Дитя Майклсон

      Нет такого понятия, как «пробные семьи». Семья является семьей и не определяется свидетельствами о браке, документами о разводе или об усыновлении. Семья создается в сердцах и единственное время, когда она становится «нулевой», — когда созданные связи в сердце сокращаются. Но, даже ненавидя данные связи, эти люди по-прежнему будут вашей родней, потому что все, что вы ненавидите, всегда будет с вами.             Я заметила, что именно в самых важных для человека понятиях больше всего путаницы. «Любовью» называют всё, что угодно: зависимость, страсть, попытки заткнуть кем-то пустоту в душе. Словом «семья» обозначают абсолютно чужих по духу людей, которые не поддерживают, не дают любви и тепла; а иногда и тех, кто откровенно ненавидит и вспоминает о своих родственниках только когда им что-то надо.       Вот и со словом «дружба» тот же бардак: друзьями называют самых разных людей. Как правило, тех, с кем давно общаются. Но всякое ли длительное общение можно смело назвать дружбой? Все путают качество общения с его количеством. С любым человеком построить дружбу нельзя.       У друзей должно быть что-то общее. И люди часто думают, что на роль этого «общего» отлично подойдут интересы.       Но если двум людям нравится играть в теннис, но один из них считает нормальным воровать чужие мячики и ракетки, а для другого это недопустимо — из этого крепкая дружба не выйдет. Ведь несмотря на общность интересов, ценности у этих людей разные.       Дружба без общих ценностей и взглядов на жизнь нереальна, особенно когда речь идёт о «что такое хорошо и что такое плохо», о том, как человек понимает слова «порядочность» и «ответственность». Это фундамент прочной дружбы.       Конечно, в чём-то мы всегда будем отличаться. Поэтому важно не просто иметь схожие ценности, но ещё и быть в состоянии спокойно относиться к тому, на что смотрим по-разному. Не переделывать, не переубеждать, а позволять другому быть другим.       Для меня дружба своего рода привязанность к человеку. Я никогда не умела дружить. Я умела лишь быть благодарной. Если человек сделал мне что-нибудь хорошее — я ему отплачу. Не из-за того, что мне он нравится или меня к нему тянет. Просто чтобы не думать потом, что я кому-то что-то должна.       Я не умела дружить. Но Каллены меня научили. Научили рассказывать о проблемах, делиться ими, как делают друзья. Они научили меня быть с ними искренней. Они были не такими, как остальные. Каллены были рядом, когда было нужно, пусть я не просила, лишь отталкивала их.       Для меня было очень долгим испытанием доверять им. Просто доверять, а не задумываться о том, расскажут ли они кому-нибудь, прежде, чем ответить на вопрос.       Они это понимали. И приучали меня к тому, что в моей жизни с этих пор будут люди, которые помогут в беде. Они приручали меня, словно дикого волка из не менее дикого леса.       Каллены стали моей второй семьей, несмотря ни на что. Если они рядом — я чувствую какое-то щемящее чувство в груди. Тёплое и приятное. И этого так не хочется терять. Я уже не представляю свою жизнь без них. Не представляю, как буду дышать, если они снова уйдут.       Но с недавних пор в моей жизни также появилась Давина. Она понимала меня. Буквально с полуслова. И это мне нравилось. Клэр никогда не задавала никаких вопросов о том, почему я такая странная. Она просто поддерживала.       Она словно была ещё одной звёздочкой в моей небольшой вселенной, в которой было очень мало мерцающих спутников. Каллены, Теодор, Сэт и Давина. Именно эти люди заставляли меня улыбаться, дышать, жить. Ради них я терпела боли по ночам, стараясь не срываться и не думать о суициде.       Эти люди были на моей зачётной картине. Стоя в рисовальном классе я и не поняла, как вдруг начинала выводить силуэты. Там была я. Одинокая и грустная среди пасмурного неба, среди ливня. А прямо надо мной зонтик, который держал Эдвард, укрывая меня от дождя. Там же были остальные девять звёзд. И от них лилось жёлтое свечение. Как от личных солнышек. Они улыбались мне. Одновременно радостно и поддерживающе.       Эта картина называлась «Моя семья», за которую я получила твёрдую пятёрку.       Никлаус Майклсон долго стоял возле меня, изучая моё произведение искусства. Ему нравилось, очень. Он смотрел на меня с плохо скрываемой гордостью и нежностью, что ввело меня в ступор. — Это прекрасно! Ты молодец! — сказал мне он, улыбаясь — Но позволь спросить. Обычно люди по этой теме рисуют родителей, животных, но ты нарисовала друзей. Почему? — Чарли и Рене вырастили меня, дали мне обучение, еду, одежду. Они… Мои родители, это верно, — с трудом произнесла я эту фразу, сглатывая комок в горле — Но семья, по моему мнению, заключается не в том, кто и что кому дал, а в любви, в верности. Когда мне плохо со мной рядом не они, а мои друзья. Они освещают мне путь в темноте и находятся рядом в трудные часы моей жизни, укрывают меня от несправедливой жизни.       Я горько усмехнулась, всё также смотря в одну точку и не смея поднимать взора на гибрида. — Чарли и Рене были со мной тогда, когда я просила, а этого практически не было. А Каллены и мои сводные братья всегда. Они выслушивали мои истерики, не уходили, когда я прогоняла, помогали во всём. Знаете, я не верю в Бога и подобную ерунду, но разве не грех — назвать семьёй людей, которым я не нужна? — С чего ты решила, что не нужна им? — спросил меня Никлаус, нахмурившись. А потом, спустя мгновение, снисходительно улыбнулся. — Каждый родитель любит своё дитя. Они делают всё для них. — Нет, — твёрдо сказала я — Они не такие. Чарли и Рене. Они любят меня. Точнее, говорят, что любят. Но… это только слова. Иногда мне кажется, что они сами не верят, что говорят, будто пытаются убедить в этом себя из-за чужих слов. Будто кто-то внушил им это, а они всё никак не могут избавиться от этого.       Майклсон внимательно посмотрел на меня, а потом резко обнял, утыкаясь носом мне в макушку. Было странно, когда я не почувствовала отвращения или желания оттолкнуть его. Словно всё было как надо.       Словно я была дома, где меня безумно любят. Его объятия были мне так знакомы, так родны.       Мне вдруг так захотелось разреветься, обнять ещё крепче. Мне захотелось назвать его своим папочкой.

