Скрипка для дьявола

Переложив букет нарциссов из одной руки в другую, Лоран скользнул за витую ограду, и, приблизившись к могиле, опустил его на холодное надгробие. А после повернулся и посмотрел на сидящего у дерева на скамейке человека. Незнакомец был одет в плащ с глубоким капюшоном, так что ни очертаний его тела, ни лица разглядеть было невозможно. Лишь в тени капюшона тускло поблескивали глаза. - Вы тоже пришли к маэстро? – спросил Морель, и я испытал острое желание передернуться. Плащ напоминал мне об Ордене, с которым вновь сталкиваться, едва избавившись от него, я не горел желанием. Этот тип казался подозрительным, и мне не хотелось, чтобы Лоран с ним разговаривал. - Да, - ответил человек. Несмотря на то, что его голос был тих, мы отчетливо слышали каждое слово. Должно быть, это из-за кладбищенской тишины, - Я часто сюда прихожу. - Вы поклонник Вольтера? – спросил я. Незнакомец повернул ко мне голову и я заметил мелькнувшее в недрах капюшона что-то белое. Лицо? - Нет. Ибо поклоняться мне этому человеку было бы просто тщеславием. Я прихожу сюда из-за особенности этой могилы. - Особенности? – я мимолетно взглянул на Амати и увидел на его лице оттенок тревоги... или беспокойства... - Это одна из тех немногих могил, до которых Богу совершенно нет дела. - Покажите свое лицо! - негромко потребовал Морель. В его тоне смешались злость и тревога. - Лоран... - начал я, надеясь предостеречь его от необдуманных действий. Одновременно, я не мог понять причин, по которым мой Амати так разволновался. Вступать в перепалку с человеком в плаще не представлялось радужной перспективой. - Покажите! Послышался негромкий смех. - Какой настойчивый мальчик. Ты совсем не изменился, Лоран, - со смешком промолвил безликий и я, намеревавшийся еще раз позвать Лорана, осекся. «Совсем не изменился»?! Что всё это значит? Они знакомы? Мужчина поднял руку и откинул с головы капюшон. Закрывающая половину лица белая кожа маски, жженая умбра глаз и пылающая копна волос, похожих на раскаленную вулканическую лаву... - Вален-тин...- еле слышно выдавил Амати. _______________ - Валентин?! Какого чёрта?! – вспыхнул я и сам испугался своей реакции. Шок был слишком велик, а события развивались так быстро, что я оказался не готов к ним. Вместо шёпота из моего горла вырвался вопль и рыжеволосый повернул ко мне голову. В глазах читалось лёгкое недоумение. Кое-как совладав с эмоциями, я перевел взгляд на Лорана и увидел, как схлынула краска с его лица. Господи боже, да он же сейчас просто упадет. - Эй...- я подошел к нему и тронул за локоть. Это не умалило его ослепленности произошедшим, а, как мне показалось, только усугубило ситуацию. Внезапно плечи Мореля горестно опустились и он - закрыв лицо руками, проронил свистящим от содрогнувших его слез шёпотом: - Почему... - Лоран... - начал Вольтер. - ПОЧЕМУ??? Почему ты здесь?! – отняв ладони от лица закричал Морель. По его щекам катились слезы, мешая видеть. – Почему ты не умер?!! Я же убил тебя!! Я же тебя убил!!! Я почувствовал проходящую по моему телу предательскую леденящую дрожь: в этом голосе, крике, сквозила такая мука, которую вряд ли мог бы представить себе человек моего уровня, моего опыта. Её смог бы понять только убийца собственной любви, залечивший раны спустя долгое время, и встретивший её вновь, чтобы заново получить их, заново испытать ту смертельную боль и опять, задыхаясь в агониях, залечивать. Как повторение самого страшного кошмара. Как намеренная расплата за все совершенное тобою зло. - Лоран, мы уходим, - сказал я, взяв его за руку, - Пойдем. Но скрипач не сдвинулся с места. - Нет, ma petite, я не умер, - с какой-то грустной усталостью в голосе промолвил Валентин, - Я смог выжить тогда, хотя горящее здание и обвалилось. Но... меня нашли. Вернее - то, что от меня осталось. Это полумертвое тело обнаружил местный врач, который был в числе сбежавшихся на пожар горожан. Он спас меня. - В сердце... - прошептал Лоран, - Нож вошел прямо в сердце. Ты не мог выжить после такого. Рот Вольтера растянулся в горькой, но очаровательной усмешке. Однако, я был готов его ударить. Ничего омерзительней, чем это выражение я не мог себе сейчас представить. Боль Амати, страдания Амати заставляли меня его ненавидеть всем своим существом. - Ты оказался не метким, дитя моё. Нож прошел от сердца в двух сантиметрах, - ответил рыжеволосый. – Что великодушно дало мне шанс на жизнь. - Ты... - выдохнул Амати, но тут же замолчал. Я увидел, как выражение его лица меняется, приобретая яростное выражение. Похоже, потрясение оказалось слишком сильным и Асмодей вновь смог занять господствующую нишу в этом дрожащем от отчаяния теле. - И чего ты ждешь от своей новой жизни? - Это зависит от тебя, – сказал Вольтер. - Чего ты ждешь от меня?! Что я тебя приму? Что снова обреку себя на волю уже безвозвратной любви? Зачем ты приходишь сюда так часто – уж не затем ли, чтобы встретить меня, словно вдову оплакивающую твой прах и память о давно минувших днях?! Зачем?! Я только... только научился жить!.. Без тебя... - по лицу демона уже сложно было прочесть определенную эмоцию: это было смешением ярости, отчаяния и боли со сползающими по щекам влажными дорожками. Я видел, что ему трудно говорить, но он продолжал выплевывать накопившиеся за долгое время слова, не обращая внимания на сжимавшееся в спазмах горло. Выражение лица Валентина изменилось. Я прочёл на нём страдание, но не от страха быть отвергнутым. Эти чувства проступали при виде выбившегося из сил после крика Лорана, лик которого был перекошен в муке, и который ещё стоял на ногах лишь потому что я не позволял ему упасть, держа за руки, или наброситься на музыканта с кулаками. - Я понимаю это, но так сложилась судьба, - сказал рыжеволосый, с горечью глядя на бывшего ученика, - Я не бросал тебя, Лоран. Я сам думал, что умру. И надеялся, что, придя в норму, вновь смогу найти тебя – мою возлюбленную человеческую скрипку, – он протянул Морелю руку ладонью вверх, - Моего Амати... Пальцы юноши дернулись. - Ну, нет уж! Хватит! – прорычал я, - Пошли! – бесцеремонно подхватив Лорана на руки, я быстро зашагал по запорошенной снегом листве прочь от могилы самозванца, зная, что Амати смотрит мне за плечо. - Подумай, – раздался голос Валентина, прежде чем я свернул на главную аллею, скрывшись из поля его зрения за стеной из веток кустарников и вековых каштанов... ________________ Всю обратную дорогу я молчал. Впрочем, как и Лоран. Мы не проронили ни слова, пока добирались до пансиона мадам Гальян, где, уже упакованные, стояли наши чемоданы и саквояжи. Вот только я уже не был уверен, что мне светит, наконец, убраться из Парижа подальше в ближайшее время. Краткий миг спокойствия после инцидента с Дюбуа вновь сменился новыми проблемами. Этот Валентин... Я вспомнил его протянутую к Амати руку с длинными белыми пальцами, словно из глубин заколдованного зеркала. О, нет, нет, Лоран... Боюсь, если ты шагнешь туда – в это зазеркалье, то обратно уже не вернёшься. Он не уедет во Флоренцию сейчас – я это знал, глядя, как Морель проходит в маленькую гостиную нашей зеленой квартирки, и, двигаясь, словно загипнотизированный, садится на диван, машинально зарываясь пальцами в мех тигриной шкуры. - Ты в порядке? – спросил я, надеясь хоть немного привести его в чувство. - Неужели я не сплю... - тихо промолвил Лоран, глядя куда-то в темный ворс ковра на полу. Я промолчал. Мне самому было тошно от этой ситуации. Лоран теперь находился меж двух огней: мной и Валентином. И я не надеялся, что тот отступит, но и делить Амати с кем-либо моя душа категорически отказывалась, потому мне ничего не оставалось, кроме как быть со своим протеже, благодаря которому моя жизнь превратилась в извергающийся вулкан, во чтобы то ни стало. - «Значит, он жив...», - подумал я и продолжил, уже вслух: - Скажи мне одну вещь...