Пойдем по магазинам?

      Время — настоящее испытание для любого чувства, если нет возможности выражать его открыто, с той непомерной страстью, что рвется наружу при звуках любимого голоса; при взгляде глаза в глаза, коему не суждено положить начало близости более пылкой и интимной; при осторожном, столь желанном прикосновении, дающем понять гораздо больше, нежели просто слова…       Томно вздохнув, я зажал пальцами собственную кисть, дабы перекрыть телесное воспоминание о тепле темной кожи Адисы: во время глубокой дремы в личном самолете он схватил меня за руку, сам того не заметив, не проснувшись, а я что тогда, несколько часов назад, не мог справиться с ускорившимися ударами сердца, что сейчас дышал чересчур медленно и глубоко…       В попытке привести мысли в порядок я откинулся на спинку. В черном салоне просторного авто было прохладно; золотой свет, заливающий улицы города, не проникал сюда сквозь тонированные окна, и за снующими туда-сюда чернокожими людьми, привычными к отражающим солнце стеклянным многоэтажкам бизнес-района, я наблюдал словно через портал в другой мир — мир, что за минувшие два года стал мне родным домом. Я ослабил бледно-фиолетовый галстук, но не он давил мне на горло, а всплывающие в памяти сны — практически всегда об Адисе…       Во внутреннем кармане легкого пиджака ожил телефон, и я с несдерживаемой улыбкой достал мобильный, принял видеозвонок. Дорогое сердцу лицо было уставшим, как и после всякого долгого перелета. Кожа под глазами Адисы потемнела и потяжелела, сделав темно-карие глаза в разы выразительнее, однако также, к сожалению, подчеркнув и измотанность их владельца. Сказочно длинные волосы разметались по спинке офисного кресла, больше похожего на комфортабельный футуристичный трон, какой Адиса с его статью и богатством, признаться, заслуживает.       — И на что же променял заботу обо мне мой незаменимый личный секретарь? — чуть приподнял он брови.       — Это много времени не займет — я скоро вернусь.       — Зубери с тобой?       — Конечно, именно он сейчас за рулем.       — Пусть сопровождает тебя, куда б ты ни пошел. В конце концов, это — его работа. Я не буду спрашивать у него, где вы были, если желаешь сохранить дела в тайне.       — Спасибо, — тепло улыбнулся я телефону, и Адиса искренне отразил мою эмоцию, как делает всегда.       — За что?       — За уважение, доверие, заботу…       Он склонил голову к левому плечу, потянулся в кресле, точно собирался ложиться спать. В каждом вдохе Адисы, в каждом движении, в каждом слове проглядывал комфорт — разливающееся на душе спокойствие, что испытываю и я в его обществе.       — Возвращайся скорее: есть разговор… И будь осторожен.       — Ты тоже.       В горле застряла сердечная фраза, рвущаяся наружу, но сдерживаемая моей личной моралью… Я спрятал погасший телефон в карман, сплел пальцы поверх брюк. Потирая одной рукой вторую, я по привычке представлял вместо нее руку Адисы. Только эта фантазия и помогает засыпать ночью уже второй год…       — Подъезжаем, — доложил с водительского места Зубери. Со своего кресла я видел только часть его побритой налысо головы и могучей спины, спрятанной под бронежилетом, белой сорочкой и черным пиджаком.       Высокий, широкоплечий, ответственный, немногословный; с этим телохранителем я чувствовал себя в безопасности и был чрезвычайно рад, что Адиса меньше волнуется за меня. Разумеется, благодаря кропотливому труду, использованию международных связей и невероятно большому капиталу Адисы, всеобщее отношение к русалкам ныне разительно отличается от тех обезличивающих, обесчеловечиваюших нас предрассудков, от которых пострадал я и потерял все, что имел с детских лет… Социальные программы защищают мне подобных; в обществе крепчает толерантное отношение к нам. Но лично я всегда буду под ударом, ведь многочисленные враги Адисы, противники его успешных попыток посеять в как можно большем количестве стран зерна равенства людей и русалок, будут