Скрипка для дьявола

- Правды? – сдвинув брови на переносице, переспросил я, напрягаясь. Лоран слегка пугал меня. Это уже был не просто порочный взбалмошный дух. В поведении появилось нечто властное, словно проявилась сила и мощь, раньше тщательно скрытые от посторонних глаз. - Именно, - подтвердил он, - Я расскажу тебе, вернее... я позволю рассказать Лорану – его так называемой светлой стороне, которую ты так любишь; всю вожделенную тобой правду, мой милый исследователь (лишь вам, разумеется, после он вновь станет нем, как рыба, ибо я не могу подвергнуть опасности своё физическое тело). Прежде чем уйти. - Никуда ты не пойдёшь! Ты знаешь, как его освободить?! Знаешь, как снять эти блоки?! – накинулся я на него с вопросами. Не может быть, он всё знал и молчал! Он даже не пытался помочь Лорану привести себя в норму! Монстр, как мне показалось, удивлённо прищурился, с улыбкой приподняв одну бровь: - Вы удивляете меня, мой возлюбленный наставник. Вы знаете куда больше, чем думаете. Вы знали, что Лоран не просто выживший из ума мальчишка, а закодированный от разбалтывания секретной информации дурачок? - Да, - ответил я. - Ты крайне самоуверен, раз думаешь, что это понятно одному тебе. Кто это сделал? Кто сотворил это с Лораном? Кто разделил вас? В тёмных глазах Монстра появилось уже явное изумление. - Так вы и до этого докопались? Из вас вышел бы неплохой учёный, сеньор Романо. Или констебль [1]. Да, нас именно разделили. Кстати, вы знаете, из какой ловушки я вас только что увёл и почему вы до сих пор живы? - Ну? - «Орден высшего сословия» - ни что иное, как крупнейшее в мире сатанистское братство приверженцев Люцифера из высших слоёв общества, которое возглавляю я, и одновременно не имею в нём никаких прав. - Что?.. - мне показалось, что от изумления у меня отнялся язык. Я ожидал чего угодно, но не этого. Шестнадцатилетний хрупкий юноша, почти ребёнок, сидящий передо мной – хозяин настоящего земного Ада?! - Быть не может...- вырвалось у меня. Монстр очаровательно рассмеялся: - О, не заставляйте меня дырявить себя кинжалом, чтобы, лишь вложив палец в мои раны, вы поверили мне [2]. Мне нет нужды вам лгать. Я – второй после того, кому поклоняются все эти идиоты в красных плащах. Включая первосвященника. - Но... как ты туда попал?! Монстр скроил капризную гримасу: - О, этим я себя утруждать не собираюсь. Вам всё расскажет наш миленький святой Лоран. Не смею лишать его этого удовольствия, ведь с того самого дня, как вы меня обнаружили, он только и делает, что пытается всеми силами рассказать вам правду, ведь вы ему так небезразличны... - Как и тебе, - с лёгким вызовом парировал я, - Ты не лучше его. - Хм... Не стоит неразумно полагать, что я потерял голову, если я вас не убил и мне пришлась по вкусу ваша манера заниматься любовью. Отнюдь нет, - усмехнулся он, хотя, как мне показалось, досада в горящих неопределённым блеском глазах появилась. – Не скройся мы сейчас, нас бы поймали и глупенький наивный Лоран непременно своим поведением выдал своё отношение к вам, а сей аспект, ой, как не пошёл бы вам на пользу. Эти джентльмены очень прозорливы и искушённы, несмотря на своё отсталое средневековое мировоззрение. Вас бы пытали, а если бы вырвали признание в том, что это тело принадлежало вам – хоть раз, хоть на минуту, то вы бы были мертвы. Ибо оракул может принадлежать только высшему господину, венцу преклонения подданных, а именно тому, кого называют Сатаной, Денницей, Люцифером, Мефистофелем, Аваддоном, Аполлионом, Ангелом Бездны... количество имён неисчислимо. Сущность Князя Тьмы не войдёт в тело, осквернённое жалким человеком... - он помолчал, а после добавил: - Так они считают. - То есть? – не понял я, - Значит, всё может быть совсем не так? - Именно, - ухмыльнулся тот. - Эти люди столь же глупы, сколь умны – а среди них, поверьте, есть гениальные учёные в сфере метафизики и оккультизма, а также всего того, что касается психики человеческой; но всё то, чему они поклоняются – лишь воздушные замки, построенные на крови и смертях других людей, не более того. - То есть, ты – не Люцифер? – расширил глаза я. Острая как нож и одновременно соблазнительная улыбка скользнула по иконописным губам юноши. - Конечно нет. Лоран же говорил вам, что я – это тёмная сторона его сущности. Как вы говорили - чертёнок, не более того. Я отнюдь не являюсь оракулом, телом, в которое по столь идеальной теории вселяется Дьявол. Я Дьявол земной, внутренний - если меня можно так назвать, тот, который сидит в каждом из людей. И у каждого такой отдельный и неповторимый, с чертами характера и привычками хозяина-человека. Мелкая сошка, не более. Психическая сторона личности. - Получается, их теория – это ничто? Лишь идеализированный бред сумасшедших? – воскликнул я, чувствуя, как меня начинает пробивать нервный, истеричный смех. Да что, чёрт возьми, творится вокруг меня?! Где сон, а где реальность?! - И да, и нет, - подперев голову рукой, затянутой в кожаную перчатку, протянул Лоран. - Их теория, может, и не ошибочна, но вот только я этого знать не могу, поскольку, когда меня посвящали в оракулы, я уже был непригоден и осквернён человеком. Это было скрыто и никто до сих пор не знает об этом, иначе меня бы давно убили. Но я не думаю, что сам Дьявол – противоположность Богу и столь же значимая во Вселенной духовная сила - снизойдёт до явления кучке мелочных смертных по первому их зову. На мой взгляд, это суеверия, не более. Эти глупцы способны лишь извлекать тёмную личность человека наружу, и, ошибочно считая её проявлением высшей силы, поклоняться ей, облачаясь в кровь и смерть, как иные облачаются в шелка и бархат. Не более. – закончив, он застыл, не моргая глядя на меня со своего конца экипажа. - Но тот день в подворотне... - медленно, тщательно подбирая слова, начал я, - и до этого, все три года. Зачем ты убивал людей, вырывал их сердца и... ел? - Поедание человеческого сердца дьяволом – ритуал глубоко символический в нашем братстве. Во-первых, это символизирует овладение сердцами людей Люцифером с его доктринами и верой, а во-вторых, это, по их убеждениям, делало бы его сильнее. Своеобразная жертва. Ведь, когда в меня «вселяется Мефистофель», я становлюсь им – во плоти и крови - и при помощи своего материального тела помогаю ему добыть ту единственную признаваемую им земную пищу – человеческое сердце. Орган, от которого решающе зависит жизнь и радость самого высокоразвитого существа на земле – человека. Орган, который связан с душой, что может испытывать грусть, страдание, счастье, боль. Который хранит в себе главное оружие Бога – любовь. Именно это оружие он и уничтожает. - Но ты мог и не делать этого, ведь ты сбежал и они не знали, где ты! – я отчаянно пытался разложить по полкам всю узнанную мной информацию, но в голове царил абсолютный сумбур и от этого я чувствовал некоторую панику. Лоран посмотрел на меня как смотрят на наивного ребёнка: - Да, возможно, моего точного местонахождения они и не знали, но им это было не так важно, как уверенность в том, что я исполняю своё предназначение. Ведь новости о найденных трупах попадают в газеты, однако власти не стремятся поднимать шумиху, что в Париже бродит маньяк-убийца, всё по той же причине: в верхах орудуют люди этого братства, хранящие секреты и устраняющие всех, кто стремится их вынести на общественный суд. Они отслеживают моё местонахождение по трупам, но не могут знать, где я конкретно проживаю. Но теперь знают. Благодаря вам и вашим друзьям. Я похолодел. Только сейчас я вспомнил, что Парис и Эйдн остались там – в этом дьявольском рассаднике! Видимо, этот ужас отразился на моём лице, потому что Монстр рассмеялся и сделал успокаивающий жест рукой: - Расслабьтесь, возлюбленный учитель. Им ничего не грозит. Единственное, что от них могут потребовать – это подписать договоры о молчании. Неожиданно мягкий, я бы даже сказал - гуманный обычай среди всех прочих. Настоящие и поистине катастрофические проблемы для них начнутся лишь в том случае, если они вздумают нарушить данное в письменном виде обещание. Но тут уж будет целиком и полностью их вина. - А Иль-де-ля-Сите? Они вернутся обратно? Ведь мы угнали этот экипаж. - Вы не перестаёте меня удивлять своей почти пророческой точностью слов, - улыбнулся Лоран, доставая из под плаща кинжал и внезапно вставая с места. - Ч-что ты делаешь?.. - я с опаской наблюдал, как он приближается ко мне, держась за стенки экипажа, чтобы не упасть во время движения. Он вздумал меня убить?! - Сидите тихо, Андре, и вы не пострадаете. – Внезапно он сделал быстрое движение, и, вскочив на спинку моего сиденья, схватил за голову кучера и перерезал ему горло. - Ты что?! Зачем?! – ошалев от шока, закричал я. Лоран высвободил из рук тела поводья и столкнул его ногой с места. Труп кучера с глухим стуком рухнул в сугроб на обочине, растапливая ещё тёплым лицом снег. Лошади заржали, в панике ускоряя бег. - Оставить его в живых было бы равносильно тому, как если бы вернуться обратно и сдаться в руки членам братства! Думаете, он глухой и не слышал того, что я вам рассказал?! – прокричал Морель сквозь шум ветра, садясь на место извозчика, и, преисполнившись поистине дьявольским величием, с улыбкой на устах, со всей силы стегнул лошадей поводьями по спинам. Те так стремительно ломанулись вперёд, что я чуть было не скатился на днище экипажа, еле успел вцепиться в края спинки сиденья и яростно прокричал: - Хватит так гнать, ты – печной чёрт! Ты убил кучера! Кто теперь вернется за Эйдном и Парисом?! - Об этом стоит меньше всего беспокоиться! У ордена столько экипажей, что хватит, чтобы четвёртую часть Парижа вывезти одновременно! – отозвался тот, - Не удивлюсь, если они сейчас едут следом, только сильно отставая! Сейчас я вас покину, сеньор Романо, но напоследок хочу дать один совет... - Какой? – спросил я. Внезапно он немыслимым образом выгнулся в пояснице назад и, глядя на меня, продолжил: - Как всё выясните у Лорана, немедленно уезжайте туда, откуда явились. Здесь вам уже нет места. Его - то есть меня, не берите с собой, оставьте здесь. Иначе они от вас не отстанут. Им нужен я. Другой, такой как я, родится не раньше, чем в следующем веке. На этом я вас покидаю. Прощайте, Андре. – Перевёрнутые губы на свесившемся лице коснулись моих губ, глаза закатились и обмякшее тело соскользнуло прямо мне в руки, выпустив поводья. - Эй! – я поймал ускользающие вожжи одной рукой, а другой придержал Лорана, который, сомкнув веки, провалился в забытьё... _____________ Когда мы прибыли обратно – на Иль-де-ля-Сите, к пансиону мадам Гальян, я, взяв Лорана на руки, поднялся в номер. По пути встретил хозяйку – пышную женщину с чёрными блестящими волосами, уложенными всегда в одну и ту же высокую замысловатую причёску. У меня даже имелись подозрения, что это был парик или шиньон. - Bonsoir (Добрый вечер), месье Романо! Ваш юный друг опять напился? - Да, мадам, к сожалению. Понятия не имею, что делать с этим негодником! - Не волнуйтесь, монсеньор. Все молодые люди его возраста падки на запретные удовольствия, это нормально. Подрастёт немного - и это пройдёт, - засмеялась она, и я, улыбнувшись через силу, распрощался с ней и продолжил подниматься по ступенькам. - Быть может, вам прислать в помощь лакея, месье? – крикнула она вслед. - Нет, благодарю вас, мадам! – отозвался я. Добравшись до номера, захлопнул дверь, и, повернув ключ в замке, слушая его успокоительное щёлканье, облегчённо вздохнул. Мир, словно сошедший с рельс вагон, катился в ледяную пропасть. Этот лёд, зарождаясь где-то в груди, пробирал тело до последней кости. Слегка отдышавшись, я прошел вглубь номера и опустил Лорана на диван. Похоже, перемещение причинило ему некоторое беспокойство, потому что юный француз вдруг широко распахнул глаза, как обычно делал при внезапном пробуждении. Мгновенный страх и паника. - Андре! Что случилось?! Где мы?!.. - я посадил забившегося в моих руках Амати обратно на мягкий бархат сиденья и поспешил его успокоить: - Всё нормально, мы уже в пансионе. Мы уехали оттуда. - А Парис и Эйдн?! – он смотрел на меня с выражением величайшей тревоги на лице, вцепившись пальцами мне в руки. Огромные глаза поблёскивали в слабом свете фонарей, проникающим в