Пойдем по магазинам?

      К середине осени моя совершенно обыкновенная уютная комнатка под самой крышей превратилась в запретную зону для всех, кроме, собственно, меня и Филлипа. Главную опасность представляла мама. Уж точно не отец Филла, потому как даже после помолвки мамы и мистера Фишера они не съехались, пусть и все чаще во время совместных застольев поднимался вопрос: «В каком доме всем нам хотелось бы жить?» Подразумевались не дом Фишеров и не наша квартира над маминой лавкой; в итоге у меня сложилось впечатление, что речь идет о каком-то гипотетическом доме, пока несуществующем вовсе. И такой расклад меня устраивал, ведь абсолютно невозможно было вынести из моей комнаты тайного жильца, коего ни мама, ни ее будущий муж видеть не должны были…       В связи с этим любое времяпрепровождение вне комнаты становилось для меня сплошным стрессом. Расслабиться я мог, только если мать ходила со мной, к примеру, по магазинам, как на прошлой неделе, когда она помогала нам с Филлипом выбрать идентичные парадные костюмы, сидящие на обоих хорошо (и последнее оказалось той еще задачкой). Многочасовое пребывание в школе вообще делало из меня невротика; и как Филлип умудряется не переживать о том, что мать заглянет-таки в комнату, наплевав на мой запрет или, элементарно, позабыв о нем, и наткнется на тихого соседушку?.. Я думал об этом постоянно, порой мне снились кошмары — столь реалистичные, что, проснувшись, я ненавидел себя за недальновидность, сверля глазами двускатный потолок. Разумеется, я запирал дверь в комнату, но у матери был свой ключ — на случай, если что-то пойдет не так и я застряну по ту сторону двери либо упаду там в обморок; как она сказала однажды в шутку: «Если ты втихаря начнешь разлагаться у себя на кровати, мне надо будет избавиться от тела до того, как запашок заполнит торговый зал!» И отчасти я был с ней согласен, однако спокойнее от этого не становилось…

***

      — Нам сюда, — выдернул меня из тревожных размышлений Филлип и потянул за рукав легкой куртки к одноэтажному кирпичному магазинчику, глядящему широкими окнами на полицейский участок через дорогу. Полезно иметь такого соседа: ни один правонарушитель не рискнет грабить магазин под такой «крышей», даже школьное хулиганье побаивалось тут подворовывать. Переступив порог, Филлип придержал для меня стеклянную дверь и приветливо улыбнулся ухоженному старику за прилавком: — Добрый день, мистер Робертс!       — Добрый, Филлип, — кивнул тот и вписал еще одно слово в кроссворд.       И так всегда по время прогулок: кажется, Филлип знает всех взрослых, и они все поголовно знают его. Разве что с женщинами он здоровается все еще скованно, но после близкого знакомства с моей мамой Филлу стало куда проще вести со «слабым» полом беседы. Понятное дело, Филлип прожил в этом захолустье всю жизнь, но я в большом городе тоже, однако не знал имен даже нескольких соседей; периодически мог узнать лицо того или иного жильца, столкнувшись с ним в лифте или у почтовых ячеек нашего многоквартирного дома, но не более того. Надо думать, в этом и кроется основное отличие городишек от крупных городов: здесь, в кольце лесов, улочки кажутся меньше.       Мы миновали полки с закусками, прошли мимо стеллажа с контактными линзами и лекарствами и остановились у стойки, режущей глаз безвкусными открытками, переливающимися ленточками и бантами.       — Нужно покупать открытку, как думаешь? — оглянулся Филл. В его широко распахнутых карих глазах пульсировала никогда не дремлющая неуверенность. — Все-таки праздник… Останется память…       — Наш подарок будет этой самой памятью, — возразил я, разглядывая выдернутую из общей кипы открытку. На оформленном под письмо тонком картоне значилось: «Поздравляю! Ты станешь папой!» — ничего себе сюрприз! Кому вообще пришла в голову идея рассказывать о залете в открытке?       — Тогда только это? — кивнул Филлип в сторону упаковочных лент. — Какой цвет брать?..       — Серебряный. Торжественно и стильно. Отмотай побольше: не имею понятия, как вообще мы будем опоясывать лентой тихоню…       — Ты дал ему имя? — лучезарно улыбнулся Филлип, и я уткнулся в другую открытку, лишь бы побороть довольный треск костерка в груди.       В моей руке оказалось цветастое поздравление с десятым днем рождения для девочки:

«Становися только краше! Будешь гордостью папаши!»