стремиться отомстить ему, ранить как можно глубже. Посему в опасности я, присутствующий рядом с Адисой двадцать четыре на семь, его мать и жена… Бывшая жена — не выдержавшая постоянного стресса, и ее можно понять: когда на тебя направлено столько посторонних взглядов, приходится беспокоиться не только о себе, но и обо всех дорогих людях…       Автомобиль остановился у небольшой лавчонки, соседствующей с уютными книжными магазинами. Зубери покинул салон первым, оббежал машину так быстро, как ему позволяла комплекция, и открыл для меня дверь. Вместе с телохранителем я преодолел узкую полосу солнца и скрылся в тени хорошо знакомой лавки. Здесь было бы просторно и светло, если б не лабиринты из полок, на которых покоились статуэтки людей с нереалистично большими и вытянутыми вертикально головами, внушающие тревогу маски зверолюдей и беспокоящие в не меньшей степени маски умерших — наподобие погребальных, со склеенными самой Смертью веками… В статуэтках животных оные узнавались лишь из-за скупых на слова табличек; все пропорции были искривлены, оставлены только контуры, а плоть зверей словно выбросили прочь, чтобы в результате получился пугающий образ, запечатлевший то или иное тотемное животное. Так же, как и Адису, меня захватило искусство этих мест, но не сказал бы, что оно мне нравится: его достоинства — оригинальность, эстетическая красота и способность всколыхнуть эмоции на глубинном уровне, куда ниже понимания и мыслей. Однако я не имею ни малейшего желания глядеть на подобное творение хоть сколько-нибудь долго; то же касается и европейских религиозных картин, наполненных страданиями и жестокостью…       Зубери следовал за мной точно тень, прикрывал с боков руками, как если бы в любой момент статуэтки и маски могли на нас напасть. Так мы дошли до длинного прилавка. Я трижды позвонил в малюсенький, но звонкий колокольчик, и из соседней комнаты донеслась хриплая просьба подождать минутку. Это время я потратил на разглаживание складок помявшейся бумаги с информацией о заказе и произведенной оплате. Наконец, в основной зал через гремящую деревянную шторку прошел медлительный старик с курчавым серебром на висках и затылке.       — Приветствую, — доброжелательно кивнул ему я, но он без лишних слов потянулся к бумаге. Приложив к глазам очки, он изучил всю необходимую информацию и проворчал, удаляясь вместе с бумагой:       — Жены заказ, значит…       Очевидно, сегодня его столь же великовозрастной супруги в лавке не оказалось. Живая, улыбчивая, она не только с радостью согласилась выполнить весьма необычный заказ, но и выразила полную поддержку русалок, как только узнала, в чем дело; первоначально-то она сочла меня очередным браконьером — была немногословна, сурова, даже зла.       В ожидании возвращения владельца лавки я осматривал этнический товар (ту его часть, что не загораживал похожий на скалу Зубери). Хотелось позвонить Адисе, чтобы хотя бы при помощи технологий провести время с ним за таким обычным, но милым занятием, как совместные покупки… Но ни в коем случае нельзя позволять ему увидеть эту лавку, иначе скупит все для личной коллекции! Не сказать, что коллекционирование предметов искусства так уж увлекает Адису. По-моему, этим дорогостоящим хобби он старается заполнить пустоту, с коей я борюсь фантазиями и сочащимися невыраженной любовью снами… С момента свадьбы Адисы мы не касались друг друга так, как желали. Но вот брак расторгнут — это ведь все изменит?.. Пожалуйста, пусть будет так…       Деревяшки затрещали; я вздрогнул, застигнутый шумом шторы врасплох. Старик вручил мне небольшой сверток, остался за прилавком — отстраненно поглядывал на дальнюю стену, пока я украдкой распаковывал заказ, дабы удостовериться в отсутствии брака. Все было в порядке: настоящий мастер своего дела, жена владельца лавки сделала все в точности, как я представлял! — и со счастливой улыбкой я запаковал заказ, попрощался со стариком и в сопровождении Зубери отправился на выход.