тёмную комнату. - Они тоже вернулись, - покривил душой я, внутренне всеми силами желая верить в это. Он, как я мог видеть, немного успокоился: воздух поколебал еле слышный вздох, плечи расслабились, расширенные глаза приняли нормальные размеры. - Лоран, - решился я. - Пока мы ехали, я разговаривал с Монстром... - Ты разговаривал с Монстром?! – он снова напрягся. - И он тебя не заманил в ловушку, не заставил возвратиться? - Нет, - ответил я. - Как оказалось, он отнюдь нам не враг. Он сообщил мне, что позволит тебе рассказать обо всём. Больше не будет приступов, Лоран. Он снял все блоки! Морель смотрел на меня недоверчиво, словно боясь, что я могу его обмануть. - Разве он имеет контроль над этими кодировками? – наконец проронил он. - Да, - ответил я. - Он и был хранителем всех тайн. Он был замком, а ты сундуком. Сейчас он снял замок. Тебе осталось лишь открыться. Правда, только лишь мне. Другим после ты снова рассказать ничего не сможешь. - Ты уверен, что хочешь всё узнать? Даже если это окажется вовсе не сокровище, а гнилой разлагающийся труп в помоях? – прошептал Лоран, с пронзительной грустью глядя на меня. Эти глаза... боже, не смотри так! - Да, - тем не менее твёрдо сказал я. – Я хочу узнать твои тревоги, чтобы найти способ избавить тебя от них. Я не хочу бежать от тебя лишь потому что боюсь за себя или других. Если понадобится, я уйду от Эйдна и Париса, прерву обучение, но о том, чтобы ты ушёл, и речи быть не может! – сам того не заметив, я разозлился, и потому сначала не понял, почему Морель смотрит на меня удивлённым и одновременно немного испуганным взглядом. - Я люблю тебя, - тихо сказал он, - Поэтому боюсь, рассказать тебе о тех мерзостях, что совершал. Я и так очернён в твоих глазах дальше некуда, а ты хочешь ещё и вскрыть этот прогнивший труп до самого сердца. - Именно, – не уступил я. - Я люблю тебя, поэтому хочу знать о тебе всё: до кончиков волос, до самого сердца. Он ещё некоторое время молча смотрел на меня, а после, вздохнув, промолвил: - Хорошо. Только прошу: если что – не презирай меня. ________________ Я родился в 1849 году, в Париже, в семье нищих людей самого низшего сословия. Так сказать, «на самом дне» социального строя. Как рассказывал мне брат, который в тот день был с ней, мать – тогда ещё не спившаяся, а только начинавшая свой путь во мрак, в те времена работала на скотобойне – потрошила туши. Она рожала уже в четвёртый раз. Первым ребёнком был мой брат, двое остальных детей не выжило по непонятным причинам, а четвёртым, кого она носила во чреве, оказался я. Но она не хотела меня. Схватки начались как раз тогда, когда она вспарывала живот очередной уже мёртвой корове. Мать не стала звать на помощь, а, забившись в кладовку, где хранились инструменты для разделки мяса, самостоятельно перенесла роды, отрезав пуповину серпом и завязав её. Как это ни странно, несмотря на то, что я был нежеланным ребёнком, она не зарезала меня этим же серпом на месте. Должно быть, испугалась, что её обвинят в детоубийстве. Вместо этого она, немного придя в себя после относительно лёгких родов, просто засунула меня в живот мёртвой коровы и с криками: «Дьявол! Боже, корова вынашивала дьявола!» - помчалась за людьми. Когда все собрались в разделочной, и один из смельчаков, среди перешёптываний и пересудов приоткрыл стенки вспоротого брюха, то увидел там окровавленного младенца – новорожденного человеческого ребёнка. Что самое странное, поначалу никто не заметил, что живот моей матери уменьшился, почти исчез. Когда я сделал первый вдох и закричал, половина зевак бросилась наутёк, и вместе с ними тот смельчак, что первым подошёл корове. Как это ни странно, отважнее всех оказалась старушка – мадам Эльзур, семидесятилетняя вдова с Иль-Сен-Луи, приехавшая в эту часть города навестить внуков и в это время покупавшая свежее мясо в лавке, присоединенной к скотобойне. С громким ворчанием протолкавшись сквозь толпу к туше животного, она достала меня оттуда. А через минуту, оглядев меня, объявила: «Этот ребёнок не мог быть рождён коровой!», и на вопросы, почему она так решила, показала завязанную пуповину. «Это могли сделать только человеческие руки, - сказала она. – Кто разделывал тушу?» - все взгляды тут же обратились на мать. Её признали невменяемой, хотя она, разумеется, была в порядке, и отдали меня отцу, не подозревая, что это было равносильно тому, как если бы меня просто выкинули на улицу, подыхать в луже. Он был законченным пьяницей и медленно уводил за собой мать в ту же яму. Заботился обо мне брат. Довольно рослый, с шапкой чёрных кудрей, он пошёл в отца. От матери ему достались синие, как и у меня, глаза. Ему к тому времени уже было девять лет. Несколько раз в день на протяжении двух лет он относил меня к знакомой женщине - соседке, у которой был грудной ребёнок, а, соответственно и грудное молоко, покольку мать меня кормить не желала, да и не было у неё молока из-за травившего тело алкоголя. Никого я не любил в мире сильнее, чем брата, был готов ради него на что угодно – даже на смерть, и, когда я достиг более сознательного возраста, а именно десяти лет, начал замечать, что поведение брата в отношении меня несколько странно. Тогда я только начинал познавать, что хорошо, а что плохо, что нормально, а что – нет. К тому же, я был почти безграмотным – с горем пополам читал и писал посредственно. О знании иностранных языков и не упоминаю – при том уровне развития, на каком я находился, это было невозможно. Так вот, я стал замечать, что отношение брата ко мне переменилось: он целовал меня и обнимал так, как целуют друг друга братья и сестры, да. В этом не было ничего такого, но разница была в том, что это происходило лишь на людях. Наедине же эти знаки любви проявлялись по-иному: поцелуи были «влажными», объятья – блуждающими, а вгляды – голодными. Даже не зная, что это ненормально, я смутно подозревал неладное, но не позволял себе усомниться в непогрешимости горячо любимого мной брата, одновременно стараясь по возможности пресекать его попытки в проявлении подобных чувств ко мне на протяжении двух лет. Он это заметил и однажды ночью, когда мы, закончив все дела по дому (фактически я жил вдвоём с братом, поскольку мать и отец уже были законченными пьяницами и либо пропадали по ночам в кабаках, либо спали мёртвым сном на своих кроватях), легли спать, привлёк меня к себе за талию (мы всегда спали вдвоём, потому что кроватей в доме всего было три, а родители давно уже не ложились вместе), и тихо спросил: «Ты любишь меня, Лоран?». «Да», - ответил я, не поворачиваясь на другой бок, к нему лицом. Я не хотел, а если быть точным - боялся увидеть его лицо и голодные блестящие глаза. «Тогда почему ты боишься меня?» - он заправил прядь волос мне за ухо и поцеловал в шею, так, что мне стало страшно, словно мой брат был хищником – зверем, способным меня убить. Закрыв глаза, я ощутил ещё кое-что: его возбуждённую плоть, упиравшуюся мне в ягодицы. «Почему, Лоран?» - развернув к себе за плечи, он поцеловал меня в губы. «Именно поэтому, братик», - ответил я, дрожа, как осиновый лист. «Ты похож на голодного волка. Когда ты целуешь, мне кажется, что ты ненавидишь и хочешь убить меня. Это же неправда?». «Конечно, нет», - ответил он. «Наоборот, я так сильно тебя люблю, мой милый Лоран, что мне от этого очень плохо». «Плохо?» - я встревожился не на шутку и даже сел на кровати. «Если хочешь, я сбегаю к лекарю. Он живет от нас в двух кварталах». «Нет», - ответил он, поднимаясь и погладил меня рукой по щеке. «Помочь мне можешь только ты. Обещаешь?». «Да», - тут же ответил я, боясь, что брату может стать хуже и он, не дай боже, умрёт. Господи, каким же наивным идиотом я был в свои двенадцать лет – просто невообразимо! Но тогда брат являлся для меня всем, и каждое его слово я принимал за чистую монету. Обняв за плечи, он вновь и вновь целовал меня, с каждым разом все яростнее, словно его непонятный мне голод был бесконечен. Взяв за руку, он прошептал мне: «Мне очень плохо, Лоран...здесь», - и приложил мою ладонь к вздувшемуся под тканью грубых льняных штанов бугру. Даже через ткань я ощущал его горячую пульсацию, - «Ты можешь мне помочь». «Как?» - спросил я ему в плечо, обнимая за шею. «Мне нужен твой рот, любимый брат». «Рот?» - я искренне не понимал, чего он от меня хочет. По правде говоря, я был совершенно необразован в отношении того, что касается порока похоти. Самым интимным из всего, что я знал, были поцелуи, и то я считал их нормальным проявлением любви между такими близкими родственниками и друзьями, как мы с братом. Одна душа на двоих. Первому встречному, попытавшемуся бы поцеловать меня – даже в щёку, я бы надавал пощёчин. «Это не причинит вреда ни тебе, ни мне, и это совершенно не больно. А мне будет даже приятно», - успокоил он меня, поднимаясь на колени, оставляя меня при этом сидеть и освобождая из одежды свою плоть. Сейчас меня тошнит при воспоминаниях об этом. Это отвратительно, просто мерзко. Это ещё более противоестесственно, чем просто порочная связь между мужчинами или женщинами. Это связь между мужчинами-родственниками. Хуже этого могла бы быть лишь связь с собственной матерью или отцом. Возможно, я бы так не говорил, если бы питал к нему хотя бы половину тех куда более духовных и зрелых чувств, что я испытываю к тебе, Андре, но это было не так. Я любил его как брата, а он воспользовался мной и моим невежеством двенадцатилетнего ребёнка. Однако, как это ни странно, тогда я не ощутил такого жгучего отвращения, какое испытываю сейчас, вспоминая все это. Наоборот, я находился в своего рода трансе, несомненно испытывая слабое удовольствие от его пальцев, зарывающихся в мои волосы на затылке и, как мне тогда показалось, увлекательную, и даже забавную пульсацию его твёрдой плоти у себя во рту. Единственное, что выдёргивало меня из забытья, это случавшиеся время от времени рвотные позывы, когда орган проникал слишком далеко. Я никогда не слышал, как брат стонет и это были для меня самые странные и смутно-приятные звуки из всех, что я когда-либо слышал. Когда всё закончилось и я – проглотив семенную жидкость, немного пришёл в себя, начиная осознавать свою ошибку, он, обняв меня и покрывая теми самыми голодными поцелуями, которые меня всегда так пугали, начал быстро говорить, тяжело дыша: «Спасибо, Лоран...мне было так приятно...ты был рождён для меня, мой любимый брат...мой любимый маленький брат...» - бормоча всё это, он пытался стянуть с меня одежду и уложить на кровать, но в одно мгновение я испытал поистине панический страх, из-за чего смог оттолкнуть его, и, увернувшись, выскочить из дома и скрыться в кварталах, среди развалюх и полуразрушенных зданий, рассадников смерти, болезни и нищеты. Я слышал, как он бежал за мной, крича что-то в догонку, но не слушал. Единственным моим желанием было спрятаться так, чтобы он меня не нашёл. Чтобы меня никто не нашёл. Пересекая все эти грязные кварталы, постепенно сменяющиеся приличными и ярко освещенными домами, я совершенно выбился из сил и потому обрадовался, увидев стоящий возле одного из зданий чей-то экипаж. Привязанный за толстую цепь к витому кованому забору, с висящим на ней амбарным замком, он был накрыт от дождя огромным куском брезента. Не мудрствуя лукаво, я тут же забрался под него и, в течение часа, будучи никем не найденным, уснул на мягком кожаном сиденьи под мерный шум начавшегося ливня. _______________ Проснулся я от громкого возгласа. Спросонья он мне показался похожим на крик чайки – так резко этот звук ударил по ушам. Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной молодую женщину, хрупкое и изящное чудо в украшенной карминного и золотистого цвета розами шляпке. Абсолютно алебастровая, немного сухая кожа, чёрные, как смоль, блестящие, словно шёлк, прямые волосы, собранные в пучок у основания шеи. Такие же брови и ресницы, в обрамлении которых выделялись поразительно синие, яркого цвета глаза. Подкрашенные алой помадой тонкие, но, тем не менее, нежных очертаний губы привели меня в восторг. Изящная, почти лебединая шея, берущая начало из серого кольца твидового воротника-стойки и собрания белых кружев её нижнего осеннего прогулочного платья. Она была похожа на ангела. Её кожа словно светилась своей белизной среди пасмурной серости осеннего дня и внушала умиротворение и восторг одновременно. - Господи боже, откуда ты тут взялся?! – схватилась за сердце она. – Валентин! Валенти-ин! – отчаянно звала она кого-то. Меня пробило беспокойство и я уже собирался сорваться с места и скрыться, когда возле экипажа появился человек лет тридцати, буквально ослепивший меня куда сильнее, чем женщина-призрак. Нет, дело было совершенно не в красоте, а в его волосах, похожих на пламя. Огненно рыжие, слегка вьющиеся волосы до середины шеи обрамляли его такое же совершенно белое, как и у голубоглазой дамы, лицо, только кожа была куда более упругой. Персикового оттенка тонкие губы. Такие же огненные брови, только темнее и ресницы приглушённого золота, обрамлявшие глаза насыщенного тёмно-карего цвета, отчего они казались выжженными на белом мраморе лица. Их взгляд показался мне весьма эксцентричным, вероятно, из-за горевшего в них непонятного огня – не то страстности, не то силы. Ленивые, но полные вальяжной изысканности и грации движения. Бесцветный и яркий одновременно. Имя ему, должно быть, Пламя.  - Валентин... - дама как-то беспомощно посмотрела на него, и, сделав шаг в сторону, вновь перевела растерянный взгляд на меня. - Натали? - мужчина подошёл к экипажу, останавливая на мне вопросительный взгляд. Внезапно его лицо вытянулось от удивления. - Быть не может... - прошептал он. Натали недоумевающе уставилась на него, впрочем, также, как и я. Тут Валентин внезапно протянул руку, и, не успел я воспротивиться, взял одну из прядей моих волос. Он был облачён в чёрное бархатное пальто в пол, с длинным красным шарфом на плечах. Пальцы, державшие мои волосы, были затянуты в такие же алые перчатки из тончайшей кожи. На голове чёрный, присущий любому джентльмену, цилиндр. Более странного человека я в жизни не видел. - Кровь. Твои волосы цвета крови! – его лицо озарилось такой радостью, что казалось, он запылал в два раза ярче, чем прежде. Я повернул голову и посмотрел на покрывающие плечи пряди: надо же, никогда не придавал этому значения. - Как тебя зовут, дитя? – спросил он. - Лоран, - ответил я. - Откуда ты, Лоран? Где твои родители? Они есть у тебя? – я кивнул, после чего Валентин потребовал, чтобы я отвёл его к ним. Но я не хотел возвращаться обратно. - Прошу вас, месье, не заставляйте меня возвращаться туда, - попросил его я. – Ибо родителей мне заменяют вечно пьяные тела. Прошу вас, дайте мне уйти. - Но куда ты пойдёшь? Ты же ещё совсем ребёнок. – вмешалась в разговор Натали. Её голос слегка дрогнул. – На улицах опасно. Валентин... - она как-то умоляюще взглянула на своего спутника. Жалостливое, как и все женщины, добросердечное создание. Знала бы она, как жестоко я ей отплачу за её милосердие. - Хорошо, - согласился огненный джентльмен и спросил у меня: - Раз уж ты готов бродить по трущобам, лишь бы не возвращаться домой, то, может быть, согласишься жить у нас? Поколебавшись, я ответил: - Да, месье. Тогда я и понятия не имел, насколько круто изменится моя жизнь. И что познаю я не только радость просвещения и созидания, но и горе великого разрушения. Итак, с того дня я стал проживать в совершенно новом мире, вместе с Натали и Валентином. Валентин Вольте́р оказался, как я и предполагал, весьма необычным человеком. Как оказалось, он был известным в Париже скрипачом и композитором, человеком, сравниться с которым я и мечтать не мог. Прекрасно образованный и импульсивный, он просто излучал сумасшедшую творческую энергию, выливавшуюся в абсолютно великолепную, потрясающую музыку, которая во время репетиций в его кабинете разлеталась воздушными стайками нот по всему дому, наполняя его разнообразными атмосферами – от лёгкой лиричной грусти до маршевой торжественности. Мы с Натали очень любили его слушать. Каждый раз, едва заслышав музыку, она на цыпочках прокрадывалась к заветной комнате и приоткрывала кабинетную дверь ровно до половины, впуская в нашу тихую учебную комнату ласкающие слух звуки. Натали Дю Лак была невестой Валентина – балериной высшего разряда. Узнав о её профессии, я понял, откуда в ней такая неповторимая, почти неземная грация, всегда так завораживающая меня. Поистине женственная и утончённая особа. Но, узнав, что я совершенно необразован, она пришла в ужас и взялась за меня всерьёз: наняла учителей - и целыми днями я пропадал за уроками, познавая такие предметы, как философия, математика, естественные науки, а также начал изучать иностранные языки. Сама Натали охотно проводила со мной время, как занятое, так и внеурочное, помогая практиковать произношение, вела беседы со мной в различных областях знаний и просто убивала наскучившее ей, как истинной аристократке, свободное время. Именно тогда я и почувствовал себя на самом деле живым. Расширив за полгода свой кругозор до таких пределов, о каких и мечтать не мог, я, словно заключённый в темницу узник, впервые увидел свет прозрения и истины. А Натали стала моей Мнемозиной, открывшей мне ворота в этот великолепный мир понимания всего сущего. Ну не чудесно ли?! Однако, счастье моё длилось недолго. В один из холодных зимних дней, синеватых от скопившихся в небе снеговых туч, в особняк Вольтер заявился человек в меховом плаще. Я, в то время сблизившийся с Валентином и взявший за обыкновение присутствовать на его репетициях, сидел на обитом тёмно-зелёным шёлком диване в стиле барокко и с интересом поглощал труды по истории войны Красной и Белой Розы. Меня буквально заворожила витиеватость и трагизм этого события, где играли роль не только политические интриги, но и проблемы веры и религии. Как я уже говорил, моим стремлением было как можно шире видеть этот мир и понять, по каким законам он устроен. А мягкий и лиричный сонет – одно из новых сочинений Валентина - как нельзя лучше способствовал сосредоточению и гармонии мыслей. Вдруг в дверь постучали, и Вольтер, рывком прекратив игру, раздражённо сказал: «Войдите». Он терпеть не мог, когда его отвлекали во время работы над новыми образами. В кабинет заглянул дворецкий – высокий мужчина пятидесяти лет, во фраке и гладко зачёсанными назад весьма густыми седыми волосами. На глазу, как обычно, поблёскивал монокль в тонкой оправе. - Прибыл месье Сар`он, - сообщил он, - По очень срочному делу. Он сейчас стоит за дверью, хозяин. При этих словах Валентин сильно побледнел и я поразился, что столь фарфоровая кожа может стать ещё более прозрачной. Метнув на меня слегка панический взгляд, он внезапно приложил пальцы к губам в знак молчания, и, взяв меня за локоть, быстро повёл к зашторенному тяжёлой портьерой окну. Когда скрипач отогнул её, я увидел, что подоконник там широкий и мягкий, из коричневой кожи, с подушками по углам. Так называемые «читальные уголки», весьма популярные в наш девятнадцатый век. - Сиди здесь Лоран, и ни звука, - тихо прошептал он. Я послушно забрался на подоконник, сел, обхватив колени руками, а он задвинул портьеру, скрыв от меня комнату. - Зовите, - сказал Валентин дворецкому. Стукнула дверь, и я услышал тяжёлые, но негромкие шаги и высокий, то и дело срывающийся на низкие ноты голос: - Добрый вечер, месье Вольтер. Вам нездоровится? Вы очень бледны. - Благодарю за беспокойство, месье Сарон, просто лёгкое недомогание. Должно быть, подхватил простуду. - О, вот как... Что ж, надеюсь, я смогу хоть отчасти скрасить это несчастье одной хорошей новостью. - Какой же? - Мы нашли его, уважаемый друг! Я нашёл его! На несколько мгновений в кабинете повисла тишина и я, заметив, что у меня чешется нос, зажал его. Валентин сказал мне сидеть тихо, и если чихну, то будет плохо. - Вот как, - быстро сказал скрипач, - Это же прекрасно! Первосвященник непременно вознаградит вас, Сарон. Но почему вы пришли именно ко мне с этой делающей невероятную честь вестью? - Странный вопрос, Валентин. Разве мы с вами не давние друзья? - О да, конечно, - как мне показалось, у Вольтера было на этот счёт несколько иное мнение. – Расскажите мне о нём, Сарон. Каков этот человек? - О, как ни странно, это двадцатипятилетний монах. - Что?! Послышался отрывистый, чуть писклявый смех. - О да, да, знаю, что вас это привело в шок, но он как нельзя идеальнее подходит на роль оракула. Вы бы видели его волосы, Валентин! Сущая красная медь! Ближе к крови натурального цвета не придумаешь! Это она – та самая девственная оболочка, обитель его души. Человек, отмеченный дьяволом! О чёрт, как же я счастлив! Прекраснее дня не знал до этого!.. - Постойте, Сарон, вы уверены, что юнец, находящийся на службе у Христа подойдет, пускай даже на нём есть метка Аполлиона? Не безумие ли это? - О чём вы? – удивленно спросил тот, - Он единственный, Валентин. Единственный! Антихрист – дьявол в обличьи ангела, рождается только раз в сто лет! Краснее его волос только сама кровь! Кстати, что это вы закрыли окна? На улице чудная погода! - Если так, то я безумно счастлив, что эти изнурительные поиски подошли к концу. – сказал Вольтер, - Ох, нет, боюсь, Сарон, пасмурность – это не для меня. Она меня угнетает. - Что ж, печально. Ладно, мне пора, друг мой. Весьма признателен вам, что согласились разделить со мной мой триумф. - Всегда рад помочь вам. Зуд в носу стал невыносимым и я не выдержал. - Что это? – спросил гость. - О чём вы? – невозмутимо осведомился скрипач. - Кто-то чихнул, я прав? Там, за портьерой. Вы кого-то прячете? - Что за глупости, Сарон. Это всего лишь мой племянник. Он любит читать в уединении и потому вечно отгораживается ото всех. - Так у вас есть племянник? Как это мило, Валентин. Я был бы не против с ним познакомиться. - Не думаю, что это хорошая идея. Он мальчик необщительный и порой весьма неучтивый... - О, не беспокойтесь, ведь он всего лишь несмышлёное дитя, верно? - Да, - в голосе Валентина появилось едва уловимое напряжение. Раздались приближающиеся к окну шаги и я невольно подался назад, забиваясь в угол между стеной и полированной рамой из тёмного дерева. - Кстати, я сегодня написал новый сонет, и весьма неплохой, не желаете ли послушать? - В самом деле? Да, конечно. Шаги замедлились и начали быстро удаляться. Я облегчённо вздохнул. Послышались звуки скрипки и мелодия, которую Вольтер играл до прихода странного джентльмена. Когда композиция завершилась, Сарон зааплодировал. - Это великолепно, друг мой! Просто нет слов! Уверен, ваш новый концерт понравится публике. - Благодарю вас. - Что ж, мне пора. Время поджимает, а мне ещё назначена встреча с герцогиней фон Тешн по поводу её акций. Она хочет их вложить в производство ленточек для собак. Уму непостижимо – самое бесполезное использование столь ценных бумаг в моей практике! – хлопнула дверь и голоса стихли. Я замер, прислушиваясь. Снова стук и погруженную в тишину комнату снова наполнили шаги. Портьера рывком отъехала в сторону и я увидел взволнованно дышащего Вольтера. Казалось, он ещё не отошёл после ухода Сарона. - Простите меня, Валентин... я не сдержался, - я чувствовал себя виноватым. - Неважно, - он потянул меня за плечо и мы через комнату направились к выходу. - Этот человек опасен для тебя, Лоран. Для тебя опасны практически все, кто меня посещает... - он на секунду остановился, а после открыл дверь и мы вместе вышли в просторную комнату светлых тонов с белым блестящим мраморным полом и расстеленным на нём большим бежевым ковром. Мы направились к ведущей наверх лестнице. – Никто из них не должен тебя увидеть... Внезапно дверь в углу комнаты открылась. - Прошу прощения, что вновь тревожу вас, но я забыл вам кое-что переда... - Сарон замолчал на полуслове, глядя на нас. Валентин буквально застыл на месте. На дне тёмных глаз появился страх. - П-племянник? – выдавил господин в меховой накидке, со светлыми волосами, видневшимися из-под цилиндра, и такими же бакенбардами. – К-как это понимать?.. Значит, его нашли именно вы, и не хотели, чтобы я знал об этом?! Вы поэтому его прятали от меня, Вольтер?! - Нет, что вы... - Подумать только – вы пытались меня и нас всех обмануть... – прошептал он, но почти сразу же взял себя в руки и более холодным тоном промолвил, словно борясь с самим собой: - Однако, несмотря на то, что победителем выхожу не я, а вы, Вольтер, я сохраню вашу низкую попытку сокрытия священного элемента в