продолжить свой рассказ — Молча всё терпела, улыбалась Рене и отшучивалась, когда внутри всё невыносимо клокотало от обиды и злости... — я всхлипнула, а тёплый ветер стал щекотать моё лицо, словно успокаивая, говоря держаться. Эдвард стал поглаживать мою спину и ждать. Немного помолчав и уняв свои слёзы, я твердо продолжила: — Я изменилась. Резко и в лучшую для моей репутации сторону. Меня все стали уважать и бояться, я было первой во всём. Никому не позволяла унижать меня, издеваться надо мной. Всегда, когда я вижу какого-нибудь подростка я будто нарочно вспоминаю об этом. Мне всегда кажется, что если я не укажу на его место, в будущем он сделает то же, что и те дети. — Тш-ш-ш, я рядом, я здесь, моя храбрая девочка, — шептал он мне в макушку, отчего я всхлипнула повторно. — Я... — мой голос дрогнул — Я больше не хочу, Эдвард, не хочу! Не хочу чувствовать боль. Я её боюсь, сильно! Мне так больно, что хочется раскрыть легкие и вытащить это сердце— я разрыдалась и стала всхлипывать — Этот мир... Не все такие святые, Эдвард. Некоторым нравится наблюдать за болью других, некоторые любят причинять боль и страдания, не имея на то ни то что право, даже причины! Они даже не заботятся об их чувствах! И я тоже... — добавила мрачно я в конце — Мне нравится причинять другим боль, потому что я виню окружающих за свои чувства, я издеваюсь над окружающими, чтобы они не думали, что я теряю хватку и снова... — по телу разбежались мурашки и я впервые взглянула в его глаза. Они с любовью и сочувствием смотрели на меня — Не хочу, чтобы они снова начали причинять мне боль, — прошептала я и сглотнула ком в горле, а потом начала качать головой, не контролируя себя — Тогда я просто хотела, чтобы родители защищали меня, догадывались о моём состоянии! Хотела, чтобы они обнимали меня и говорили, что всё будет хорошо, что больше меня никто не обидит! Что они защитят меня! — начала истерить я, а Эдвард не давал мне выбраться из его объятий. Дышать стало труднее, а голова разрывалась на части от образов меня в детстве. Ничтожество! - кричали мне все вслед, когда я шла по коридору школы. Во что это она вырядилась? - презрительно смотрели на меня мои одноклассницы. - Эй, ты. Кто тебе давал право смотреть на меня? - оскалился какой-то старшеклассник. - Давайте-ка проучим её парни! - хохотал Генри, хватая меня за куртку. — Но они мне даже не родители... — мрачно добавила я, а потом замолкла. Эдвард только узнал об этом и я давала ему тоже переварить эту информацию — Лгуны... Я считала, что Чарли и Рене - самые святые люди в этом мире. Но как? Как теперь их сравнивать со святыми? Они же обманщики, вруны! Они, наверное, даже не любят меня! — а потом тихо добавила — А я всегда чувствовала, что они мне не родители... Любой родитель почувствовал бы, если его чаду было плохо, но я была одинока, — выложила я все карты на стол — Я не чувствовала к ним такую любовь, которую чувствуют остальные дети при виде своих родителей, — продолжала я. Зубы стучали, кислорода стало не хватать, а боль постепенно покидала меня. Наконец-таки. — Скажи, за что? За что судьба так со мной? Чем я успела нагрешить тогда? За что мне пришлось так страдать, скрыться в себе и становится таким извергом, монстром?— с мольбой на ответ, я посмотрела в его глаза своими мокрыми и стала ждать ответа.       Эдвард поджал губы в тонкую полоску и прижал меня к себе, а потом поцеловал мои глаза и собрал слезы губами. — Любимая, всё будет хорошо. Я всегда буду оберегать тебя, прости за то, что раньше пытался изменить тебя, не зная даже причину. Я люблю тебя и никогда не оставлю, слышишь, никогда! — смотря в мои глаза, произнёс Эдвард те самые слова.       Те самые слова, которые я столько лет хотела услышать.