- я прошел в комнату и сел рядом с юношей на диван, - Ты хочешь вернуться к нему, Лоран? Он поднял голову и посмотрел на меня – потерянно и невидяще одновременно, словно слепой, а после хрипло ответил: - Я не знаю, Андре. Не знаю, чего хочу. Не понимаю, что вокруг происходит, что мне делать и куда бежать. Я не поеду сегодня во Флоренцию, прости. Мне нужно разобраться в этом... - он глубоко вздохнул и закрыл лицо руками. Вся степень его подавленности словно проступала в осанке и изгибе сжатых пальцев. - Хорошо, я скажу Эйдну и Парису, что мы с тобой еще задержимся здесь на некоторое время, - поборов своё желание насильно увезти его отсюда, сказал я, - Но ты должен мне обещать, что после всего этого ты забудешь о нём, – и тут же, глядя на устремившего в мою сторону взгляд Мореля, понял, что он не может мне этого обещать. - Ты всё-таки любишь его. - Прошу, Андре, не дави на меня! – взмолился Лоран, - Я уже всё тебе сказал! Не пытайся вытрясти из меня больше, чем я могу тебе дать! - Что ж, ладно, прекрасно... - я подошел к небольшому застекленному шкафчику, и, достав один из хрустальных бокалов наполнил его виски, после чего опустошил до дна, пытаясь справиться с эмоциями, которые, если им поддаться, могли легко разрушить всё построенное ранее. Несмотря на свой более чем сдержанный характер и воистину ангельскую терпеливость, я ничего не мог поделать со вспышками примитивной ревности или гнева, что порой проступали подо всем этим, выдавая мою вспыльчивую итальянскую натуру. Лучше уж я напьюсь до беспамятства, чем буду закатывать позорные скандалы с истериками и битьем посуды. Когда я собирался осушить уже третий стакан, в мою руку вцепились пальцы, так и не дав мне его донести до рта. - Хватит, Андре, не надо, - Лоран смотрел на меня со странной горькой задумчивостью. - Не надо? Ты предпочтешь, чтобы я кричал на тебя? – не успев подумать, что несу, неожиданно спокойно поинтересовался я. И понял, что уже не контролирую себя. Плохо. Пора с этим завязывать. Лоран помолчал минуту, а после ответил: - Не знаю, люблю ли я Валентина, но точно знаю, что люблю тебя. Очень сильно, Андре. Поэтому, если тебе хочется, кричи. Я стерплю, если тебе от этого станет легче. Поставив стакан на стойку, я поглубже вздохнул. Желание скандала мгновенно пропало, ярость улеглась. Амати снова смог подобрать ко мне нужный ключ. Морель вскрикнул, когда я схватил его за плечо и рывком притянул в свои объятия. Никогда не мог понять, откуда бралась во мне эта диковатая грубость, стоило только напиться. Должно быть, проявлялось неведомое мне альтер-эго. Мой собственный, взятый в тиски разума и воли Монстр. - Прости, - прошептал я ему на ухо, зарываясь пальцами в шелковистые кудри, лежащие на спине, - Ты же знаешь, я не обижу тебя и никогда бы этого не сделал. Не по своей воле. - Знаю, - сказал он, - Даже такого грешника как я, Создатель не обделил хранителем. В ответ на это я не смог удержаться от смешка и, лишь найдя его губы, приник к ним, как приникают к источнику с живой водой. Из его уст я готов был пить сколько угодно, и мне всегда будет его мало. Пускай поют молитвенные хоры, но ни за что в жизни я не поверю, что те чувства, та любовь, что вызвал во мне этот сын Адама, преступна и отвратительна. Никогда. Ни сейчас, ни потом. Приди же в мои объятия, нежный цветок. Ты мне нужен, как никто другой на этой Земле. - Мой архангел, - прошептал Лоран, распустив мне волосы и погладив вьющиеся локоны, - Тайная любовь иконописца. Не знаю, отчего, но в те мгновения, когда я развязывал ленту на его волосах и видел, как они рассыпаются по изящным плечам, меня охватывали такой восторг и блаженство, что я был готов целовать эти плечи, губы и локоны сколько угодно. Это ощущение едва ли можно было сравнить с плотским оргазмом. Что-то неясное, неопределенное, мечущееся между душой и телом, но от этого еще более восхитительное и чарующее. Судя по сияющим глазам Амати, в которых я видел немое восхищение, я тоже казался ему прекрасным, хотя для большинства окружающих был более чем непримечательным на вид. Разве что, отличался необыкновенной простотой и прямостью черт. Быть может, трактаты древних не лгут и в волосах и впрямь заключена душа человека, которая, освобождаясь от тисков лент и шпилек проявляет ее хозяина в истинном свете. Сейчас моя истина заключается в том, чтобы сомкнуть объятия теснее и как можно глубже окунуться в ласки моего милого Асмодея, этого благозвучного Орфея, любимого мной Лорана. Это всё, что сейчас имеет значение. - Mon Dieu... - выдохнул он, когда наши губы разомкнулись. Я накрыл его рот пальцем: - Тише, он тут не при чем. По устам француза скользнула слабая улыбка, вслед за чем он обвил меня руками за шею, позволяя приподнять свое тело, и целиком и полностью вверить себя в мою волю. Лоран был моей слабостью, моим тайным оазисом среди безграничной пустыни жизни. Спроси у меня кто-нибудь, где я ощущаю жизнь во всем ее многообразии, то я ответил бы, что в объятиях любимого: мгновение в кольце рук Лорана было для меня живее и сладостнее всех прочих, наполненных житейскими страстями часов моего пребывания в этом мире. И я не променял бы их ни на какие другие. Лаская в своих объятиях, я беззвучно шептал ему слова любви, недостижимые для слуха, но легко осязаемые, словно слабый ночной ветер. Мой Амати, моя любовь, моя боль, мой грех, моя тайна, мое сердце... Для самого меня оставалось непостижимым, что я совершенно не боялся и страшился одновременно его потерять. Мне было совершенно себя не жаль, вот только почему... - Андре... - Лоран слегка надавил мне на плечи, заставляя лечь на батистовую поверхность кровати и склоняясь надо мной – хрупкий призрак, окутанный золотистым ореолом света от настольных ламп, - ...позволь мне сегодня всё сделать, – моих губ коснулись его – мягкие и теплые. Слабый вкус его поцелуя и проникшие под одежду прикосновения неустанно оберегаемых от повреждений рук. Что же ты делаешь со мной - ангел с душой Паганини? Я бы мог воспротивиться твоим самоуверенным для столь юного возраста действиям, но не захотел и не мог. Твой шепот приятного, звенящего в тишине, словно колокольчик голоса и нежные поглаживания, заставляли меня вновь и вновь брать в плен своих ласк твои трепетные губы и тонкие веки, целовать во влажной истоме холеные пальцы и плечи, заставляя тебя краснеть от смущения и чувственного удовольствия, ведь всё твоё существо, каждая твоя половина любит эти ночи и эту близость. Ведь каждая твоя половина любит меня – не так ли, моё прекрасное двуличие во плоти и крови? - Обещай, что никогда не покинешь меня, - прошептал Лоран, судорожно впившись руками в подушку и покрывало. Темные локоны цвета запекшейся крови разметались по белому батисту. - Я не могу тебе обещать этого, - сказал я. - Почему? – он приоткрыл глаза - Потому что я смертен. «Никогда» и «всегда» - удел вечности. Слабая улыбка изогнула коралловые губы: - Тогда обещай, что будешь со мной столько, сколько сможешь, – Лоран обвил меня руками за шею, притягивая к себе как можно ближе. - Обещаю, – ответил я. ________________ Проснувшись поутру, я испытал странное чувство, осознав, что Париса и Эйдна больше нет рядом: они ещё вчера вечером уехали во Флоренцию. Их очень удивило мое решение задержаться в Париже, поскольку, как они думали, мне он уже успел наскучить. Я и вправду с удовольствием бы сменил обстановку, но... Тот, ради кого я научился переступать через себя и свои желания, спал на животе, укрытый батистовыми простынями и теплым кашемировым одеялом. Густые кудри разметались по подушке, скрыв в своих волнах лоб и глаза, являя взору лишь точеный нос и красиво очерченные подбородок, рот и скулы. Я тихо вздохнул. Одна лишь возможность созерцания этого восхитительно-порочного существа вызывала сладостное томление в каждом уголке моего тела и души. О да, я воистину жалок. Даже Лоран, несмотря на свой юный возраст, не так зависим от меня, как я от него. Я сам надеваю на себя кандалы, и если они из бархата вдруг превратятся в сталь, мне будет нелегко, совсем нелегко. Я провел рукой по обнаженной шелковистой спине. Лоран вздрогнул, и, нахмурившись, приоткрыл глаза, убирая с них волосы. - Что случилось? – невнятно пробормотал он, наполняя пространство вокруг себя