тайне во имя нашей дружбы. Я отнюдь не желаю видеть ваш труп на жертвенном алтаре. Я вернулся передать вам, что обряд посвящения состоится через два дня и что к полуночи вы должны прибыть, как и все остальные, в резиденцию. Но, как вижу, ничего не изменилось, кроме победителя и оракула... - он медленно подошёл ближе, и мне захотелось, подобно маленькому ребёнку, спрятаться за высокого, застывшего, словно каменный ангел Валентина, чтобы не дать до себя докоснуться этим холёным пухлым рукам, унизанным перстнями. Но я не сдвинулся с места, с содроганием наблюдая, как Сарон пальцами перебирает мои волосы, изумленно бормоча: - Подумать только... неужели они действительно... от рождения... чисто кровь... запекшаяся кровь... - оставив впокое волосы, рука потянулась к моему лицу, с явным намерением, коснуться его и изучить, как изучают редкостную бабочку. Я зажмурился. Хотелось сжаться до размеров песчинки, лишь бы этот отвратительный, скользкий тип не сделал этого. - Вы убедились, Сарон. – лёгким касанием отведя его руку в сторону, словно на автомате сказал Вольтер. - Теперь я попрошу вас покинуть мой дом. - Два дня, Валентин. Если попытаетесь снова обмануть орден, больше вам это с рук не сойдет, - отрывисто проронил тот и, развернувшись, удалился, прорезая воздух плащом. Едва хлопнула дверь, скрипач развернулся и медленно побрёл обратно, в сторону кабинета. Казалось, он вообще не соображает, куда идёт. Я, не видя другого выхода, направился за ним. В кабинете он сел на диван и закрыл лицо руками. Таким убитым я его никогда не видел. Я не понимал, что происходит и почему Валентин – всегда такой энергичный и неунывающий, внезапно впал в такое отчаяние. - Месье... - я закрыл дверь и подошел к молчащему и согнувшемуся мужчине, скрывшему лицо руками. Теперь я видел лишь его свешенные вниз огненные локоны. – Что с вами? Простите, что подвёл вас... вы сказали мне не издавать ни звука, а я выдал себя... - Забудь об этом. Это я слишком рано вывел тебя наружу. Если бы мы подождали ещё хоть минуту...- вдруг его плечи слегка вздрогнули. Я понял, что Валентин плачет – беззвучно, почти незаметно. Это привело меня в полнейшее смятение. Всё моё сложившееся представление об этом человеке рушилось на глазах. - Но что это за джентльмен, который говорил о каком-то оракуле? Что ему от меня нужно? – я, не зная, как его успокоить, положил руки на его голову и стал слегка поглаживать его по волосам. Они оказались очень мягкими и лёгкими. А на вид такие тяжёлые... - Скажи мне, Лоран, ты веришь в Бога? – подняв, наконец, лицо от ладоней, негромко спросил Валентин. Этот вопрос привёл меня в ступор. - Я... не знаю, месье. Я никогда об этом не думал, - ответил я. - А в Дьявола? - Тоже. - Н-да... Даже не знаю, что сказать... - пробормотал он. - Это плохо, что я не отношу себя к какой-то вере? – забеспокоился я. Он снова посмотрел на меня. Если бы не слегка покрасневшие глаза, никто бы и не догадался, что он плакал. - С одной стороны хорошо, а с другой стороны - плохо. Если ты ни во что не веришь, и тебе предложат верить во что-то определённое, ты примешь предложение? - Возможно, месье. Если оно мне понравится. - А с другой стороны, - продолжил он, - из-за некоторых аспектов не будет столь сокрушительного разочарования и страха быть проклятым, если... о, господи... - он снова спрятал лицо, однако, больше не плакал, а просто замолчал, озадаченный горькими мыслями. - Сэр, зачем я всё-таки нужен этому человеку? – спросил я. Вопрос о моей собственной судьбе не давал мне покоя. Скрипач выпрямился, и, взяв меня за руки, немного подтянул к себе. - Так вышло, Лоран, что именно ты оказался тем, кого ищут люди братства, в которое я однажды вступил по собственной глупости и теперь не имею возможности покинуть его. Ты оказался Избранным, земным представителем той высшей силы, которой издавна поклоняются члены этого ордена... - он замолчал на секунду, а после добавил: - Ты должен будешь стать нашей связующей нитью с миром божеств - Антихристом, Дитя Крови. Я некоторое время обдумывал полученную информацию, а после сказал: - Но разве это стоит твоих слёз, Валентин? - Чем больше тебя слушаю, тем больше убеждаюсь, что тебе в монахи надо, а не в дьяволопоклонники... Это стоит моей смерти, Лоран. Я отправляю тебя на верную гибель, тебя – невинное дитя, которое ещё и жить не начинало, а ты беспокоишься о моем плаче?!..- он поморщился, словно едва удерживаясь от очередных слёз. - При мысли о том, что... - он внезапно замер, но тут же затряс головой, словно мысль, пришедшая в голову, оказалась ещё ужаснее, чем все остальные. Он что-то зашептал в сцепленные руки. Я смог лишь разобрать: «...я не смогу». - Не сможете? – спросил я. Вольтер, словно только что обнаружив меня, поднял взгляд и промолвил: - Дело в том, что наш орден служит Дьяволу и на протяжении всего времени, оракулы в конечном итоге умирали. Мучительной смертью, ранней смертью. Они могли бы еще жить и жить, не служи они в ордене. Сущность Люцифера выпивала из них жизненные силы. Тоже самое ждет и тебя, если... - он замолчал, - Нет, я не буду этого делать. Никогда. - Чего? - Нет. - Вы предпочтёте мою смерть? – Валентин не смотрел на меня и мне пришлось взять его голову в руки, чтобы увидеть побледневшее лицо. – Молю вас, скажите, что вы задумали. Валентин тяжело вздохнул, и, отняв мои руки от своего лица, поцеловал их. - Я не скажу тебе этого, Лоран. Я не хочу причинять тебе боль и заставлять волноваться раньше времени. Это будет отвратительным поступком, но одновременно, он спасёт тебя не только от смерти, но и от излишней боли и душевных травм в дальнейшем. Но ты должен мне верить. - Я верю вам, - сказал я, обнимая его за шею и испытывая к Валентину подобие нежности. Я был бесконечно благодарен этому человеку за всю проявленную ко мне доброту и милосердие, был благодарен его возлюбленной за её нежность и заботу. Я любил этих людей. - Ах, Лоран... милое моё дитя, и почему всё так обернулось... Ты ведь мне стал почти как сын, - обняв меня за талию и над коленями, тихо сказал Валентин. Я промолчал, ощущая странное, щемящее чувство в груди, похожее на боль или грусть. Это был страх. Я чувствовал, что скоро моя жизнь вновь станет адом, возможно, худшим, чем прежде. Мне нравилось его горячее, прерывистое дыхание в солнечное сплетение и запах нагретой на солнце сухой травы от оранжевых волос. Я знал, что не смогу возненавидеть его, даже если он скажет, что завтра убьет меня. Последующий день прошел так, словно бы и не было нависшей надо мной угрозы. Я не отошёл от своего обычного расписания ни на йоту: пробуждение, завтрак, урочные часы с перерывами, свободное предвечернее и вечернее время до отхода ко сну. Обычно в эти периоды я любил бывать с Валентином, слушая его игру на скрипке, а если репетиции не было или она по каким-то причинам отменялась, я проводил эти часы с Натали, слушая её беззаботную болтовню или беседуя на какие-то заданные ею темы. Этот вечер я провёл у Валентина, поскольку компания эфемерной Натали сейчас мне была невыносима. Меня терзало смутное беспокойство и страх, и я не мог говорить с ней на отвлечённые темы так, чтобы не вызвать подозрений в том, что что-то случилось. «Не говори ей ни о чём, - сказал мне с утра Вольтер. - Не впутывай её в это. Я и так подвергаю её опасности, находясь рядом».  Позолоченные напольные часы пробили двенадцать. Уже было так поздно... - Уже поздно, месье. Натали, должно быть, легла уже спать. Вы расскажете сегодня, что мне надо сделать, чтобы... - Не спеши, Лоран. Ведь мою помощь помощью назвать придёт в голову либо безумцу, либо тому, кто хорошо знает законы ордена. – ответил Валентин, играя какую-то весьма печальную, но созидательную мелодию. Должно быть, он ей же себя и успокаивал. Бесконечно прекрасная музыка: я всегда ей наслаждался, умывался ею, как ключевой водой из купели. Боже, я всё бы на свете отдал тогда, чтобы играть, как он. В моих глазах он был огнём – но не адским пламенем, несмотря на то, что поклонялся не Богу, а огнём творящим – как солнечный свет. Лишь потому, что он не мог верить в Бога открыто, но скрыто его сердце было отдано силе сотворения и силе созидания. Я верил ему. Закончив играть, он глубоко вздохнул, и заботливо, почти трепетно уложил в обитый изнутри тёмно-красным шёлком футляр свою скрипку, покрытую орехового цвета лаком. Я знал, что у неё даже есть имя, словно у живого человека, – Амати. - Вы так нежны с этой скрипкой, - сказал я, наблюдая, как он осторожно опускает крышку футляра и защёлкивает замки, - Словно это живой человек. - Тебя это удивляет, дитя моё? – спросил он, помещая футляр на одну из длинных широких полок в шкафу. - Немного, месье. - А они и есть как люди, Лоран. Бывают скрипки, высеченные из дерева, а бывают из плоти и крови, но все они живые, способные чувствовать боль и восторг, любовь и ненависть. - Мне удивительны ваши слова, Валентин. Никогда не думал об инструментах под таким углом. - Потому что не играл на них. Истинную живость и прелесть хорошего инструмента может познать только музыкант. Порой чары музыкальных инструментов куда сильнее чар людских. Они могут пробудить в их хозяине глубокую, бесконечную любовь, которая не прекратится, пока инструмент будет существовать. - Вы думаете? - Да. Инструменты непорочны, они не могут подвергнуться собственным соблазнам, не смогут по доброй воле изменить своему владельцу или предать его. Они – образец идеального возлюбленного человека. Я молча обдумывал его слова, наблюдая, как он – мерцая белой рубашкой в свете свечей, подходит ко мне и, взяв за руку, поднимает с дивана. - Я хочу, чтобы ты понял, Лоран, - положив руки мне на плечи, сказал он, - Я совершаю это только ради тебя. Не ради себя. Я никогда не прощу себе, если ты станешь марионеткой Ордена. Не прощу, если ты умрёшь через пять или десять лет... – он обнял меня, зарывшись лицом в мои волосы. - Поэтому я заранее прошу у тебя прощения за то, что совершу. Я безумно полюбил тебя, Лоран, за то время, что ты был со мной, и... мне больно знать, что я могу тебя обидеть. Прости меня. - Да, - ответил я, утопая пальцами в мягких складках его одежды на спине. Что за восхитительное тепло! Валентин был первым человеком, в чьих объятиях мне было приятно находиться. И не просто приятно – это было истинным блаженством. Мне нравилось в нём все: от ощущения тепла его тела через рубашку до запаха – едва уловимого и травянисто-летнего. Солнце. Созидающий огонь. Он начал меня целовать: сначала в шею – отогнув в сторону кружево сорочки на стоячем воротничке, потом в щёку, затем в губы – легко и пылко, не обращая внимания на мои временами неловкие прикусывания зубами языка или губ. Господи боже, думал я, неужели он просил прощения за эти восхитительные поцелуи и приятные, ласковые прикосновения, как за самое отвратительное зло на свете?! То, что я ощущал, чувствуя, как он раздевает меня, развязывая пояс на ночном халате и через тонкую длинную ночную рубашку в пол лаская моё неожиданно занывшее тело, расстёгивая манжетные пуговицы на моих запястьях, не было похоже на те ощущения, что я испытывал под ласками брата. Не было ни страха, ни дискомфорта, лишь желание подарить ему то же удовольствие, что испытывал я сам. Внезапно я понял, что падаю, но это были обманчивые ощущения: обхватив за талию и под головой, Валентин всего лишь опустил меня на диван, стоящий рядом. Обняв его руками за шею, я продолжал таять в его руках, чувствуя, как обнажаются плечи от снимаемой им одежды, одновременно непослушными пальцами расстёгивая рубашку на груди скрипача и ощущая всё теми же пальцами мягкое, тончайшее покрытие золотистых светлых волос на его коже. Твёрдые соски, плавный изгиб торса, упругий живот... Согнув мою ногу, Валентин скользнул рукой по колену к бедру, собирая наверх тонкую ткань сорочки. - А сейчас будет немного больно, - прошептал он, целуя родинку у меня под животом, своими действиями заставляя меня слегка прогнуться в спине. Я буквально умирал от непонятного томления и возбуждения. - Больно? – опьяневший от столь приятного опыта получения и дарения ласк, я слегка встревожился. Откуда здесь, среди этого блаженства, может быть место боли? - Да, больно, но совсем недолго, - успокоил он меня, поглаживая по волосам, - После всё прекратится и ты вновь будешь получать удовольствие. Иди ближе сюда и поцелуй меня, милое, изумительное дитя. Твои губы слаще мёда, ты пахнешь тёмным соблазном. Не бойся меня, и я смогу помочь тебе. Боль, которую я испытал, действительно была сильной. Настолько сильной, что я выгнулся и не закричал лишь потому что Валентин зажал мне рот рукой. - Успокойся, Лоран, она сейчас пройдёт, - успокаивающе прошептал он. - Расслабь живот, - лёгкие поглаживания в указанном месте - и мышцы самопроизвольно поддались. Постепенно боль, а затем и дискомфорт исчезли, и я, чувствуя эти странные, незнакомые мне ранее ощущения, часто приносящие буквально ослепляющие вспышки удовольствия, уже понятия не имел, в сознании ли я нахожусь, настолько раскалены и затуманены были мой разум и чувства. Лишь ощущения от контакта оставались по-настоящему яркими и острыми. Когда всё закончилось, я ещё минуту не мог прийти в себя после охватившего меня невероятного восторга от оргазма. Эти фееричные ощущения словно наполнили меня воздухом и одновременно выпили все силы.  