      Чего, бл*ть?.. Я как будто в Зазеркалье переехал!.. Но, признаться, у меня появился соблазн оторвать сторону со «стихом» и приберечь для дня рождения Филлипа — вот смеху-то будет!       Улыбка растекалась по моим губам и прежде, чем Филл отвел взор от отмеренной серебряной ленты, я сунул «сокровище» в море прочих открыток: вряд ли ее кто-то купит в ближайшее время, а я, пожалуй, вернусь сюда без Филла…       — Нам ведь нужно еще что-то, на чем «тихоню» можно будет вывезти, — без толики издевки произнес Филлип. — На садовой тележке вряд ли удастся это сделать… Может, купить деревянный поддон и приделать к нему колесики?..       — По нашей-то лестнице да на колесиках, — саркастично кивнул я, и Филлип, представив возможную катастрофу, хихикнул и направился с ленточкой к кассе. По пути я полез за бумажником, но Филлип остановил мою руку:       — Мы разделили стоимость подарка, а уж ленточка с меня. Ты внес лепту, ухаживая за «тихоней».       Видит Бог, это было непросто, особенно избавляться от овальных красных ягод, усеивающих пол: каждая маленькая дрянь старалась укрыться от меня под мебелью или среди вещей. Если б мать нашла хоть одну, вся наша с Филлипом затея потерпела бы крах, так что я ссыпал горсти ягод в рюкзак и тайком выкидывал по дороге в школу. Но будущая (надеюсь, положительная) реакция мамы и мистера Фишера стоит потраченных усилий. Господи, хоть бы им понравилось по-настоящему… Больше всего я боялся увидеть выражение лица родителя, который обязан восхищаться кривой уродливой бесполезной поделкой из макарон, подаренной ему чадом: «О, какая красота! Ты такой молодец! Так талантливо!» — пока в голове: «Может, стоит протестировать его на наличие отсталости?..»       — Давай еще и бант возьмем… — поморщился я. Мало ли поможет…