усилившимся звуком дыхания. - Ничего. Извини, я не хотел разбудить тебя, - откликнулся я, наклоняясь и целуя его в теплое плечо, а после в затылок, – Спи дальше. - Андре... - он сомкнул на моем запястье длинные пальцы, удерживая меня рядом, – Сегодня я снова пойду на Пасси... И, я хочу попросить тебя не вмешиваться. - Снова? Зачем? – я все-таки отстранился и сел на кровати, глядя, как Морель переворачивается на спину и устремляет на меня взгляд сапфировых глаз. - Мне нужно разобраться в этом. Самому. Я в отчаянии, Андре, но вытащить из этого состояния я смогу себя только сам. - Я не оставлю тебя наедине с этим мошенником! – возмутился я, - Я ему не доверяю. - Прошу тебя, он не сделает мне ничего плохого! - Лоран тоже сел, пронзительно глядя на меня. - Почему ты так уверен? – упорствовал я. - Потому что он любит меня, - ответил Амати, – И не желает мне зла. Мы трое стали заложниками времени и обстоятельств. Я молча смотрел на него, смиряя свои чувства. Эта его просьба меня пронзала насквозь. - Прости меня, за то что причиняю тебе боль, - прошептал он, - Но, если ничего не сделать, то мы не сдвинемся с мёртвой точки. Я откинулся на подушки и резко выдохнул: - Не вмешиваться? Что ты имеешь ввиду под «не вмешиваться»? - Ты не должен идти со мной, – тихо сказал Лоран, - Умоляю, Андре, останься здесь. Позволь мне самому сделать свой выбор. - И что мне делать, если ты не вернёшься? – задал я вопрос, - Как мне понять – отрёкся ты от меня или с тобой что-то случилось? Я же изведусь от беспокойства. - Я приду, - ответил он, - Либо навсегда, либо попрощаться. Я француз, а не британец и не исчезаю по-английски. - Хорошо, будь по-твоему, - сдался я, - Но, если пойму, что что-то не так, я пойду тебя искать. Лоран молча кивнул. ______________ Ушёл Амати ближе к вечеру. Я отложил от себя книгу, наблюдая, как он надевает свой подбитый горностаем плащ, и, попрощавшись со мной взглядом, скрывается за дверью, чей стук оставляет неприятное ощущение озноба на коже. Лоран-Лоран... если тебе это будет необходимо, я отпущу тебя, но мне бы этого совсем не хотелось. Я так привык к тебе, и я так люблю тебя. Я успел полюбить самые темные уголки твоей души, даже то, к чему питать теплые чувства на первый взгляд практически невозможно. Для меня невыносимо осознание того, что могу потерять тебя. Я даю тебе сроком четыре часа, а после иду искать. И будь, что будет. _______________ Выйдя из пансиона, Лоран быстро зашагал к стоящим неподалеку скопом экипажам, мысленно пытаясь успокоить себя: - «Что же мне делать?.. Я не хочу, чтобы всё происходило именно так!», - в отчаянии думал юноша, ёжась от вечернего мороза. Стояли сумерки, и нужно было как можно скорее добраться до кладбища, пока не стало совсем темно. Лоран и сам не знал, по какой причине так скрупулезно оттягивал повторное посещение погоста Пасси. Почему он не горел желанием туда возвращаться? И хотелось ли ему на самом деле встретиться с Валентином снова? Да, он желал вновь увидеть своего Маэстро – того, кому был так беззаветно предан; того, кто заменил ему в свое время отца, а после стал возлюбленным. И на смену этим образам приходили в голову мысли об Андре: о страстно и одновременно трепетно любимом им Андре, которого он заставляет страдать в угоду своему эгоизму и нерешительности. В какой уже раз Морель почувствовал отвращение к своей порочности – вольной или невольной, вросшей в него, будто сорняк, ставшей его частью. Лорана пугало неведение относительно нынешнего Валентина. Он мог не знать этого человека. Быть может, это уже вовсе не тот Вольтер – его гениальный, импульсивный, но правдивый учитель, которого юноша знал ранее. Быть может, его ожидает очередное, бесчисленное уже по счёту разочарование в человеческом существе. - «Я должен знать! Он расскажет мне всё!», - яростно подумал француз, запрыгивая в один из экипажей и бросая кучеру: - К Пасси! _____________ Парижское кладбище как обычно сохраняло полное достоинства безмолвие и неподвижность. Лишь опадающие остатки задержавшихся на ветвях каштанов сморщенных почерневших листьев добавляло немного динамики в жизнь этого места. Лоран же помнил, куда нужно идти. Он знал, что Валентин его ждёт, и даже если бы он не пришел сегодня или даже через неделю – ждал бы изо дня в день, лишь для того, чтобы услышать его согласие или отказ. Или... для того, чтобы получить прощение, поставив Антихриста вровень с церковным падре? - «Как глупо», - подумал Морель, быстро скользя средь надгробий. Мане, Лефюэль... В этом месте столько известных имен, но одно из них он никогда не хотел бы видеть в виде надписи на холодном камне. Пускай улетит мраморный ангел – ведь его молитвы не нужны пока этой могиле, ибо она пуста. Наконец, из туманной дымки лёгких зимних сумерек выплывает каменная плоть крылатого стража. - И давно вы ждете? Человек в теплом плаще из плотного бархата и меха поднял голову, тускло блеснув глазами в тени капюшона. - Чуть более часа, дитя моё. Ты не сильно припозднился. - Вот как... - негромко проронил Лоран, - А что было бы, если бы я не пришел сегодня? Не пришел бы никогда. Вы бы так и ждали меня изо дня в день? - Это исключено, - ответил Вольтер и юноше в его голосе послышалась улыбка, - Ты никогда так не поступал и не стал бы. Твоя демократичная по отношению к окружающим натура всегда давала второй шанс. - Почему вы так уверены в этом? - Потому что я знаю тебя, Лоран. Ты был моим птенцом на протяжении почти пяти лет. Твоя внешне порочная душа чиста внутри себя. И это сложно изменить. - Маэстро... - Морель уже не мог удерживать сдержанно-холодный тон, и потому слова прозвучали как-то умоляюще и нежно, - Зачем вы искали меня? Почему вы не забыли обо мне, как о страшном сне? Почему простили мне мое предательство - тот нож в грудь? - Потому что я люблю тебя, - ответил Валентин, - Совершенно разной любовью: как сына, как маленького гения с неповторимой личностью, как влекущее меня к себе воплощение красоты. - Вы даже не пытались забыть меня, – парировал Лоран, замечая выдающую его неуверенность интонацию в голосе. Он не знал, как ему ещё защититься, чтобы душа прекратила свои метания. Но всё это снова не более, чем эгоизм, чьи истинные, пускай малоосознанные и отвергаемые мотивы – перестать чувствовать свою вину, переложив её на плечи Вольтера. Закричать: «По твоей вине я сейчас вынужден испытывать всё это! Ты – те холодные пальцы, стиснувшие моё сердце, что так легко и беззаботно билось, пока ты не воскрес для меня!». Эгоизм. Малодушие. Страх. Содержание сердца слабого, потерянного где-то в темных лабиринтах жизни ребёнка. Он судорожно шарил пальцами по густой колючей траве. Он так хотел найти погасший от резкого порыва ветра фонарь. - О, нет, mon cher. Я пытался забыть тебя и забыться сам, стереть твой след из памяти и своей жизни, но не смог. Я лишь усвоил еще один печальный урок: что человеческие желания могут быть порочны, ибо приносят больше скорби и боли, чем счастья. - Что с вашим лицом? – прошептал юноша, снимая капюшон с головы скрипача. Замерзшие руки коснулись ледяной поверхности жёсткой кожи, – Почему вы в маске? - Ничего страшного, ангел мой. Это всего лишь последствия пожара, – отозвался Вольтер, тронув пальцами руку Мореля у маски. - Могу я взглянуть на них? – спросил Лоран. - Думаю, не стоит. Боюсь, что в противном случае ты не захочешь или не сможешь больше разговаривать со мной. А мне так много хочется узнать о том, как ты жил все то время, пока я скитался в другой стране... - В другой стране? - Да, дитя. Это была вынужденная ссылка... - Лоран все же взялся за края половинчатой маски и зажимы, и, отняв от лица белую преграду, судорожно вздохнул: почти вся правая половина лица Валентина была испещрена рубцами и шрамами, сквозь которые проглядывали знакомые черты некогда редкостно гармоничного лица. - Я же предупреждал тебя, ma petite, - с печальной улыбкой сказал рыжеволосый, замечая, что в глазах Мореля невольно появился призрак слез, – Но ты, как всегда, не послушал, и теперь плачешь, и, что ужаснее всего - жалеешь. - Расскажите мне, что с вами произошло, - дрожащим, севшим от душивших его горло горестных спазмов голосом, заикаясь, промолвил юноша, - Я... я обещаю, что выслушаю и... не буду осуждать вас. Я хочу знать обо всем, что с вами случилось за этот год... в мельчайших подробностях… Прошу вас. - Хорошо, - склонил голову Вольтер, - Я расскажу тебе всё. ________________ После того, как ты скрылся вместе с Амати, я упал и пролежал так всё то время, пока меня не нашли. Храмовники Ордена – как я их называю, - решили, что я умер и поспешили сбежать, пока их не похоронило заживо под горящими обломками. Всё вокруг рушилось, и я не задохнулся лишь потому что лежал на полу, где воздух был чище и моя голова при падении оказалась повернута набок, так, что кровь, поднимаясь в гортань, вытекала сквозь зубы наружу, а не вставала в дыхательных путях. К тому же, помимо дыма и огня, с улицы пробивался кислород из разбитых окон, что не давало окончательно задохнуться. Не знаю, как это можно было назвать: божественной волей или простым везением, но даже когда крыша обрушилась, меня не придавило, а, если можно так выразиться, «прикрыло» сверху кучей обугленного мусора. Но в какой-то момент, пламя с одной из балок перекинулось на меня. Мне удалось погасить его, уткнувшись лицом в пепел и золу, но на тот момент я был едва ли в сознании, и потому слишком медлителен и это не прошло бесследно, затронув мое лицо... Выжил я лишь потому, что нашли меня относительно быстро и я не успел умереть от потери крови. Люди, сбежавшиеся на пожар, поспешно тушили дом и разыскивали пострадавших. Вытащившего меня из могилы человека звали Жорж де Ориньяк. Он был врачом от бога и смог спасти мне жизнь, за что я всегда буду ему безмерно благодарен. Сорока-сорока пяти лет внешне, он имел обыкновение носить твидовые комплекты с легкомысленными бутоньерками в петлице и имел тонкие, залихватские черные усы, что никак не накладывалось на его - как я уже смог узнать после - математический, чрезвычайно строгий и консервативный характер. Должно быть, именно это качество и позволяло ему хорошо выполнять любое дело, за которое он брался. После того, как я очнулся, он рассказал мне о том, что случилось. Как оказалось, я пролежал в беспамятстве и крайне тяжелом состоянии целую неделю, за которую Жоржу не раз приходилось изрядно посуетиться, чтобы вместо тяжелораненого типа в постели не остался обожженный труп. Еще он сказал, что пока я находился без сознания, приходил какой-то человек и интересовался, не здесь ли случайно отдыхает выживший хозяин спалённого особняка. От этой новости я пришел в ужас, поскольку тут же понял, что этот сторонний наблюдатель – ни кто иной, как ищейка ордена. Если он узнает, мое местонахождение, то братство снова начнет преследование, и во второй раз уж наверняка доведет дело до конца. Я умолял Ориньяка не выдавать моего присутствия в этом доме и тот согласился. Возможно даже, как лекарь, поскольку беспокойное состояние делало мне только хуже, а он явно хотел помочь мне выкарабкаться. Но я видел, что он насторожился и не винил его в этом: у Жоржа были жена и дети, и подозрительный, пускай и известный в широких кругах тип в их доме мог запросто навлечь беду на этот уютный и совершенно невинный мирок. ____________________________________________________________________________________ - И ты остался? – спросил Лоран. Вольтер как-то неопределенно покачал головой и усмехнулся: - Разумеется, я остался, поскольку не мог даже подняться с постели из-за раны: она плохо заживала, несмотря на многочисленные швы, и то и дело открывалась, едва успев поджить. Однако, с твоего позволения, я продолжу... ____________________________________________________________________________________ Я собирался его покинуть, как только рана перестанет угрожать моей жизни. Я прекрасно осознавал свой вред, который я явно или скрыто, вольно или невольно причинял своим присутствием в этом доме. Будучи связанным с такой организацией, как Орден Высшего сословия, я утратил право быть гостем в чьем-либо доме, не опасаясь за дальнейшую безопасность его хозяев, поэтому, когда Жорж констатировал, что повреждение больше не откроется, если, конечно, его не вскрыть при помощи механического воздействия, я принял решение расстаться с ним как можно скорее, но не успел. Судьба распорядилась иначе. На следующий день, когда я собирался сообщить ему о том, что хочу покинуть его, предварительно переведя на счет Ориньяка немалую сумму денег в уплату за его неоценимую помощь и человеческую заботу, в дом лекаря заявился незваный гость, которого я имел счастье или несчастье знать. Мне всегда чертовски везло по жизни. Несмотря на массу неприятностей, которые сваливались на голову, я всегда каким-то образом умел выбираться из них. Но на тот момент я уже почти не верил в этот парадокс своего существования. Особенно моя уверенность в собственной удачливости покачнулась, когда я увидел на пороге Люсьена де Сарон, из-за которого, после того, как он увидел тебя, и начался весь этот адский заколдованный круг. - Что тебе нужно от меня? – спросил я, - Неужели тебе мало руин на месте моего дома и сморщенной маски вместо моего лица? Даже после этого ты хочешь мстить за тот проигрыш в милости ордена, когда я нашел Лорана? - Нет, - ответил он, - Ты ошибаешься. - В чем же? – я был зол как никогда. Боль от потери тебя и своего единственного приюта – дома моих предков, застилала мне глаза кровавой пеленой. Будь я в силах, то накинулся бы на него и прикончил на месте. - Я часто завидовал тебе, но никогда не выдавал ордену. Ни твоего истинного отторжения нашей веры, ни твоей страсти к мальчику-антихристу, - казавшийся ранее мне таким недалеким и невежественным, Сарон внезапно предстал предо мной в ином свете, словно я никогда его не видел до этого. Он был искренен и в визгливом, суетном тоне появилась невиданная мной ранее тяжесть. - Кто же тогда это сделал? – едва скрывая ярость, процедил я, - Кто ещё мог знать? - Мадмуазель Дю Лак, - коротко ответил Люсьен и обличительные речи застыли, так и не сорвавшись, у меня на языке. Я буквально опешил. - Ч-что?.. - К чему переспрашивать, ты же все прекрасно слышал, Валентин. Тебя выдала твоя же невеста, - с легкой жалостью глядя на меня, сказал он. - Этого не может быть, - я не мог поверить, несмотря на то, что всё до последнего жеста говорило о том, что Сарон не лжет, - Натали не могла. Это невозможно. Она не такая. - Ты совершенно не знаешь женщин, друг мой, - усмехнулся Люсьен, – Добродетельных женщин стоит опасаться больше всего. И чем сильнее их добродетель, тем страшнее их коварство. Примерно пять минут я сидел, пытаясь осознать и переварить то, что он мне сказал. Сознание не слушалось, шепча мне всё ту же желанную сутру: «Она не могла, не могла... Ты же знаешь, что не могла... Тут какая-то ошибка». - Поверь мне, я не лгу. Она – одна из информаторов нашего ордена. - Как такое может быть?! Как давно?! Откуда она о нём узнала?! – я больше не мог сдерживать эмоций и они вылились в пространство истошным криком. - Её отец – член нашего ордена, – и, в ответ на мой еще более ошарашенный взгляд, поднял брови: - Разве ты не знал об этом? Я промолчал, ибо нужды отвечать не было. - Получается, она следила за мной. - Выходит, что так, - кивнул головой Люсьен, - Ты совершил огромную ошибку, Валентин, заведя шашни с этим мальчишкой у нее под носом. Думаешь, она бы стала помогать ордену, если бы не хотела отомстить тебе? - Когда она стала с вами сотрудничать? – спросил я. - Совсем недавно. Конец июля-начало августа, – был ответ. Больше аргументов для оправдания Натали у меня не осталось: всё сходилось один в один. Они не могли знать такую мелочь, как бытовая утренняя ссора. Натали и в самом деле пошла к ним. Что ж, она достойно отомстила, лишив меня практически всего, что было мне дорого. Со мной остались лишь мои руки – всё ещё способные играть: мой хлеб и инструмент моего творчества. Инструмент меня самого. - Я всё понял. А теперь, убирайся, – сказал я, глядя на собственные, лежащие