Но, ощутив короткий поцелуй Валентина в губы, означавший окончание, я вновь притянул его голову к себе, впиваясь в тонкие уста. Я не хотел, чтобы он покидал меня, я хотел бесконечно долго чувствовать его поцелуи и прикосновения тёплых, больших рук. Видя мое нежелание его отпускать, Вольтер снял одну из моих рук со своей шеи и - на некоторое время с закрытыми глазами приникнув губами к ладони, сказал: - У тебя идеальные пальцы для скрипки, Лоран. Хочешь научиться играть? - Да, - ответил я, в полусне будучи не в силах испытать радость от такого предложения, ведь втайне всегда мечтал взять в руки его ненаглядную Амати и провести смычком по четырём хрупким струнам. - Хорошо, да будет так, - он наклонился ко мне и снова поцеловал, на что получил чуть ли не жадный ответ. Даже затягиваемый чудовищной силой усталости в сон, я всё ещё хотел его, хотел вновь испытать эти будоражащие ощущения, но глаза закрывались, и я, попытавшись в очередной раз поднять веки, ощутил накрывшие их пальцы и тихий шёпот: - «Спи, Амати» . ______________ Проснулся наутро я в его объятиях. Валентин, лёжа на боку и подперев рыжеволосую голову ладонью, смотрел на меня. Заметив, что я открыл глаза, он сказал: - Ты в самом деле дитя дьявола, Лоран. - Почему? – вяло удивился я, выгибая спину дугой и едва заметно потянувшись. Скрипач коснулся рукой обнажённого участка кожи от соскользнувшей с живота рубашки, и, проскользив под застёгнутыми пуговицами сорочки вверх по груди и шее, коснулся моих губ. - Ты ребёнок, но обладаешь недетской притягательностью. Я не знаю, что происходит, но... - он погладил кончиками пальцев мою щёку. Я видел его взгляд – пристальный и заворожённый. И испытывал смутное торжество: он мой. Его сердце больше не принадлежит Натали – трепетной, хрупкой Натали. Он мой, мой и больше ничей. - ...я не могу перестать смотреть на тебя, Лоран. - На меня? – переспросил я. Спросонья голос был сиплым и приходилось шептать. Но это, похоже, нравилось моему маэстро: нравился мой слабый, нежный голос, мои спутанные волосы, закинутые за голову руки с расслабленными пальцами и полуобнажённое тело, лишь рукавами и застёгнутой на несколько пуговиц посередине рубашкой скрывающая наготу. Видя его скрытое желание, я предложил: - Хотите поцеловать меня? – протянув руку, я коснулся его щеки у почувствовал, как он едва заметно дрожит. – Или...- мой палец заскользил по тонким губам, - ...нет? - Да, - он наклонился и впился в мои губы, осыпая поцелуями рот и шею. – Всегда... непрерывно... - Вы мой, Валентин. Вы ведь любите меня? – спросил его я, тяжело дыша, когда очередной, достающий почти до сердца поцелуй прервался, чтобы мы могли глотнуть воздуха. - Да, – он стиснул меня в обьятиях, вдыхая запах моего тела и медленно оглаживая руками плечи и спину. – Будь я проклят, но да. Ещё никто меня не волновал столь сильно, как ты – моя шелковистая прелесть. Но я глупец, и глупее себя в жизни не встречал человека: я влюбился в свою собственную смерть. - Смерть? - Именно, - он отстранился и его лицо помрачнело, - Если кто-нибудь узнает о том, что произошло между нами, мне конец. Ты должен сохранить это в секрете, Лоран. - Хорошо, месье. Я никому не скажу. - Спасибо. Значит, я смогу тебя любить и дальше. Хоть изредка, хоть издалека... - скрипач поцеловал меня в переносицу. - Но я не хочу издалека, - возразил я, отстраняясь и нахмуренно глядя на него, - Я хочу вас, хочу чтобы вы меня целовали и обнимали, как прошлой ночью. Мне мало ваших взглядов. Я хочу ваше сердце и ваше тело. У Валентина был такой вид, словно я его ласкал и больно кусал одновременно. И я знал, в чем причина боли - Натали. Но, проблема решилась сама. Едва успел я договорить фразу, как в дверь постучали и в проёме показалась фигурка леди Дю Лак, облачённая в синее домашнее платье. - Валентин, ты здесь? Я не видела, как ты вчера шёл спать и подумала... - она внезапно остановилась. Устремив на нас расширенные индиговые глаза, она в изумлении не могла выдавить ни слова. Несмотря на то, что мы оба были мужчинами, растерзанная одежда и смятый гобелен на диване говорили сами за себя. - В-вот как... - наконец сорвалось у неё, и гримаса боли исказила лебединое лицо. - В-вот значит как... - я видел, как брызнули слёзы у неё из глаз, - Господи! – развернувшись, она скрылась, захлопнув дверь. В зале слышались гулкие, удаляющиеся рыдания и быстрый стук каблучков по мраморному полу. - Подожди здесь, - сказал Валентин, и, на ходу застегивая рубашку, вышел следом, плотно прикрыв дверь. Вот тогда я и понял, что натворил: я разлучил их. Я соблазнил Валентина и предал Натали, которая относилась ко мне, как к своему младшему брату.  Тошнота накрыла меня с головой: я был омерзителен сам себе. Милая нимфеточная кукла со стеклянным сердцем. Картинный херувимчик с сидящей внутри змеей. Антихрист. Стоит ли говорить, что остаток дня я держался от Вольтера подальше. Собственная совесть жгла меня хуже огня. Я мысленно просил прощения у Натали, за то что заставил её – прекрасную Сильфиду - испытать такую боль и горечь. В таком состоянии и нашёл меня Валентин в библиотеке. - О боже, Лоран, что случилось? – он присел на корточки рядом со стулом у письменного стола, на котором я сидел, и, взяв мою голову в ладони, вытер катящиеся по щекам слёзы. – Почему ты плачешь? - Прости меня, Валентин... - прошептал я, - За Натали... Ведь вы любили друг друга, а я всё разрушил. Я предал её. Я просто ужасен... - меня трясло и я ничего не мог с этим поделать. Вольтер тяжело вздохнул и ответил: - Да, неприятно вышло. Но когда-нибудь это должно было случиться. Я не мог бы вечно быть с ней, не подвергая её опасности, ведь орден безжалостен, и, если ему это будет нужно, то он убьёт любого для достижения своих целей. Пускай Натали сейчас далеко, пускай она ненавидит меня и тебя, но она останется жива и невредима. В этом тоже есть доля любви, дитя моё, хотя и жестокой. Мы лишь ускорили неизбежное расставание. Отменяло ли это совершённый мной грех? О нет, никак нет. Интересно, горевал бы я так, если бы знал, что тот день станет последним днём, когда мне суждено было быть самим собой? ______________ Следующим вечером я и Валентин отправились на церемонию Посвящения. Меня облачили в шелка и алый бархат, словно принца перед коронацией, а после, погрузившись в незнакомый мне экипаж, мы направились в обитель ордена. «Запомни: ни при каких обстоятельствах ты не должен раскрывать событий той ночи, - говорил мне еле слышно Вольтер, - иначе убьют нас обоих. Ты должен будешь притвориться, что ничего подобного с тобой ранее не случалось и что тебе больно. Ничто не должно выдать твоей искушённости в этих вещах, ты понял, Лоран?» «Да», - отвечал я, - «Но зачем? Что они со мной собираются сделать?» Валентин промолчал, а после сказал: «На самом деле ты должен был лишиться невинности не со мной, а с прежним Антихристом, чтобы перенять дар у него. Это часть церемонии. Но ты не должен владеть этим даром. Он разрушителен и ужасен. Он убьёт тебя». «Значит, ты сделал это...» «Я сделал это ради твоего тела и ради твоей души. Я хотел, чтобы твоя первая ночь прошла в любви и наслаждении, а не в насилии и боли. Их не будут волновать твои чувства и ощущения. Ты для них – лишь марионетка ордена, вместилище духа Люцифера. Ни крики, ни мольбы не заставят их прекратить. Они уже давно потеряли человечность, а ты ещё даже не эфеб. Это могло бы нанести непоправимый урон твоей неустоявшейся психике». «Теперь всё будет представляться не таким страшным?» - я в беспокойстве заламывал пальцы, пытаясь свыкнуться с мыслью о неизбежном ужасе, что мне предстоит пережить в ближайшие часы. Валентин накрыл мои пальцы своей ладонью, удерживая их от очередных манипуляций. - Осторожнее с ними, Лоран. Тебе ведь ещё играть на скрипке, - слабо улыбнулся он. Когда мы прибыли в резиденцию, мне там сразу же ужасно не понравилось. Мне было ещё страшнее находиться там, чем ощущать в темноте нашей старой, жалкой лачуги голодные, грубые и нетерпеливые поцелуи брата. Кругом сновали люди в красных плащах. Ни у кого из них не было лиц – их заменяли маски. Только тускло блестели глаза в прорезях. Валентин, как я заметил, тоже надел маску и набросил на голову капюшон. По сути, один я был с непокрытой головой и открытым лицом, чем тут же привлекал взгляды собравшихся. «Вот он...», «Неужели ребёнок, быть не может...», «Антихрист...», - слышался шелест со всех сторон, пока я, за руку со скрипачом, шёл к алтарю. Каждый из безликих присутствующих старался дотронуться до меня или моих волос, и мне от ужаса хотелось зарыться в складки алого плаща Вольтера. Он, заметив мою скрытую панику, набросил одну сторону полы мне на голову, тем самым пресекая попытки членов ордена коснуться меня. Воистину, это был один из самых страшных дней в моей жизни. Когда мы достигли жертвенника, откуда-то появился первосвященник – высокая худощавая фигура в серебристых одеяниях и красном плаще. Золотая маска с острым носом-клювом на верхней части лица.  Подойдя, он оглядел меня с ног до головы, а после, взяв один из моих локонов, внезапно взмахнул рукой. Я лишь успел различить сверкнувшую холодным огнем вспышку - и часть волос оказалась отсечена. Должно быть, острым, как бритва кинжалом. Внезапно человек запел какие-то протяжные молитвы и, повернувшись к нам спиной, направился к огромной золотой чаше, полной какой-то чёрной жидкости. Бросив туда мои волосы, он – продолжая взывать к кому-то на латыни, взял поднесённую ему кем-то из лакеев золотую мешалку и сделал получившуюся смесь однородной. А после повернулся и застыл, глядя на меня. «Иди к чаше», - выдохнул мне в ухо Валентин и слегка подтолкнул вперед. Я исполнил его волю, наблюдая, как первосвященник берёт с подноса украшенный драгоценными камнями и золотом кубок и зачерпывает им чёрную жидкость, после этого протягивая его мне. - Пей! – сказал он зычным, каким-то тяжёлым голосом. Я принял кубок и нерешительно поднес ко рту, а попробовав, подавился. Это же кровь! - Пей всё! Давясь, я с горем пополам опустошил кубок, хотя там было меньше половины. Соленая, вязкая, с металлическим привкусом кровь сворачивалась в горле комом и вызывала тошноту. Допив, я согнулся пополам, пытаясь подавить рвотные спазмы. Пока я приходил в себя, сатанинский падре читал молитвы, делая какие-то знаки руками. Их я различал плохо – слёзы застилали глаза. - Приведите Антихриста! – провозгласил он, гулко ударив золотым посохом по полу. В одном из угловых дверных проёмов капеллы появились двое, которые придерживали под руки третьего – человека лет сорока, с открытым лицом и головой, как и у меня. Медные, с красным отливом волосы до скул с искромсанными кинжалом прядями разной длины. Истощённое, словно съеденное смертельной болезнью лицо. Этот несчастный умирал. - Да возрадуется Тёмный Властелин новому рабу своему! Да примет он новую жертву в лице прежнего раба! – пропел первосвященник, глядя, как сажают слабо сопротивляющегося оракула на трон с высокой спинкой, привязывая ему руки к подлокотникам. Все присутствующие преклонили колени перед сидящим на троне человеком. Первосвященник же, взяв меня за плечо, потянул туда. Я знал, что будет. Я должен был принять дар оракула. Я должен был заменить этого больного, истощённого злым духом раба. Когда-то он был таким же свежим и полным сил, как я. Через несколько лет я должен был бы превратиться в такого же живого мертвеца, как этот несчастный одержимый. Но я не стану таким, и не умру. Благодаря Валентину. Не прекращая своих бесконечных молитв, человек в серебристом облачении подвел меня к трону и в считанные секунды раздел догола, приподнимая и сажая сверху на оракула. Я закрыл лицо руками. Мне было так плохо, что я не мог сказать точно – нахожусь в сознании или нет. Дикая духота с тошнотворной смесью запахов ладана, крови и пота от умирающего невольника и словно разрывающие уши песнопения... Сейчас я должен был отдаться этому полумертвецу только ради того, чтобы всё поскорее закончилось, чтобы меня не заставили силой, чтобы не убили ни меня, ни Валентина. Оракулу развязали руки и я почувствовал, как моё тело обхватили ледяные и влажные, дрожащие пальцы. Он был возбуждён – должно быть, его накачали афродизиаками, поскольку в подобном состоянии желать добровольно чего-либо ещё, кроме хорошего самочувствия, невозможно. Я сцепил зубы, чувствуя, что по лицу у меня невольно текут слёзы – это было выше моих сил. Я не мог допустить этого по собственной воле, не мог. Я должен буду притвориться, что... «...