***

— Неправда! — заливисто смеюсь я, идя бок о бок с Давиной и Эдвардом к машинам Калленов и Майклсонов — То есть, не было такого, что ты ошибалась? — ухмыляется Клэр. — Нет, — твердо, тоном обиженного ребёнка, говорю я, задевая её плечом — Ну пошли побыстрее! — ною я. — Ты куда-то торопишься? — спрашивает Давина, слегка уходя влево из-за моего толчка. — Да, я хочу купить по дороге клубнику, — заявляю я, а мои спутники удивляются. — Белла, сейчас только середина мая, вряд ли здесь найдётся клубника, — говорит удивлённо Давина. — Ну тогда я поеду в Сиэтл. Там-то точно найдётся. В любом случае, я хочу клубнику! — упрямо заявляю я, а Эдвард непонимающе смотрит и издаёт короткий смешок.       Чувство тревоги охватывает меня резко, так, что я даже понять не успеваю, что же произошло. Я понимаю, что сейчас случится что-то плохое. Сердце начинает стучать как бешеное, а улыбка спадает с лица. Что ж это такое? — Белла? — встрепенулся Эдвард, ухватывая меня за руку чуть повыше локтя.       Я растерянно смотрю в его лицо, как бы говоря, что сама не понимаю, что не так. — Эй, — кричит Майк Ньютон, подбегая к нам. Он был одним из тех кто до сих пор в школе — Малышка Свон, ты забыла тетрадку по экологии и я…       Я резко оборачиваюсь к нему, впиваясь в него ледяным взглядом. Я перестаю что-либо слушать, в моих ушах словно затычки. Сердце начинает стучать как бешеное, а руки трясутся. Я чувствую небывалую ярость, остановить которую теперь не может никто. Я чувствую, как что-то расползается на моём носе и области вокруг глаз. И я понимаю, что это.       Чёрные вены. Те же самые, что у меня на руке, которые всё расширяются.       Я сжимаю руки в кулаки, стараясь не зарычать, а мои волосы треплет ветер, непонятно откуда взявшийся. Я тяжело вдыхаю и выдыхаю, стараясь успокоиться.       Убей его, он такой же, как и те, что над тобой издевались. Он не заслуживает прощения.       Я слышу, как позади меня что-то начинает взрываться, но я смотрю только на Ньютона, что в полном шоке также смотрит на меня. В мои глаза. В его я могу прочитать великий страх. Я вижу это всё перед тем, как наброситься на него.       Всё происходит словно в тумане и слишком быстро. Я ничего не вижу. Чувствую только жажду мести и кровь. Очень вкусную кровь. Но меня оттаскивают. Я не вижу кто, не понимаю. Но я вдруг поднимаю руку, и этого (не)человека заносит назад. А потом я снова набрасываюсь на Ньютона.

***

      Сквозь сон я чувствую чью-то руку на моей голове, гладившей меня. Слышу чей-то голос, поющую мне колыбельную. А ещё я ощущаю жжение в руках. Очень сильное.       Я открываю глаза, видя перед собой взволнованное лицо Хейли. Но почему она волнуется? — Ох, милая, — говорит она нежным голосом, а я содрогаюсь.       Это тот голос, что рассказывал мне сказку!       В моих глазах начинают скапливаться слёзы. Я чувствую от неё что-то родное из далёкого детства.       Прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, я, не по своей воле, снова засыпаю, но находясь в каком-то бреду. Я слышу отрывки чьих-то разговоров. — Она НАША дочь и останется с нами, вам… —…мы разберёмся с этим… —…когда она очнётся?.. — Что с ней, Фрея? — Клаус, а что если она нас не примет и… — Всё будет хорошо, это просто переутомление… — Трибрид?.. — Хоуп останется с нами… — Она Майклсон. Она справится. После этих слов, над которыми подумать мне не дали, голоса прекратились, а я окончательно провалилась в темноту.