на шерстяном одеяле, ладони. - Я пришел не за тем, чтобы вылить на твою обожженную голову ведро неприятных открытий, - апломбом ответил Сарон, – Я хочу помочь... - Мне не нужна твоя помощь! - негромко огрызнулся я, - Ты и так уже «помог» мне сверх меры. - Чёрт, Валентин, как же ты любишь себя жалеть! – воскликнул он, скривившись, - При этом оставаясь высокомерным хамом. Но раз уж ты так любишь себя, то и подумай о себе, хотя бы сейчас! - Что тебе до меня? – я бросил косой взгляд в его сторону, - Для всех я мёртв, я сгорел в собственном доме. Что мешает тебе сейчас уйти и забыть обо мне как об отрезанном ломте? - Твоя музыка, - ответил тот, грузно садясь на стоящий у стены стул, и я в очередной раз онемел, удивленный его словами, – Я не буду лгать, что всё дело только в тебе одном, и что дороже друга у меня никогда не было – нет. Не умей ты сочинять столь божественную музыку, в моих глазах ты был бы не более, чем неприятный, капризный, как дитя субъект. Но это не так. Лишь благодаря твоей музыке я убежден, что это не так. Ничтожествам не дано таких способностей, ибо само их наличие возвышает и учит владельца многим недоступным обычному человеку вещам. Именно поэтому я не хочу тебя терять. Ты должен уехать, Валентин. Уехать и залечить раны где-нибудь, где тебя никто не найдет. Я хочу, чтобы твой гений существовал и дальше, создавал новые шедевры. Не поддавайся сиюминутной глупости своих эмоций и послушай меня: они ищут тебя. Париж не так велик, чтобы они не нашли человека, да ещё и такого известного, как ты. Позволь мне помочь тебе, умоляю. Мольба. Именно это я видел в его взгляде. Неподдельная мольба и желание сохранить меня. - Почему? – прошептал я, – Почему, Сарон, ты служишь в этом ордене? И зачем помогаешь мне? Не верю, что только из-за музыки. Это же просто бред! - Ну... не только поэтому, – нехотя признался тот, - Я понимаю тебя. Теперь - понимаю. Это не люди – те, кто служат в этой организации. За малейшее неповиновение они лишают тебя всего, что тебе дорого… - на глаза толстяка навернулись слезы, - Они... Они убили мою жену и дочь... Я им этого никогда не прощу. Я сделаю всё, чтобы стереть эту клоаку с лица земли. И тебе пропасть не позволю... Теперь я служу там по той же причине, что и ты – лишь во имя сохранения себя. Хотя бы себя, - сказал он. Слезы высохли. Теперь он просто устало глядел на меня. Почему у меня сложилось впечатление, что я его никогда не знал? Почему я раньше не видел его таким? Или... он не был таким?.. Горе его так сильно изменило? - Хорошо, - наклонил голову я, - Что ты предлагаешь мне делать? - Я предлагаю тебе отправиться в Австрию, - сказал он, - В маленькую провинцию. У неё нет официального названия, но местные жители дали ей имя Дойч-Вестунгарн. - Провинция? – слегка удивился я. - Она-то тебе и нужна, - заверил Люсьен, - Ни к чему шумные столицы. Там, во-первых, могут быть члены ордена, во-вторых, слишком пыльно и шумно. Тебе нужно залечь на дно, а провинция – это тишина и неизвестность. Там легко затеряться. - И где я там буду жить? – перешел я к другой стороне вопроса, - Там есть гостиницы? - Нет, - покачал головой Сарон, - Но они тебе ни к чему. У меня имеется прибежище – особняк в Южном Дойч-Вестунгарне. Эта часть мало, я бы даже сказал, совсем не посещается иностранцами, хотя места там чудесные: зеленые холмы, леса, виноградники. Неподалеку есть небольшой пруд. А в нескольких километрах озеро Нойзидлер-Зе. Думаю, тебе там понравится. - Да, похоже на то... - пробормотал я, ибо ничего против природы не имел, но до сих пор не был уверен, что целиком и полностью отдаю отчёт своим действиям. Должно быть, это последствия переживаемых мной в последние дни шоковых ситуаций одна за другой, а, возможно, я всё ещё не доверял Сарону в должной мере. Но, тем не менее, согласился уехать. - Что ж, да будет так, – сказал он. _______________ Поездка в Австрию заняла почти неделю. Проливные дожди и скользкие дороги отнюдь не способствовали быстрому передвижению и лошади то и дело оскальзывались в липкой грязи. От постоянной тряски рана заныла в два раза сильнее, причиняя мучительную боль, и потому, по прибытии в Дойч-Вестунгарн, я даже не обратил внимания на окружавшую меня местность и даже внешний вид дома. Мне было всё равно. Хотелось лишь обезболивающего и долгого, не потревоженного ничем сна. Смутно помню, как добрался до постели. В памяти остался лишь непонятно откуда взявшийся взволнованный женский голос, на немецком отрывисто проговаривающий какие-то ругательства вроде: «Идиоты!». Относилось ли это ко мне или только к лакеям и кучеру, я не знал. Самым страстным моим желанием было как можно скорее забыться, что я и сделал, отпустив свое вымотанное сознание в благословенную темноту. Из неё меня неспешно вывел негромкий стук ветки клёна в оконное стекло. Было тепло и приятно. Где-то далеко сквозь сон угадывался умиротворяющий шум дождя. Господи, такого покоя и абсолютной безмятежности я не чувствовал уже много лет. Состояние сродни смерти, сродни сну во чреве матери. В нем хочется находиться вечно. В этом мягчайшем, бархатном коконе ты чувствуешь себя защищенным от всех невзгод и страстей мира. Я приоткрыл глаза. О, нет, это вовсе не Забвение и не материнский живот, а всего лишь шерстяное одеяло – но мягкое и приятное на тело. Комната, в которой я находился, была похожа на помещение охотничьего домика – кругом было дерево, практически не встречалось в интерьере камня, только камин. Деревянные полы с постеленными коврами темно-красных и коричневато-болотных оттенков, главным украшением которых являлись крупные, незамысловатые арабески. На стене висела голова оленя и несколько изысканных гобеленов весьма хорошего качества с изображениями абстрактных сюжетов: какие-то маки на темном фоне, силуэты вакханок с винными чашами... Один гобелен, самый маленький, но самый роскошный, был посвящен религиозной тематике – изображению святого Рафаила с полотна Эстебана Мурильо. Вероятно, он заменял икону. Однако, у меня не поворачивался язык назвать его ею – настолько пронизана едва уловимой чувственностью, почти эротизмом, была эта античных очертаний фигура: и темные кудри, и отставленная в сторону нога, и ангельски-смиренный взгляд больших глаз вниз. С трудом отвлекшись от дальнейшего – возможно, бесконечного созерцания совершенного лика, я обратил внимание, что перед камином стояло кресло и небольшой изящный столик со свисающей скатертью приглушённого нефритового цвета, вернее, это было чем-то вроде шали тонкой вязки с кистями. На ней стояла фарфоровая китайская ваза с небольшим букетом пурпурных хризантем, чей горьковатый, осенний запах разносился по комнате, будоража мои привыкшие к светской изощрённости чувства своей почти мещанской простотой. Здесь всё дышало ею, растворялось в звенящей тишине, повергая меня в странное состояние прострации, и... мне это нравилось. Собственный разум казался необычайно чистым и ясным, его не кружило в безумном водовороте суеты и шума, как обычно случалось при каждом пробуждении в Париже. Нет. Здесь словно остановилось время. Как и сказал Сарон - тишина и безвестность. Я так давно, сам о том не подозревая, нуждался в ней. Встав с кровати, я поморщился – в груди ощутимо заболело. Видимо, постоянная вибрация кареты сделала свое дело - растравила нервные окончания близ повреждения, тем самым в очередной раз затормозив заживление. Но меня это мало волновало. Куда сильнее мне хотелось выяснить, где я нахожусь и осмотреть дом, в котором мне предстояло прожить неопределенный промежуток времени. Он оказался довольно большим для «деревенского», как выразился сам Люсьен – в два этажа, но меньше моего сгоревшего поместья. Отличительной чертой его внутреннего убранства было обилие деревянных материалов всех мастей: дуб, кедр и осина, красное дерево и эбен и так далее. Вздумай здесь кто-нибудь устроить пожар, не осталось бы ни былинки. Но благодаря столь щедрому обилию естественного материала, помещения особняка были наполнены воздухом и дышалось здесь также легко, как и