что ничего подобного с тобой ранее не случалось и что тебе больно...». Ничто не должно выдать моей искушённости. Пульсирующее проникновение органа в тело и я, сжавшись, закричал. _____________ После, меня – уже обессиленного и почти без сознания, отнесли на алтарь и там, под молитвы первосвященника, исчертили кровавыми полосами и знаками, также изобразив большой крест – отличающийся от христова - на груди. Затем меня перевернули на живот и крепко привязали конечности ремнями. Внезапно что-то острое и тонкое вонзилось в мою шею, в районе третьего позвонка, вызывая невольный крик.  - Ты должен будешь слушать меня...слушать...слушать...слушать... - монотонным и неожиданно негромким голосом затянул священник, раз за разом вонзая иглу в то же место. Несмотря на боль, я почувствовал, что проваливаюсь в подобие сна. - Д-да... - произнесли мои губы. Мне казалось, что моё тело и моё сознание расслоились и теперь плоть говорила сама за себя. - Сейчас в тебе сидит наш господин, Люцифер, Сатана, Аполлион, Аваддон, Мефистофель. Позволь ему заполнить твоё тело, заставь его проснуться. Ты должен заставить его проснуться... – снова игла и я чувствую, как моё измученное тело содрогается в агонии. - Ты заставишь его проснуться... Игла. - Ты пустишь его в своё тело и кости... Игла. Удушающий запах благовоний и человеческих выделений... - Пробуди в себе дьявола... Игла. - Дьявола... Игла. - Дьявола... Игла. Расползающаяся по всему сознанию темнота. - Дьявола... В тот момент я обрёл свой первый провал в памяти, потому что тогда во мне проснулся Монстр. Так я стал посвященным новым Антихристом. Прежний же Антихрист умер. ______________ Очнулся я уже в своей комнате – в особняке Валентина. Судя по всему, было раннее утро. Сам хозяин спал на небольшом диванчике в углу комнаты.  Я посмотрел на свои руки – там не было кровавых отметин. Посвящение в оракулы – было это сном или реальностью? Подняв руку, я ощупал сзади шею и похолодел: запекшаяся корка говорила о недавнем повреждении. Значит... - я попытался встать, ибо я лежал на животе, но ощутил, как болезненно заныла спина по всей длине позвоночника а также внешняя плоть заднего прохода, и от неожиданности застонал. Значит, всё это действительно со мной происходило. Боже, как отвратительно!  Бросив попытки к движению, я вновь опустился на мягкий постельный хлопок, чувствуя слабый запах ментола. Откуда? - Лоран? Ты очнулся? – услышал я. Похоже, мой слабый возглас разбудил Вольтера и он, сонно щурясь, привстал с дивана, неотрывно глядя на мою распластавшуюся на кровати фигуру, наполовину укрытую простынёй. - Да, - прохрипел я. Валентин покачал головой и, встав, подошёл к одному из столиков, налил из медного изящного кувшина в хрустальный кубок воды и приблизился ко мне. - Вот, выпей, - приподняв от постели мою голову за подбородок, он дал мне напиться. Воистину райское наслаждение – ощущать, как по пересохшему горлу течёт холодная, чистая вода. – Тебе всё же изрядно досталось, мой маленький эльф. Ты долго не поддавался обряду Пробуждения. - Иглы? – спросил я, смачивая губы языком и вновь опуская голову на подушки. - Да. - Зачем? - Понятия не имею, я в этом не разбираюсь... - он поставил пустой кубок на столик и взял с него какую-то маленькую, очень красивую баночку, исчерченную странными замысловатыми узорами. – Должно быть, дьявол высвобождается через боль, также, как и рождается любой младенец. – он присел на край кровати возле меня и отвинтил крышку у баночки. Я ощутил острый, свежий аромат. Так вот откуда пахло ментолом! - Что это? – поинтересовался я, втягивая носом воздух. Валентин засмеялся: - Ты так забавно сопишь... Это заживляющая мазь – лекарство с Востока. Довольно редкое на Западе. Ей часто пользуются арабы, учитывая жестокость их нравов, чтобы залечивать раны и царапины. Зачастую не остается даже шрамов. А теперь лежи смирно – может немного пощипать, но в целом она щадяща. – он окунул в баночку палец и начал покрывать мои видимо множественные, точечные и глубокие ранки от иглы по всей спине и задней части шеи. Ощущения вовсе не были болезненными, даже наоборот. - Как приятно... - пробормотал я, наслаждаясь царящим на спине холодком, явно милосердным к моим ранам. - Я рад, ma petite, - он ласково погладил меня по волосам и я испытал прилив лёгкого волнения. Возможно, потому что не так часто мне доводилось ощущать прикосновения настолько взрослого мужчины. Я никогда не знал отцовского внимания, может быть поэтому во мне всколыхнулась целая гамма нерастраченных чувств. - Поцелуй меня, - попросил я. Валентин на мгновение замер от удивления, а после склонился ко мне – слегка приподнявшемуся на локтях, и так бережно приник к моим губам, словно они были из паутины. На самом ли деле он так нежно любил меня или просто чувствовал себя виноватым за всё происходящее со мной – я не знаю, но тогда я был счастлив испытывать на себе его заманчивые и одновременно по-юношески искренние ласки. - Ах, Лоран... маленький соблазнитель... - сказал он, чуть отстранясь и погладив меня по щеке кончиками пальцев, - По-хорошему, меня убить надо бы за то, что я делаю с тобой сейчас. - он ещё раз поцеловал меня, проведя языком по моему нёбу и отпустил. - Почему, месье? Потому что я Антихрист? – спросил я, вновь ложась. Скрипач засмеялся: - Потому что ты ребёнок, ma petite. Нельзя детей лишать детства раньше времени и занимать их головки взрослыми проблемами и развлечениями, а я это сделал. - Потому что целовали меня? - И поэтому тоже, Лоран. Любое действие ведёт за собой последствия, а я боюсь, что могу сделать так, что ты в будущем не захочешь женщину. Это неправильно. - Почему, сир? - Потому что союз с дочерью Евы является залогом появления новых людей на земле. А если ты не сможешь полюбить женщину, то... тебе будет трудно, ибо общество не привыкло и не принимает отношений между двумя мужчинами или двумя женщинами. Оно, знаешь ли... консервативно и практично...- он усмехнулся. - Вы тоже консервативны и практичны? – мне нравилось с ним разговаривать и я чувствовал, что эта тема будет крайне важна для меня в будущем. Валентин покачал головой: - Нет. К сожалению или к счастью, не знаю. Я не считаю это чем-то безнравственным или ненормальным, если дело, конечно, не касается насилия. Я воспринимаю это как проявление отношений между живыми существами. «Человеческие отношения» - вот как бы я назвал это. Нет ничего плохого в них, если они взаимны и несут в себе созидание и любовь. Тот, кто сотворил этот мир, нёс в себе любовь. - Библия. – сказал я, отрывая подбородок от рук. - Что? - Я встречал что-то подобное в Библии. Там говорилось, что Бог – это и есть любовь. - Совершенно верно. Поэтому я верю, что всё, что несёт в себе положительные чувства, исходит от Творца. Что это хорошо. - Но почему же тогда некоторым людям не нравится, когда любят друг друга не женщина с мужчиной? - Лоран, ты задаёшь вопросы, на которые никто, даже я, не может дать внятного ответа! Люди вообще порой бывают ограниченнее баранов, или просто ставят во главу угла принципы, либо же боятся быть осуждёнными... Не знаю. У нас ещё будет время поговорить об этом. А пока ляг и дай мне закончить с твоей спиной. ____________ С того дня жизнь пошла своим чередом, если не считать возникающих время от времени провалов в памяти, последствия которых были всегда одними и теми же: я приходил в себя в четырёх стенах тесного и тёмного подвала, в который, как объяснял Валентин, успокаивая меня, он запирал меня, когда во мне просыпался Дьявол, жаждущий убийства. Как я понял, Вольтер вовсе не был дьяволопоклонником, лишь заложником обстоятельств, заключивших его в клетку подчинения ордену, и потому помогал мне сдерживать внутреннего демона, которого члены этой организации пробудили во мне. Кроме жажды убийства, сидящее во мне второе «я» также питало слабость к блуду. В итоге, в одно прекрасное утро я проснулся в одной постели со скрипачом. Сначала я не придал этому негативного значения, ведь однажды уже переспал с Валентином, но после того, что он мне рассказал, пришел в ужас. Оказывается, когда вечером я вновь дал волю своему Монстру, Вольтер, выслушав его пожелания, отвел чертёнка в бордель, но после того, как одна из пьяных от вина женщин обняла его, отпихнул проститутку от себя и скрылся. Валентин едва нашёл его и с трудом уговорил пойти домой. На удивление, дьявол послушался, но по прибытии всё же взял своё. По-видимому, из-за воспоминаний о вечно пьяной матери даже мой внутренний дьявол стал питать отвращение к таким женщинам. «Я решил, что пусть лучше ты будешь со мной, чем с первым встречным», - заключил Вольтер, утешающе потрепав меня по волосам. Я был ему благодарен за его решения. В то же время Валентин начал обучать меня игре на скрипке. Вопреки моим ожиданиям, он не дал мне свою Амати, а купил другую скрипку, и занимался я на ней, но у меня ничего не выходило. Все мои мысли были лишь о том инструменте, который мой рыжеволосый господин любил, возможно, больше меня. Быть может, это была неосознанная ревность, а может, я знал, что моя муза придёт ко мне не в каждой скрипке. - Нет, это невозможно! – взорвался Валентин, - Что ты играешь?! Ты делаешь так... - он сыграл на своей Амати короткий простенький этюд. Это походило на скрипение старой телеги, - ...