***

      В материну лавку мы заходили с осторожностью ниндзя или киношных шпионов! Крались на цыпочках к лестнице, прислушивались к каждому звуку. Преодолев половину ступеней, мы поняли, что мамы нет дома: наверняка, отправилась к мистеру Фишеру. Так что мы взлетели на верхний этаж как слоны и хлопнули дверью — аж звякнули оконные стекла!       Все мои вещи подпирали чердачные стены, потесненные временным питомцем, занявшим середину и без того небольшой комнаты. Под мансардным окном он ежедневно впитывал солнце, отчего теперь его макушка практически упиралась в скат потолка. Редкие ягоды совершенно терялись на фоне красных, рыжих, золотых переливов листвы. Казалось, вместо питательных соков во всякой веточке, во всяком листочке циркулировали масляные краски, яркие — живые! Из громоздкого кашпо вверх тянулся тонкий ствол, распадался на три высоких ветви, увенчанных невесомой фатой осенней листвы. В центре моей комнаты словно застыло волшебное пламя, периодически роняющее на пол алые угли.       — Если вспомнить, каким мы его купили, — вымолвил Филлип, прикованный взглядом к растению, — неплохо он вымахал…       — И весит будь здоров. — Тяжело вздохнув, как и каждый раз, когда в голову лезли фантазии о том, как мы будем тащить это дитятко, я подошел к молодому дереву и указал на заполненную сырой землей кадку. — Вытолкнуть из комнаты мы его еще сможем, если верхушка в дверной проем пролезет, но по лестнице его надо спускать на руках, а вдвоем мы точно не справимся.       — И что же ты предлагаешь?.. — спросил Филлип, нервно накручивая ленту на пальцы.       — Если мы будем медлить, как наши родители, комнату у меня «отожмет» дерево и вытащить его наружу можно будет только по кускам — так себе подарок на свадьбу получится: держите, дорогие родители, поленья для костра!.. Подарим сейчас.       Филл смотрел на меня растерянно — невозможность следовать плану выбила его из колеи. Сколько раз, лежа у меня на кровати поверх покрывала, мы говорили о том, как в день свадьбы перетащим цветущий кизил во двор дома мистера Фишера (потому как у нас никакого двора нет и в помине) и представим изумленным родителям грандиозный подарок, полный символизма и их личной романтики. Вот только мы не подумали о том, что усыпанным белоснежными четырехлепестковыми цветками, точно свадебное платье узорами, кизил бывает только весной, а если бракосочетание мамы и мистера Фишера перенесется на самый конец осени или зиму, дерево вообще превратится в причудливую конструкцию из голых черных веток?.. Сейчас, пока листва горит подобно закатному небу, представлять дерево родителям самое время. Не то мы в конец опоздаем…       Филлип умчался на поиски своего отца и моей мамы, я же подмел пол вокруг кизила и накинул тугие кольца серебряной ленточки на ствол и кашпо. Клей под подарочным бантом высох, наверное, еще лет пять назад, так что пришлось прилепить его прозрачным скотчем. К шершавой поверхности кадки скотч отказывался цепляться — на нервах меня не слушались пальцы, скотч постоянно клеился к коже, и в итоге я вырвал приличное количество волос с запястья и тыльной стороны ладони, пока не догадался приложить концы скотча к подарочной ленте. Наконец, бант относительно прочно сидел поверх кашпо, и через минуту-другую моих волнительных метаний на лестнице стали громче шаги и в дверь постучал Филл.       — У тебя все готово? — выкрикнул он.       — Да, заходите!       Первым порог переступил Филлип, бледный как перед экзаменом. Следом за ним под руку вошли его отец и моя мама: он влюбленными глазами смотрел на нее, она же улыбчиво вещала:       — …рановато для сюрпризов, если повод тот, о котором я думаю, но…       Узнать, что ж это за «но» такое, нам было не суждено: мама замерла с распахнутым ртом, а глаза ее стали больше, чем очки мистера Фишера. Тот в свою очередь удивился сперва выражению лица невесты — и только потом перевел взгляд на дерево, будто выросшее прямо из пола. Мать прижала ладони к губам, глухо в них рассмеялась. Мистер Фишер беззвучно выдохнул восторженное «Ух ты…», снял и протер краем рубашки очки, точно дерево привиделось ему из-за грязи на линзе.       — Поздравляем вас обоих с предстоящей свадьбой, — сказал я, для храбрости сжав руку Филлипа. — В качестве дополнительного подарка мы посадим это дерево для вас, и ежегодным цветением оно будет напоминать вам о том, какое огромное счастье вы нашли друг в друге. Вот только вынести из комнаты мы его сами не сможем… Оно не всегда будет таким! — затараторил я, боясь осознать, нравится ли маме подарок. — Весной появятся белые цветы, потом станут розо…       Мать сгребла нас с Филлипом в охапку и крепко прижала к груди, так что обдуманный ночами монолог я закончил хриплым кашлем.       — Какие вы оба замечательные, — просмеялась мама со слезами на глазах. — Ну вот, растрогалась как школьница… — Громко всхлипывая, она целовала по очереди наши с Филлом макушки и гладила по волосам. Из-за ее плеча одним глазком я видел мистера Фишера, задравшего голову перед огненным деревом. Его взгляд бродил с листка на листок, как если бы в каждом он видел поразительный драгоценный камень и желал запечатлеть в своей памяти на всю жизнь.       — Это… потрясающе… — очарованно проронил он.       Ни в его голосе, ни в реакции мамы я не нашел ни следа фальши, как бы ни старался мой пессимизм, и обнял мать в ответ, счастливо улыбнувшись в ее свитер. На ее спине мои пальцы случайно коснулись пальцев Филла, также ответившего нежностью будущей мачехе, и я ободряюще накрыл его руку своей.       Всхлипнув в последний раз, мама взъерошила нам с Филлипом волосы и отошла на широкий шаг назад, к жениху.       — У нас для вас двоих тоже есть подарок, — сердечно улыбнулась она, положив голову на плечо мистера Фишера. — Вы только не подумайте чего… В общем, Дилан, мы переезжаем отсюда в ближайшее время, но я не хочу отказываться от магазина, как и позволять кому-то чужому жить над ним, поэтому основной дом для всех нас будет там, — ткнула она большим пальцем сквозь стены и улицы, в сторону дома Фишеров, надо полагать, — но — если вам с Филлипом будет это интересно! Никто никого не выгоняет! — комнаты здесь будут пустовать, так что, в принципе, вы можете жить в этом доме, когда душа потребует взрослой жизни и независимости…       Мистер Фишер погладил ее по руке, таким образом подписываясь под каждым словом, но смотреть на меня ему было по-прежнему неловко — с того самого дня, как мама рассказала ему о нашей с Филлипом ситуации.       — Это… ух ты! — рассмеялся Филл и глазами наисчастливейшего щенка в мире уставился на меня. Его губы очертили слово «вместе», но стыдливость сожрала весь звук, так что он вспыхнул аки маков цвет, безмолвно кивнул на дверь и, сутулясь, унесся прочь!       — Мам… еще жирнее ты не могла намекнуть?       — Я уже сама поняла, — обмолвилась она, выходя на лестницу. — Мышонок, постой…       В комнате нас осталось трое: я, мистер Фишер и кизил. Увы, неловкости избежало только дерево… Мой будущий отчим поправил очки, не отрываясь от яркой листвы.       — Втроем вынесем, не невыполнимая задача… — отстраненно начал он.       — Вы злитесь? — в лоб спросил я, и его губы дрогнули. — За то, что мы с Филлипом — пара.       — Не скрою, Дилан, это нелегкая для меня новость, но… — Он развел руками, и в этом жесте я углядел мать: чем больше времени они проводят вместе, тем большее перенимают друг у друга. Мы с Филлом, конечно же, тоже. — Филлип светится весь, когда рядом с тобой; широко улыбается, говоря о тебе дома. Пусть уж лучше будет так, чем как до вашего переезда: не хочу больше видеть его несчастным и запуганным… — Мистер Фишер подступил ко мне и по-отцовски потрепал по плечу. — Идем, найдем его и твою маму. Посадим дерево сегодня — отличный день для начала совместной жизни.