в лесу. Нередко мне даже удавалось уловить душистый аромат того или иного дерева. Это были поистине удивительные ощущения, проповедники простых счастий. Несмотря на то, что металла и камня почти не присутствовало, интерьер отличался незаурядной утонченностью, даже изысканностью, не углубляясь совсем в деревенскую простоту: помещения, выдержанные в спокойных, часто травяных, нейтральных или теплых тонах. В мебели присутствовала изящная, поразительной тонкости резьба. Обивки из шёлка, льна и бархата. Лёгкие занавески и тяжёлые портьеры. Лестница, поскрипывающая на каждом шагу. И неизменное, звенящее безмолвие. Так я бродил по особняку Сарон, пока внезапно не услышал шум, и, пройдя на него прямо по коридору, оказался в небольшой, но очень светлой кухоньке, в которой суетилась грузная дама средних лет с шоколадного цвета кожей. Должно быть, африканка или бразильянка с африканской примесью. В светлом платье в бледно-голубую вертикальную полоску и белом фартуке. Служанка? На голове у горничной была завернута тюрбаном белая хлопковая ткань – такая чистая, что я невольно проникся к ее владелице толикой расположения. Она была очень опрятна на вид, и потому смотреть на нее было в удовольствие. Взяв корзинку с фруктами, она развернулась, собираясь, по-видимому, куда-то уйти, но, упершись в меня взглядом, пронзительно вскрикнула, как испуганная чайка, выронила корзину и села на колени. Яблоки и груши покатились к моим ногам. - Пожалуйста, не бойтесь, - сказал я по-немецки, помогая все еще трясущейся от пережитого испуга служанке подняться с пола, - Хотя мое лицо сейчас, должно быть, затрудняет исполнение моего желания. Чего скрывать: я знал, как уродлив и страшен на тот момент был мой лик. Он и по сей день таков, хотя значительное количество ожогов бесследно исчезло, оставив лишь несколько больших рубцов. - Простите меня, хозяин. Не ожидала я, что вы так скоро проснетесь... - забормотала она низким голосом, ставя корзинку на стол и подхватывая с пола несколько яблок. - Вы домоправительница? – осведомился я, чтобы сразу расставить все точки над «i» и утвердиться, кто есть кто. - Да, хозяин, – ответила она, - Месье Сарон сказал присматривать за вами. Сказал, что вы тяжело ранены и не до конца ещё выздоровели. Оно и видно было – эти идиоты-кучеры так вели карету, что вам поплохело к концу пути. Всю ночь просидела возле вас, хозяин. Нельзя вам больше выезжать пока, нельзя... – она всё говорила и говорила, и я подумал, что она также болтлива, как и большинство женщин. - Как твоё имя? - Мария, - она положила в корзинку последнее яблоко и, наконец, медленно выпрямилась, - Мария Фернандес. - Что ж... - только и смог вымолвить я. В этой австрийской глуши Мария смотрелась до безумия странно, словно райская птица в северных широтах. И где Сарон её только нашёл?.. - Вы себя хорошо чувствуете? Не голодны? Разве вам можно подниматься с постели?.. – снова засуетилась она. - Да, вполне. И я не голоден, - заверил её я, - Куда ты уходишь? - Кормить Одетт, - ответила Мария. - Кто это? - Кобыла, - сказала она, и, сделав книксен, вышла из кухни, оставив меня в лёгком удивлении. Значит, здесь ещё и конюшня есть. Что ж, очень мило. Решив ознакомиться с местностью, я вышел из дома и обвел взглядом зеленую степь за деревянной низенькой оградой с толстыми, старыми деревьями и услышал посвистывание и чириканье птиц в их кроне. И тишина. Вновь эта блаженная тишина, которой я упивался, словно сладчайшим из вин. Вернувшись в особняк и взяв легкую накидку, я пересек сад, заросший кустами терновника, камелий и дикого винограда, и зашагал мимо вековых стволов. Несмотря на околополуденный час, мне мало кто встретился: только пара пастухов да мальчишка-почтальон, бегавший с большой сумкой по домам местных жителей. Пастухи, проходя мимо, пристально посмотрели на меня и мои ожоги. Я постарался не обращать внимания на столь явное неучтивое любопытство. Однако, сидеть взаперти только потому что у меня что-то не так с внешним видом, я не собирался. Придется привыкать к тому, что я лишился той малой красоты, что у меня была. Но это не сильно расстраивало. Мне было попросту безразлично, как я выгляжу. Может быть, потому, что в последнее время я слишком устал. Большую часть этой провинции составляли холмы и равнины – тёмно-зеленые, в некоторых местах с уже пожелтевшей травой, которую вяло щипал домашний скот: козы, овцы или лошади. Серое, пасмурное осеннее небо. Пастухи отдыхали под сенью шумящих листвой дубов и стерегли стада. Я остановился на вершине небольшого холма, близ маленькой рощи и глубоко вдохнул терпкий ладан увядающей природы. Так простоял довольно длительное время. Я думал о произошедших событиях, о тебе, Лоран, о том, что с тобой происходило на тот момент и смогу ли я когда-нибудь найти тебя снова. Но также осознавал всю неприятность того инцидента с ножом. Я понимал, что ты сделал это не нарочно – в пылу сопротивления, но, зная твой характер, догадывался, что ты не сможешь перенести безболезненно тот факт, что убил меня собственными руками и станешь винить в этом либо себя, либо меня. Стало быть, ты в любом случае не захочешь меня видеть, ведь я даже не знал крайнего срока, когда вернусь в Париж. Скорее всего, это будет не скоро и ты к тому времени уже уймешь свою боль и научишься жить без меня. Вернувшись, я вскрою старую рану. Я решил, что не могу позволить, чтобы ты и дальше шел по следам моей крови. И это значило, что я должен был забыть тебя. На какое-то мгновение эта мысль ввергла меня в острое отчаяние, но после я стряхнул усталый бред, и, развернувшись, направился обратно к дому, решив, что периодически буду навещать это место. Я немного замерз, чувствовал себя больным и утомлённым, хотя проснулся всего каких-то три часа назад. Быть может, это была заслуга пасмурной погоды, а может, моего состояния – как душевного, так и телесного. Уже подходя к особняку, я увидел столпившихся у деревянной ограды местных мальчишек – вероятнее всего, цыган. Пятеро, и все как один смуглые, черноглазые и черноволосые. Самому старшему их них было не больше десяти лет с виду. Они смотрели куда-то в глубину сада, о чем-то шептались и хихикали. Под моей ногой хрустнула ветка и цыганята, подскочив, медленно обернулись. На меня уставилось пять пар испуганных ночных глаз. Внезапно, они бросились в рассыпную, с криками: «Вор, выйди вон! Вор, выйди вон!» Не успел я среагировать, как их уже и след простыл. - Вот черти... - пробормотал я, входя на территорию сада и почти сразу же услышал крики Марии где-то за домом. «Да что происходит?!» - меня понемногу начинала тревожить неизвестность и я, ускорив шаг, поспешил обогнуть строение с другой стороны, и, к вящему своему изумлению обнаружил, что пронзительные вопли, которые издавала домоправительница вовсе не являлись криками о помощи, а были, скорее, боевым кличем. Мария находилась возле конюшни и пыталась насадить на вилы ещё одного цыганёнка – юношу лет семнадцати. Служанка оказалась на удивление проворна, и у парня не получалось ускользнуть от неё. Ему еле-еле удавалось уворачиваться от вил. - Ага! Поймала я тебя, Денница проклятый! Ты, варварский детеныш – снова за прежнее взялся?!.. - Боже упаси, Мария, что вы делаете?! – я поспешил отнять у нее вилы и отбросил их в сторону, пока они не превратились в орудие убийства, – Вы же проткнёте его! - Он вор! Хозяин, он хотел украсть Одетт! – закричала служанка, вцепляясь одной рукой мне в предплечье, а другой отлавливая за шиворот вырывающегося юнца, – Утащит, и что я месье Сарону скажу?! Уже не первый раз на кобылу зарится! Еще при месье наведываться начал, сукин сын! – она пригвоздила обеими руками вора к стене за горло. - Подожди... успокойся, – пробормотал я. От этого гвалта, шума и суматохи у меня слегка закружилась голова, – Дай я поговорю с ним. - Не станет он говорить с вами... – сварливо пробурчала Мария, не ослабляя хватки, - Знаю я этот народец. - Как твоё имя? – спросил я у незваного гостя, но ответа не получил. Тогда я продолжил: - Хватит прикрываться чужим родом! Я