а надо так! – и тут же исполнил правильную версию. – Слушай, что ты играешь! Не отвлекайся на пальцы! - Я не могу! Мне неудобно на ней играть! – я в сердцах едва не швырнул скрипку через всю комнату, но вовремя одумался и отложил её от себя подальше. - Не может быть, она идеально подходит тебе по размеру! – возразил тот. - Но вы же сами слышите, что нет! – не уступал я. Валентин едва слышно выругался, и, положив свою Амати со смычком на стол, вышел из комнаты. Вероятно, спустить пар. Как и многие творческие люди, он был весьма темпераментной личностью, чьё настроение менялось со скоростью света. Тяжело вздохнув, я сел на диван. Я не хотел расстраивать Валентина, но у меня не получалось по-другому. Мне хорошо давались уроки сольфеджио, но практика неизменно вела к отчаянию. Скрипка была мне чужой. Она не была продолжением моих мыслей, моих ощущений, рук, ассоциаций. Просто чужеродный объект, предмет моего раздражения и грусти. Я посмотрел на оставленную на столе скрипку Амати. Я всегда хотел сыграть на ней. Что если пока Валентина нет, мне сделать одну жалкую попытку? Оглянувшись на дверь, за которой скрылся Вольтер, я поднялся на ноги и пройдя к столу, с лёгким замиранием внутри взял в руки скрипку. Гладкое от лака полированное дерево – ещё тёплое после рук Валентина, изящные изгибы, туго натянутые струны. Почти невесомая, впитывающая тепло моих собственных рук и от этого будто приобретая едва заметную приятную тяжесть... Эта скрипка казалась живой! Моё сердце гулко колотилось, когда я клал её на плечо. Закрыв глаза, я прижался к ней подбородком. У меня появилось чувство, что это плечо Валентина. Словно я прикасаюсь подбородком, щекой и губами к его тёплому, живому телу. О нет, эти ощущения совсем не были похожи на тот дискомфорт, что сопровождал меня, когда я пытался играть на своей новой скрипке. Несравнимо! Поставив пальцы в нужное положение и стараясь отвлечься от звука собственного дыхания, я начал медленно играть столько времени терзаемый мной этюд. И, что удивительно, у меня начало получаться! Хотя я знал, почему: данный инструмент не вызывал у меня отторжения. Он был как родной, и до дрожи приятно, почти эротически волновал мои чувства своим звучанием. О, эти нежные, плавные звуки доводили меня практически до экстаза, до плотского возбуждения! Проводя последний раз по струнам смычком, я даже почувствовал лёгкое сожаление. - Ты взял мою скрипку, - внезапно услышал я строгий, гневный голос Валентина. Он стоял возле стола, опершись рукой о столешницу красного дерева и сверлил меня тем самым своим непонятным горящим взглядом. Казалось, в его зрачках пляшет по крошечному свечному огоньку. Он злился. Я так увлекся, что даже не заметил его возвращения. - О нет... Простите, месье, я... - не найдя больше слов для оправдания, я просто опустил голову. Ложью я бы ещё больше расстроил его, а правда была вся на виду. Я услышал его гулкие шаги, а после с испугом ощутил неожиданно стиснувшие меня объятия. - В-Валентин?.. Вы... - я едва не охрип от удивления. Я думал, он будет кричать на меня, если не хуже, а вместо этого был обнят, как желаннейший из детей. - Ты молодец, Лоран. Ты смог сыграть, - тихо, с улыбкой в голосе сказал он, - Более того, это было замечательно... - он отстранился, и, взяв меня за плечи, дружелюбно, легонько потряс. - Значит, ты не просто оправдывался, говоря, что не можешь играть на той скрипке. - Да, - ответил я, глядя на него снизу вверх. – Ваша Амати другая, сэр. Она живая, а та скрипка... - я посмотрел на лежащий на диване инструмент, - ...мертвая. - Она просто ещё не...объезжена, друг мой, - с мягкой улыбкой сказал Вольтер. - Я на своей Амати играю уже более двадцати лет. Это очень старый инструмент. Разумеется, она пропитана мной, моим духом и духом многих людей, что владели ей до меня. Эта же скрипка новая, вероятно, совсем недавно изготовленная. Дай ей шанс. - Хорошо, - подумав, согласился я, - Но я уверен, месье, что дело не в этом. Мои слова подтвердились. Сколько бы скрипок ни менял мне Валентин, я не смог извлечь ни на одной из них более-менее чистого звука. На музыкальном поприще моей страстью неизменно оставалась лишь одна-единственная скрипка – кремонская Амати. Вольтер, видя эту мою склонность, иногда давал мне играть на ней, и, слушая, только качал головой. Он не мог понять того феномена, что лишь с его скрипкой в руках я превращался в талантливого начинающего музыканта, а на других инструментах был не ловчее медведя. - Почему, Лоран? – однажды спросил он меня. - Потому что я люблю её, - ответил я, - Также, как и её хозяина. Вот и всё. Ответ был также прост, как и сложен. Я любил эту скрипку за её энергетику – ту неистовую, пылающую творческую ауру, что обычно излучал её огненноволосый владелец. Валентин у меня ассоциировался с музыкой и я любил его, а значит – любил и музыку. И так продолжалось на протяжении трёх лет. Иногда из-за этого случалось так что всё перемешивалось: моя любовь к Валентину и страсть к музыке. Порой, играя на Амати сочиненные им только для меня заветные композиции, ноктюрны или сонеты, которые навсегда так и остались в моих устах для всех творениями «неизвестного композитора», он мне казался таким упоительно завершённым, образно дополненным, что я – пятнадцатилетний, всё ещё с возмутительно нимфеточной внешностью подросток, трогался со своего места и по-змеиному проскальзывал снизу в кольцо его рук, держащих скрипку и смычок, и покрывал поцелуями его шею, щёку и скулу, а после, чувствуя неизменно появляющуюся обаятельную улыбку, тонкие губы. «Когда ты выучишься профессионально играть на скрипке, мы будем гастролировать и давать концерты в крупнейших залах мира, дитя моё...» Но знал ли я, что даже это хрупкое, балансирующее на краю лезвия ножа счастье разобьётся вдребезги? Я не замечал его скрытой подавленности и тревоги. В один из дней Валентин куда-то отлучился рано утром. Я сквозь сон слышал, как он оделся и вышел из спальни. После я снова уснул, и проснулся лишь от прикосновения прохладных и влажных от дождя пальцев. На улице стоял конец сентября 1864 года. - Проснись, дитя, - его прохладные, пахнущие осенью и холодными ливнями губы коснулись моих – сонных и расслабленных. - ...У меня для тебя подарок. Открыв глаза, я обнаружил сидящего возле меня Валентина. В чёрном уличном плаще и касающейся плеч пылающей копной вьющихся волос, он был похож на ведьмака, красивого дьявола с азартным, почти мальчишеским взглядом. За окнами шуршал дождь. А мой персональный осенний призрак сидел рядом со мной. - Подарок? – я сел на кровати, и, к нескрываемому удивлению Валентина, взял в руку часть его влажных волос и зарылся в них носом. Мне было любопытно, на что похож запах Вольтера в смешении с запахами осени. Результат оказался очень необычным, если не волнующим. Его описать невозможно. Можно было лишь наслаждаться этим странным сочетанием. Наконец, перестав мучить своего маэстро, я оставил его шевелюру в покое и выжидательно устремил взгляд на его алебастровое лицо. Он наклонился, и, подняв что-то громоздкое, что - завернутое в льняную ткань стояло у его ног, отдал мне. Развернув её, я понял, что это скрипичный футляр. Обтянутый чёрной кожей. Такой же, какой был у самого Вольтера. - Скрипка? – изумился я, - Вы же знаете, господин, это бесполезно... - Ты слишком нетерпелив, - усмехнулся Валентин, - Ты даже ещё не посмотрел. Я смущённо покраснел и отщёлкнул серебряные защёлки, а затем поднял крышку. И чуть не задохнулся. Внутри лежала Амати. Та самая – моя и Валентина болезненная страсть, поющая почти человеческим голосом любовь. Одна-единственная, дитя почти трёх столетий... Но почему? - Я...почему...я не могу её принять...это же...ваша, да, я в этом уверен – ваша скрипка! – я, зажав рот ладонью, посмотрел на скрипача. - И...что с её лаком?! Скрипка из ореховой превратилась почти в алую. Запёкшаяся кровь. Цвет моих волос. - Да, это цвет твоих локонов, - подтвердил вслух с лёгкой улыбкой Валентин., - Теперь она твоя. Только сейчас я заметил, какой грустной была его улыбка. - Зачем вы дарите мне её? Зачем вы отдаёте мне свою любовь? – отрывисто, почти требовательно спросил я. Внутри у меня что-то оборвалось. Мне было страшно. Но почему?! Почему меня объял такой ужас? - Свою любовь я отдал тебе уже давно, Лоран, - он зарылся пальцами в волосы возле моего лица. - Но эту скрипку я отдаю тебе как подарок лишь наполовину. Скорее, я оставляю её тебе, как наследство. Пока она будет у меня, напоминая о тебе своим новым цветом, но, если... - он на секунду замолчал, - ...со мной что-нибудь случится, обещай, что возьмёшь её себе и не позволишь превратиться в щепки или пепел. - Разумеется, месье, но... что с вами может случиться? – я чувствовал в груди отчаянную, необъяснимую боль. Но что я мог сделать тогда, не зная, что ему грозит, и как скоро приобретшая сходство со мной Амати перейдёт к своему человеческому прототипу... - Я не знаю, Лоран, - всё с той же грустно-усталой улыбкой ответил он, закрывая крышку футляра и заворачивая его обратно в оливковый лён, словно хрупкого младенца. – Но лучше преемника, чем ты, мне не найти. - Вы же лжёте, - тихо, почти слыша в голосе свою беспомощность, прошептал я, - Вы знаете, что с вами будет, но не хотите рассказать мне. – я метнул взгляд на льняной сверток. - А её я не хочу видеть! Не хочу, чтобы она когда-либо перешла ко мне, и вы знаете, почему! – я ощущал, что на глазах у меня выступили слёзы, но продолжал: - Расскажите мне! Я имею право знать! - Я на самом деле не знаю, когда меня не станет, дитя моё, - тихо сказал Валентин, - Поэтому говорю тебе об этом наследии сейчас, потому что не знаю, в какой момент настигнет меня смерть. - Что повлечет за собой смерть? Он молчал, глядя на меня. - Ответьте мне. - Орден, - наконец сказал скрипач. - Ч-что?! Почему?! – я смотрел на него, пытаясь справиться со с каждой секундой нарастающим отчаянием. - Потому что они знают о моей любви к тебе. Кто-то видел нас тогда, в саду. Я вспомнил, как две недели назад, в один из погожих солнечных вечеров сентября мы вышли в небольшой сад, расположенный на территории особняка Вольтер, где должно было состояться небольшое чаепитие на свежем воздухе, в компании прибывшей в гости сестры Валентина - Жюли и её мужа - Питера. Солнечные лучи играли в ветвях диких яблонь, заставляя их маленькие, похожие на крупные вишни плоды, рубиново мерцать в золотом свете. Я, движимый внезапным любопытством, протянул руку, сорвал один из этих плодов и надкусил – он оказался сладким, почти медовым на вкус. Вдруг меня кто-то тронул за плечо, и, обернувшись, я увидел Валентина – такого же золотого, как и закатное солнце. - Ва... - начал я, но он поднёс палец к своим губам в знак молчания. - Тихо, - наклонившись, он глубоко поцеловал меня в губы, и сказал: - Вот так и свершилось грехопадение. Я невольно рассмеялся, и, смутившись, швырнул в него надкусанным яблоком, которое он, поймав в ладонь, и усевшись под деревом на сухую желтеющую траву, уничтожил в один укус. - Райские яблоки, - сказал он. - Что? – я, отвлёкшийся на громкий смех Жюли, которая, повернувшись к нам спиной вместе со свои мужем созерцала закат, посмотрел на Валентина. В тёмно-изумрудном жилете, чёрных брюках и рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными до локтя рукавами он выглядел совсем неаристократично, но возникшая при этом новая, романтично-задорная небрежность привела меня в восхищение.  - Эти яблоки называются Райскими, - он вздернул вверх палец, указывая на усыпающие ветки плоды. – Такие раньше росли в монастырях и нигде больше, но давно один мой знакомый монах помог мне достать семена...- он зашвырнул огрызок куда-то в горизонт и облокотился спиной о ствол дерева. – И теперь у меня есть свой райский сад. - С ума сойти, я и не знал... - теперь я по-новому смотрел на эти деревья: стройные, с покачивающимися на ветру плодами и шелестящей листвой. - ...что живу в раю. - Это так дивно, - хмыкнул Валентин, - когда милая неопытность делает открытия. В этом прелесть детства, Лоран. Пожалуй, этот вечер я никогда не забуду. И вот теперь, Валентину грозит смерть за ту невинную нежность – за тот поцелуй со вкусом запретного плода. Не ирония ли? - Зачем... - мне хотелось плакать от отчаяния и я судорожно дышал, сдерживаясь. – Почему именно ты... Всего лишь поцелуй... - О, ты ведь и сам знаешь, что любовные отношения не могут долго длиться на одних поцелуях... - Вольтер ласково и успокаивающе погладил меня по волосам, - А уж они это знают не понаслышке. Антихрист не может принадлежать никому, кроме Люцифера. А если появляется соперник, то его... - Замолчи! – я закрыл лицо руками. – Не говори этого, прошу тебя... Что мне делать, когда тебя не станет? Я не переживу этого... если... ты умрёшь... - Все когда-нибудь умирают, любимый мой... – Валентин нежно, но настойчиво отнял мои ладони от лица и поцеловал в губы, подбородок и щёку. – И я не исключение. Пока я жив - и я с тобой. И собираюсь любить тебя, ласкать тебя и целовать вопреки любым запретам всех этих сумасшедших ублюдков, поскольку хочу этого и знаю, что выбора они мне не оставят в любом случае. Забудь о бедах... - он шептал мне эти слова, осыпая моё продрогшее от переживаний тело ласками своих изящных, сухих рук и распрямляя мой искривлённый в судороге рот тёплыми, полными любви поцелуями. – Забудь о бедах, и подари мне рай своих объятий... _______________ Спустя два дня его не стало. Всё произошло внезапно, в один из вечеров, когда я и он в очередной раз занимались музыкой в его кабинете. - Что это? – вдруг насторожившийся Валентин втянул носом воздух. Я тоже почувствовал это: запах дыма и отголосок жара. И тут же увидели первые признаки того, что пришло нам обоим в голову – проползающий в щель между дверью и полом клубящийся дым. - Пожар! – Валентин подбежал к двери и дёрнул ее на себя. Из зала на него пахнуло обжигающим жаром и новыми удушающими дымовыми потоками, и он, отчаянно закашлявшись и заслоняя лицо руками, захлопнул её. – Быстрее, уложи инструменты в футляры! – крикнул он мне, а сам схватил стул и швырнул его в окно, разбивая стёкла вдребезги. Но кто знал, что этим он сделает только хуже?!  