***

      Внушительные двери кабинета Адисы я открывал беззвучно, крался, страшась потревожить его сон, если измотанный перелетом, грудой забот и работой Адиса уснул-таки в офисном кресле. Но человек, на котором замкнулся весь мой мир, встретил меня удовлетворенной полуулыбкой, погасил монитор и откинулся на пружинистую спинку. Глупо пряча за спиной малюсенькую коробку, обернутую простой бежевой бумагой, я прошел к большому рабочему столу и обошел его — остановился перед начальником как солдат перед генералом. Адиса сузил глаза, за мгновение изучив мою позу, сложил руки на груди, смяв свободные кремовые одежды: в таких нарядах он всегда чувствовал себя лучше, чем в стискивающих тело деловых костюмах.       — И что же ты принес? — обласкал мой слух медовый голос.       Я протянул подарок, и Адиса с непосредственностью ребенка принялся разрывать хрустящую оберточную бумагу. Ее обрывки падали на стол, и вскоре в пальцах Адисы находилась уже обнаженная коробка. Правая рука легла на крышку; внезапно Адиса остановился и поднял на меня глаза.       — Решил утешить меня из-за развода?..       Мой потяжелевший от десятка волнений взор метнулся к следу от кольца на голом безымянном пальце Адисы.       — Скорее… захотел поздравить…       Ответ пришелся Адисе по душе, и он резко поднял крышку!..       Внутри, на жестком материале, покрытом иссиня-черным шелком, лежал каплевидный кулон из прозрачной смолы. Осторожно Адиса поднял его за тончайшую цепочку, и свет из огромных — от пола до потолка — окон заиграл радужными бликами на живом золоте, застывшем в смоле. Бриллиантовым блеском переливалась крупная чешуйка с русалочьего хвоста…       Адиса держал кулон на ладони, смотрел на него как зачарованный. Полные губы, к которым постоянно спускался мой взгляд, были не сомкнуты, но лишь через несколько долгих секунд уста Адисы покинули слова.       — Это же твое, да?..       — Да… Мне сложно объяснить, почему я решил сделать именно такой подарок… — замялся я, уколовшись неловкостью. — Я так давно не принимал ту форму при тебе, что ты, наверное, забыл, как выглядит мой хвост, а тебе моя чешуя, мне показалось, нравится!..       Сильные горячие руки неожиданно обняли меня, и я в тот же миг оборвал поток бессвязных оправданий, поддался телесному велению Адисы и в его объятиях опустился в кресло, замер у него на коленях, прижатый грудью к груди…       — Я хотел, чтобы частичка меня всегда была с тобой… — тоскливо признался я в его крепкое плечо. — Такой кулон будет только у тебя — у одного тебя на всем белом свете… как и сам я…       — Te amo, — услышал я пламенный ответ, отозвавшийся мурашками на моей коже и легкой дрожью в руках и ногах.       — Не совсем верно, — смущенно улыбнулся я, по-прежнему прижимаясь к Адисе всем телом. — «Te quiero» подошло бы больше, оно употребляется в быту. «Te amo» — иная любовь: песенная, книжная, сказочная — вечная…       — Именно поэтому, — прошептал Адиса, и его ладонь медленно спустилась по моей спине, задела каждый оголенный нерв… — Именно поэтому — te amo…       Отстранившись и разъединив тем самым биения наших сердец, я бережно надел на Адису кулон, спрятал его под одежду: чтобы не был достоянием посторонних глаз, как и чувства, испытываемые нами друг к другу; чтоб касался кожи Адисы, когда я не могу… Убрать руку с его груди я не сумел себя заставить. Воспламеняющаяся кровь билась в середку моей ладони, принималась чувственно пульсировать и в моем теле тоже. Задыхаясь от мучительного томления, мы лобызали губы друг друга, давали волю языкам, невинно проникали пальцами под ткани ради жара такой родной кожи…       — Если кольцо, надетое на свадьбе, дает власть над другим человеком, — хрипло заговорил Адиса, так толком и не восстановив дыхание, — та же сила должна распространяться и на прочие украшения. Ты застегнул на моей шее цепочку кулона, последовал поцелуй — обряд завершен.       — Пока еще нет… — выдохнул я, неосознанно облизал и без того уже влажные губы. — Первая брачная ночь…       — Что ж, — согласился Адиса, и лицо его озарил свет внутреннего солнца, — мы сможем потерпеть и до ночи…