видел цыган минуту назад. Ты не из их племени, - он не проронил ни слова. Тогда я размахнулся и отвесил ему пару крепких оплеух. - Говори: зачем хотел украсть кобылу? – он продолжал молчать, словно набрав в рот воды. Только глаза засверкали от ярости. - Вот плеть, хозяин, - сказала Мария, протягивая мне небольшую плетку для усмирения лошадей, – Отстегайте его хорошенько, до крови, чтобы раз и навсегда забыл дорогу сюда! Приноровился лазить уже, щенок паршивый! - Нет, Мария, это лишнее, - поспешил возразить я. Мальчишка и впрямь был немного похож на цыгана, но – я был уверен, не являлся им: среднего роста, худощавый, но под белой рубахой с широкими рукавами, вымазанной в земле, угадывались довольно крепкие плечи и торс; мускулистые ноги в чёрных штанах, заправленных в сапоги до колена. Смуглая кожа – более светлая, чем у синти [1]. Большие глаза, в отличие от глаз цыган, были не черными, а тёмно-карими. Вороная шапка крупных густых кудрей. Все это я смог зацепить взглядом прежде чем он рванулся и – оставив клок хлопковой ткани в руке домоправительницы, скрылся из виду, перемахнув через забор в зарослях камелий. Мария с воплем понеслась за ним, потрясая кулаками, а я остался стоять на месте. Меня поразило то явное презрение во взгляде, которое бросил мне в лицо этот оборванец. И я не мог понять его причины. ________________ Прошло два дня. За всё то время, что я обследовал окрестности, я сделал вывод, что Дойч-Вестунгарн обильно заполонил кочующий народ. Только на протяжении километра от дома я обнаружил две крупные стоянки: шатры и горящие рядом вечерние костры. Звуки скрипок, гитар и звон бубна, поющие голоса и весёлый смех – эстрахарья [2] отдыхали после тяжёлого дня. Я решил не заходить на территорию их лагеря, лишь прошёл мимо, но остановился, услышав: - «Смотри-смотри! Это, должно быть, мулло». Сначала мне показалось, что я ослышался, но нет – из-за ближайшего ко мне парусинного шалаша выглядывало двое чумазых ребятишек: девочка и мальчик. Заметив мой взгляд, направленный на них, дети испуганно пискнули и скрылись. Насколько я мог судить по рассказам Марии, «мулло» цыгане называли привидений и вампиров. О да, сейчас я как нельзя лучше подходил под описание нечистой силы: мои рыжие волосы и уродливый лик отвечали всем требованиям к персонажу страшной сказки. Развернувшись, я направился в сторону поместья Сарон, когда меня окликнул низкий мужской голос: - Стой, незнакомец, – я остановился и, обернувшись, увидел невысокого, но плотного и плечистого мужчину-синти с чёрными усами, в рубашке с широкими рукавами и украшенном искусной вышивкой жилете. - Чем-то могу помочь? – вежливо осведомился я, чувствуя некоторое напряжение: я плохо знал характер и обычаи этого народа, и потому не был уверен, что следующее слово не спровоцирует мне пулю в лоб. - Ты почто детишек пугаешь? – протянул тот, затягиваясь трубкой и выпуская клуб дыма в пропитаннный прохладой и вечерней тьмой осенний воздух. Тон цыгана был миролюбивым, но я всё равно не ощущал себя в безопасности. - Приношу свои извинения, если потревожил ваш покой, - сказал я, - Просто проходил мимо. - Никак замёрз, - ухмыльнулся тот, - Пошли-ка к огню, потолкуем, – он развернулся и пошел вглубь лагеря. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. По всей территории стоянки были разбросаны шатры и пылало несколько больших костров, возле которых сидели члены табора: одни готовили пищу, другие занимались рукоделием, музыканты пели и играли на инструментах, а кто-то просто разговаривал с собратьями. Возле одного из бендер [3] сидели двое мужчин в шляпах и возились с молодым медведем. Проходя мимо них, я видел, что некоторые смотрели на меня с опаской и подозрением. Для них я был чужаком, «гауджо» [4], и поэтому мог накликать беду. - Присаживайтесь, господин, и рассказывайте: надолго ли пожаловали в наши места? - «Надолго ли»? – я осекся. Стало быть, они уже знают, что я не из этих мест и что меня раньше здесь никогда не бывало. - Все знают об этом, месье, - криво улыбнулся цыган, словно читая мои мысли, - У нас быстро вести разносятся. Таких, как вы трудно не заметить, - он посмотрел на меня, чем в очередной раз вызвал в моей голове уйму вопросов. - Мое имя Джанго Виттерштайн, - представился он. - Меня...- начал я, но замолчал. Стоило ли называть ему свое настоящее имя? Орден был одной из самых могущественных организаций, которые я знал, и потому не мог быть уверен, что даже среди этих цыган (!) нет шпионов. Похоже, скоро это перейдет в паранойю, – Мое имя Себастьян Стоун. Я родом из Англии, но жил во Франции. - Значит, тоже по жизни кочуете? – хмыкнул Джанго, беря из рук полной цыганки в синем медный стакан с тёплым вином и протягивая мне. Я вежливо улыбнулся, приняв его: - Ваша правда. Люблю узнавать новые места и людей. - Хм... Не думал, не думал... - пробормотал он. - С чего вы взяли? – удивился я. Цыган поднял на меня чёрные глаза, а после отвёл и вытряхнул из трубки остатки табака в пламя костра. Огонь мгновенно поглотил сворачивающиеся листья. - Любить людей – значит любить их природу. И хорошие её стороны, и плохие. А вы за её проявление сажаете на вилы. - Сажаю на... - я не смог больше вымолвить ни слова от удивления. За мной что – шпионят?! – Ах, вы об этом... Нет... всё было совсем не так. Он хотел украсть лошадь – взять чужое, к тому же, не моё. Я лишь временный гость в том доме и несу на это время за него ответственность. За него и его содержимое. - Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, мистер Стоун... - Джанго запустил руку в нагрудный карман на жилете, и, достав новую щепотку табака, набил его в трубку и поднес к огню, запаляя: - Думаю, вы знаете, что мы – цыганский народ, приобрели репутацию воров в мире буржуазных снобов, не так ли? Это – следствие наших представлений о мире. У нас свои традиции, которые не менее священны, чем ваши. Мы верим, что деревья и цветы, птицы и звери созданы для всеобщего удовольствия. И поэтому, когда цыган идет по дороге... - он сделал красивый, выразительный жест рукой, - ... и видит яблоню со спелыми плодами, он думает, что она прекрасна и стройна, словно сама Гана [5], и нет ничего плохого в том, чтобы остановиться и насладиться её щедрыми дарами. Не имеет значения, что растет она в чужом саду. Она – часть этого мира и природы, и не может принадлежать целиком и полностью такой же отдельной части. Даже если эта часть возомнила себя мерой всех вещей. - Но тот мальчишка не был цыганом! – возразил я, - Похож на вас - незначительно, да, но он не египтянин! Джанго ухмыльнулся и с плутоватой улыбочкой спросил, попыхивая трубкой: - А с чего вы взяли, Себастьян? - Я в этом уверен, – отрезал я, твердо глядя на него, - У него лицо европейца, южанина. Странно, что вы так охотно взяли над ним покровительство. Я наслышан, что ваш народ не особенно жалует чужаков на своей территории. - Ваше нахальство вот-вот грозит перейти в хамство, - проворчал Виттерштайн, - Однако, вы, как это ни странно, правы: мальчишка - иностранец. Но у него душа цыгана. Именно поэтому мы позволяем ему играть с нашими детьми и рады его появлению, как собрату. Искренняя любовь этого мальчика к нашей «языческой» вере и независимый, свободный нрав делают ему честь в наших глазах. - Значит, он – редкое исключение... - пробормотал я, чувствуя себя каким-то вымотанным за сегодняшний день. - Да я бы не сказал... - добродушно прищурил глаза Джанго и скосил их влево. Проследив за его взглядом, я с удивлением обнаружил неподалёку ещё одного европейца – судя по внешности и одежде – местного жителя, австрийца. Он сидел на траве возле одного из костров спиной ко мне, напротив двух хохочущих молодых цыганок. На коленях у светловолосого человека лежала доска и кусок плотного картона, на котором он что-то рисовал грифелем, временами отвлекаясь и принимаясь что-то крайне возбуждённо и весело выкрикивать по-немецки, размахивая руками точно мельница, отчего, казалось, его буйная и лохматая шевелюра еще больше начинала торчать в разные стороны. Художник? - Люди