Я - уложивший свою скрипку и уже захлопывающий футляр с Амати - заметил, что он отпрянул от окна. В комнату, резво перебравшись через подоконник, забрался человек в белой маске. Следом за ним ещё один, ещё один, и ещё... В итоге, помимо нас в постепенно наполняющемся дымом кабинете, оказалось пятеро людей в красных плащах. Не стоило гадать, кто они такие. Всё и так было более чем понятно. - Вы пришли убить меня, но зачем подожгли мой дом?! – крикнул Валентин, чьё лицо буквально горело – больше от ярости, чем от страха. – Где, по-вашему теперь будет жить этот мальчик?! - О, не волнуйся, Вольтер. Мы препроводим его Высочество в новые апартаменты... - с издевкой протянул один из убийц и сделал шаг в мою сторону: - Пойдёмте со мной, господин. - Лоран, беги! – быстро сказал Валентин. Я, прижимая к груди футляр с Амати, сорвался с места, краем глаза видя, что скрипач преградил дорогу тому человеку. Завязалась потасовка. Двое из непрошенных гостей бросились ко мне, но, чудом увернувшись и оставив у одного из них кусок манжетного кружева в руке, я попытался прорваться к окну. Однако, мне вновь закрыли путь. Один из сатанистов вытащил кинжал из складок плаща, и попытался вонзить его в меня, но я поймал оружие за рукоятку, а кто-то из них крикнул: «Не убивать мальчишку!» Тот от неожиданности дал слабину и я вырвал кинжал у него из рук, вслед за чем бросился прочь. Перед моими глазами мелькали алые пятна плащей и в ушах звенели крики. Я увёртывался от пытающихся меня схватить дьяволопоклонников, пока не угодил в две сильные руки, и, не глядя, со всей силы вонзил нож в грудь нападающего. А спустя мгновение понял, какую ошибку совершил. И умер на месте, умер в тот момент, когда увидел в нескольких сантиметрах от себя приоткрывшийся рот Валентина, сквозь влажно блестящие зубы которого проступили первые капли крови. Я... «Он убил его! Изменник мёртв!» - услышал я крик одного из членов ордена. - Беги, беги...- тихо прохрипел он, отчаянно зашатавшись и согнувшись пополам от боли. - Беги... Амати... Я не смог ничего выдавить в ответ. Я просто не мог. У меня не было на это времени. У меня не было для этого слов. У меня не хватало для этого дыхания. Господи, сейчас, когда рассказываю об этом, мне хочется, как и тогда, возопить: «Ну почему?!». Почему даже в его смерти у меня не нашлось для этого человека, который любил меня как никто другой даже единственного ласкового слова. Почему у меня не было возможности утешить его и попросить прощения в этот страшный для него час?! Почему я не мог разделить с ним его боль и ужас?! Но, к сожалению, в жизни так не бывает. Жизнь – это радость и боль в одном флаконе. Это духи с подмешанным в них ядом. Это горящая в пламени бабочка. Это разбитые часы с просыпанным песком, что раскололись лишь от одной песчинки. Жизнь, разбившаяся от одного, ставшего явным поцелуя. Разрушающая любовь. Да, именно это я и приносил всем, кого имел несчастье полюбить. Я убивал их собой, своими руками. Юродивое создание Творца, перевернувшее Его великую философию с ног на голову. Убивающая любовь. Как гротескно... и как печально. Тогда мне удалось сбежать. Я сделал это лишь потому что обещал Валентину сохранить Амати в неприкосновенности. Но не будь её, то остался бы там, с ним, до последних минут его угасающей жизни. Меня разрывало на части от осознания, что его больше нет, что это Я убил его. Я ненавидел себя и готов был пытать себя, принять самую мучительную из смертей. Не мог вынести той мысли, что его кровь на моих руках, что я стал убийцей своей собственной любви. Никогда мое существо так не желало смерти, как в те минуты. Меня не нашли - удалось скрыться в кварталах бедняков, где было полно разрушения и развалин. Мне было все равно, что со мной случится и я, прячась от преследователей, шёл даже в испанские кварталы, закрытые на карантин, где ещё оставались вспышки чумы и толпами бегали зараженные крысы. Я пробыл там всю ночь, но, по великому чуду, не заразился. «Ты бережёшь меня от чумы, так почему не сберёг от горя?!» - мысленно взывал я к неведомому Властелину этого мира, глотая слёзы. «Почему позволил умереть Валентину, а мне - его убить?!» Но ответа, как и следовало ожидать, я не дождался. Холодные небеса оставались всё такими же стылыми и изредка моросили дождём, который, впрочем, не мог затушить горящего особняка и уж тем более не мог вернуть мне Валентина. После этого на меня накатила чёрная апатия, и я, прижав к себе завернутый в лён футляр, просто пошёл куда глаза глядят. Без мыслей. Без чувств. Понятия не имею, сколько времени прошло, но из этого безликого чистилища собственного сознания меня вырвал изумлённый крик: - «Лоран!!!» Подняв голову, я тупо уставился на Николя – моего старшего брата. Сам того не заметив, я вернулся туда, куда рано или поздно возвращаются все. Я вернулся домой. _____________ В тот вечер я ничего не мог рассказать ему внятно, но из моего плача и всхлипов, он – безграмотный идиот, понял лишь одно: что у меня был любовник по имени Валентин и что какие-то типы из странной организации охотятся теперь за мной, покончив с моим, как он выразился с презрительной гримасой, «дружком». Либо я был неимоверно глуп, либо же проклят от рождения, потому что поддержки у брата, на которую так надеялось моё совершенно дезориентированное в те моменты существо, не нашёл. Знай я, что моё пребывание в родительском доме обернётся ещё одной пыткой, обошёл бы в тот роковой вечер маленькую лачугу, где валялись на кроватях в пьяном забытьи мои уже почти конченные родители, стороной. Николя уже было почти двадцать пять, он работал дубильщиком кож в одном из закутков Парижа, в тех кварталах, где всегда жутко воняет рыбой и отбросами. Получал сущие гроши за адски тяжёлый труд, и, судя по всему, повторял судьбу матери и отца: часто уходил в запои, отчего выглядел кошмарно: свалявшиеся грязные волосы, грубая жирная кожа, опухшие веки с красными от лопающихся капилляров белками глаз. Неудивительно что я – даже не евший два дня и проведший дни и ночи в сырых и грязных, зачумлённых кварталах, казался ему сущим «цветочком», как он меня назвал. Я снова стал жить вместе с братом, отвергая его, как я уже понимал, грязные приставания и тошнотворную мне любовь. В один прекрасный день мне всё это надоело и я, взяв Амати, собрался уйти, но пьяный на тот момент Николя не позволил мне. Едва не разбив скрипку в футляре, он схватил меня и привязал мои руки грубой бечевкой к деревянному столбу, подпирающему потолок, чтобы он не обрушился вовнутрь. Насилуя меня в ту ночь, он дал мне понять сквозь пьяный угар грязных пошлостей, что больше мне сбежать от него не удастся и что я был рожден для него, а значит, с ним и останусь. Он говорил причиняющие мне жуткую, намного превышающую физическую боль слова о Валентине, о том, что он должен был сдохнуть, что он бы на месте этих типов, что его прикончили, не убивал бы его так легко, а расчленял бы его тело по кусочкам. Он говорил мне столько ужасных, совершенно кошмарных вещей... я уже не помню их все досконально. И так продолжалось почти год. За это время я уже превратился из изысканного, опрятного юноши в прежнего и даже ещё большего оборванца, каким был до того, как попал к Валентину. В один из вечеров мне всё же удалось сбежать, когда в очередной раз этот ублюдок захотел меня и отвязал от кровати, на которой я почти всё время спал, ибо не мог даже встать и походить по дому из-за плена веревок. Удивительно, но в тот вечер я как раз планировал убийство брата – сумел припрятать в складках одежды тот самый кинжал, что остался у меня еще со дня пожара, но был отнят Николя. Своих родителей я давно уже прикончил, вернее, это сделал Монстр. В комнатах стоял запах разложения, но мой впавший в беспросветное пьяное безумие брат этого словно не замечал. Мне было уже плевать на всё. Было плевать, что я мог стать ещё и братоубийцей - лишь бы обрести свободу, исчезнув из этого ада. У нас завязалась борьба, в ходе которой я смог вырваться, и, едва успев схватить футляр с Амати, выбежал из дома. Футляр был слишком тяжёлым и громоздким, и мне пришлось, скрепя сердце, на бегу открыть его, вынуть скрипку и смычок, кинуть оболочку в грязь, а драгоценный инструмент спрятать под одеждой, чтобы никому не пришло в голову отнять его у меня. Я прятался до тех пор, пока не вышел к ярко освещённым территориям, где ты, Андре, меня и нашёл. Тогда, после того отвратительного мира, что меня окружал, ты мне показался необыкновенно чистым и невинным, в красном бархатном плаще с ниспадающими на плечи каштановыми блестящими кудрями, будто ангел с мандолиной из картины Бугро «Песнь Ангелов». Я совершенно не понимал твоего языка, но знал, что ты хочешь мне помочь и сильно испугался, когда появился мой брат и напал на тебя. По сравнению с ним ты выглядел хрупким, словно Давид рядом с Голиафом, и - как и тот молодой пастух - смог победить великана, лишь бросив в него жалкий камень. ________________ На этих словах Лоран глубоко вздохнул, и продолжил чуть охрипшим, уставшим после долгого монолога голосом: - Ты стал моим вторым чудом вместе с Валентином, ты смог завоевать моё доверие, даже после того, как я сам почти уверовал в то, что ненавижу род человеческий и больше не поверю ни одной живой душе. Вы очень похожи с Валентином – в вас горит потрясающей теплоты огонь. Священный огонь, который даёт способность искренне и невообразимо, как-то совершенно по-особенному любить. Соприкоснувшись с твоей любовью, моя захлебнувшаяся в грязи и крови душа словно очистилась... - он еще раз глубоко вздохнул, словно задыхаясь. В его больших, ставших совсем детскими глазах, блестели слёзы. - Значит, они – члены ордена, до сих пор пытаются поймать тебя? – спросил я, ободряюще, легонько сжав в своих пальцах его руку и думая о том человеке, сообщение о годовщине смерти которого я однажды прочитал в парижской газете в своё первое путешествие во Францию. Тот погибший музыкант и был Валентином Вольтером. - Я не хочу лгать тебе, - ответил Лоран. - Я и сам пытаюсь понять истинное положение дел. Они словно бы и не ищут меня специально, но одновременно, если я попадаюсь им на глаза, они пытаются схватить меня. Словно... им стало лень гоняться за мной. Словно... они имеют что-то, что могут показать мне и я тут же вернусь к ним, как послушный щенок. Но я не знаю, что это... - он замолчал: печальный, словно потерявшая тело душа. Я, испытывая дикую любовь и сострадание одновременно, привлёк Мореля в свои объятия: мне хотелось стать этим телом, этой утешительно-надежной материальной оболочкой, на которую его неуверенный дух мог опереться. Я вновь увидел его в новом свете. Уже не таким неуязвимым как раньше, но вместе с тем куда более волевым и сильным. Сущим ребёнком, нежным цветком, умудрившимся остаться в живых под бурями и грозами. - Скажи мне, Лоран, будет ли это слишком жестокой просьбой, если я попрошу тебя ответить мне... – сказал я, поддавшись секундному порыву. - ...Если бы Валентин остался жив и попросил бы тебя вернуться к нему, ты бы сделал это? – я наблюдал, как постепенно, словно жёлтое пятно на загорающейся бумаге, проявляется на залитом слезами белом личике Мореля изумлённо-испуганное выражение. А после там появляется пустота. - Да... - ответил он, и, не успел я почувствовать это смертельное, болезненное разочарование, как он продолжил, - Да, ты был прав – это слишком жестокий вопрос... [1] Констебль – низшая должность в правоохранительных органах англоязычных стран. Как правило, детектив. [2] Лоран в контексте употребляет легенду из Священного Писания об апостоле Фоме (Фома Неверующий), который поверил в воскрешение Иисуса из мёртвых, только лишь вложив палец в его рану.