приходят к нам в двух случаях... - сказал Джанго, - Если человек свободен духом и пребывает в гармонии с этим миром, или же когда хочет сбежать от друзей, от врагов, даже от себя. Унестись в неведомую даль, где нет ничего, кроме вечного неба и мирно колышущегося в прохладе ковыля... – он, словно о чем-то размышляя про себя, задумчиво улыбнулся: - Таков этот неуловимый ветер Матис. _______________ Я еще немного поговорил с Виттерштайном, а после он предложил меня познакомить с Бьерном Ганном – художником, все еще рисовавшим двух смущенных девушек. - Привет тебе, Бьерн. Снова здесь? – Джанго обменялся рукопожатием с Ганном. - В такую чудесную ночь я не мог не посидеть у костра, уж не обессудь, - нахально ответил тот, чем вызвал смех у цыгана, – Одного безобидного чужеземца можно потерпеть. Бьерн был небольшого роста, сутуловат и субтилен. Выглядел лет на сорок. Внешняя некрасивость черт его лица, однако, компенсировалась чрезвычайной живостью мимики, отчего казалось, что художник ни на минуту не пребывает в состоянии покоя, пускай даже благодаря активности своего лика. Одет он был в льняную, дырявую на рукаве рубашку, коричневый жилет и пыльные черные штаны. Тем не менее, я бы не сказал, что это его портило. Скорее, придавало несколько чудаковатый вид. - Уже не одного, - хмыкнул Джанго и кивнул на меня: - Познакомься – это Себастьян. - Себастьян? – Бьерн отложил рисунок и поднялся на ноги, подавая мне руку для знакомства, - Ого... а что с лицом-то, приятель? - У костра заснул, - не то парировал, не то пошутил я, предоставляя им право выбора. Бьерн предпочёл превратить всё в шутку. - Понятно, - засмеялся он, – Какими судьбами в табор занесло? Ты с виду аристократ английский. - Французский, - поправил я, - Да, это так, но я не вижу причины, по которой не мог бы уподобиться тебе. - Редкий экземпляр, - протянул Бьерн, - Обычно аристократы все как один надутые и важные. Кичатся своим состоянием, не подозревая, что в один прекрасный момент все это может исчезнуть, испариться, как дым. - Да, это действительно ошибка с их стороны... - пробормотал я. Слова Ганна меня едва ощутимо кольнули – ведь я раньше тоже мало думал о том, что когда-нибудь моей вполне безмятежной жизни светского человека и знаменитого виртуоза может наступить конец. И он наступил. - Я живу здесь уже семь лет. Художник, - сказал он, и указал на рисунки, похожие на работы примитивиста Гогена, с примесью совершенно непонятного стиля. Однако, в них была своя прелесть, - А ты зачем приехал? - Отдохнуть, - отозвался я, - Нет ничего лучше провинции, когда устал от головокружительной суеты столиц. - Лжёшь, как сивый мерин, чужестранец, ой, лжёшь... - вдруг раздался хриплый женский голос шагах в пяти от нас. Повернув голову, я понял, что его обладательницей была старуха-цыганка с пурпурной шалью на седых волосах. Огонь отбрасывал блики на тёмное, морщинистое лицо с горящими на нем проницательными глазами. - Вы ошибаетесь, мадам, - возразил я, - Я действительно приехал сюда для восстановления сил. - Твоя правда, скрипач, но до этого всё было ложью... - она поднесла ко рту длинный мундштук, и, затянувшись, выпустила в ночной воздух белые клубы благоухающего травами дыма, – Ты из тех, кто окружен со всех сторон кровью и бежит к огню, дабы он выпарил её и очистил тебя. Ты был заново рожден, странник, но печать огненная на твоем лице навсегда останется напоминанием тебе о совершенных ошибках. Однако, к великому твоему горю, ты не из тех, кто учится на них с первого раза... - она пронзительно смотрела на меня сквозь клубы своего дыма, - Я говорю это тебе как предупреждение, червонный. Пойди сюда, скажу тебе много неузнанного тобой... Я медлил, не зная – последовать совету не то сумасшедшей, не то всевидящей старухи, или остаться на месте. - Иди, приятель. Это пуридаи [6], уж она не ошибётся, - слегка подтолкнув меня локтем в бок, прошипел Бьерн. Я наконец приблизился и опустился на траву напротив неё. Внезапно, женщина загалдела, разгоняя всех собравшихся возле неё девиц: - А ну, прочь отсюда, чертовки! Незачем вам чужое знать! Прочь! Прочь! – юные цыганки разлетелись в разные стороны, как стая синиц. Все, словно по команде, начали заниматься тем же, чем занимались до моего появления в лагере. Меня поразила эта беспрекословная покорность. Должно быть, старуха-прорицательница и впрямь пользовалась немалым авторитетом среди всех остальных членов табора. - Иди ближе, - поманив рукой, нетерпеливо проворчала она, - Что ты шарахаешься... – я подвинулся ещё плотнее, так, что наши колени почти соприкоснулись, – Дай руку, взгляну на твою судьбу, – я подал руку и пуридаи, переложив мундштук в другой угол рта, обхватила её грубыми старческими перстами, расправляя мою кисть и пальцы. - Хм... вон оно как... - изучая ладонь, пробормотала она, – Ты и впрямь живой мертвец. Для того, от кого получил нож в сердце. Вот тут-то я встревожился не на шутку. Старуха действительно всё видела. Стало быть, она колдунья. - ...Жить ты будешь долго, тайный слуга Иисуса и Марии, и познаешь ещё много потерь. Но бойся тех, для кого свобода – дороже любого злата на свете. Они пронзят тебя не столько любовью и радостью, сколько горечью и скорбью. И потеря этих жестоких учителей будет страшнее, чем трепет от их присутствия рядом... - прошептала она, взглянув на меня из-под серебряных кустистых бровей. Чёрные глаза предостерегающе сверкнули, - Бойся своих желаний, ибо они – самые искусные воры твоей души и сердца. Твоя судьба подчинена печальной музыке. Она будет преследовать тебя до конца твоих дней, но без неё не было бы тебе жизни. - Что это значит? – спросил я. В голове у меня царил сумбур, и слова предсказания пытались сложиться в понятную картину, но безуспешно. Возможно, жар костра и дурманящий дым затуманивали моё сознание, однако, я не мог поручиться, что дело в этом. Внезапно, за шатрами раздалось отчаянное ржание. - «Табун! Табун пришел!» - цыгане повскакивали со своих мест и побежали туда же. Несколько мужчин уже вели под узцы трех лошадей разных мастей. - «Эй! А Бенгха?!», - крикнул Джанго, который тоже стоял среди встречающих. - «После! - раздался звонкий крик, - Через час верну!». Спустя минуту до меня дошло, что человек на вороном мустанге – тот самый парень, который пытался украсть лошадь Сарона. Вдруг, конь взвился на дыбы и я было испугался, что всадник сорвется, но мои волнения оказались напрасными: каким-то чудом он удержался и, развернувшись, умчался в направлении рощи. - Сумасшедший мальчишка... - проворчала старуха, пристально посмотрев в сторону шатров, - Пока голову свою пустую не разобьёт, не поймёт, что такое осторожность, – и продолжила: - Я не скажу тебе этого, странник. Я не могу знать, и не имею права. На всё воля Божья. - Благодарю вас, - сказал я, убирая ладонь, – Скажите, вы не знаете, что сейчас происходит с тем, кто всадил мне нож в сердце? - Он во мраке отчаяния, - ответила она, и, заметив в моих глазах беспокойство, покачала головой: - Нет, ни в коем случае. Ты не должен искать его. Иначе вы оба погибнете. Те, от кого вы скрываетесь, ищут вас. Ты не скоро сможешь вернуться на родину. - Но, ведь он же... Что с ним? Скажите! - Он в плену, - ответила она, – Но не ваших общих врагов. Твой убийца в плену его собственного, кровного врага. - Что мне делать, пуридаи? – прошептал я, - Я так хочу спасти его, защитить его. Как же я смогу сделать это, оставаясь на месте и сидя сложа руки? - Это и есть одно из испытаний, золотой мой, - промолвила старуха, попыхивая трубкой, - ...которые преподносит сама Судьба. Только находясь порознь вы сможете спасти друг друга. Как бы подло ни звучало, но ты должен забыть о нем на время и расслабиться. Отдайся течению вод реки Времени и вскоре она тебя вынесет в мирный океан. Верь мне, заложник собственной жизни. Уйми свое безумное сердце, и, если сможешь, отбросив сомнения, наполни его мёдом радостей своего нового существования. Любимое тобой дитя выберется из мрака и найдет своё счастье. Будет лучше, если ты и вовсе забудешь о нём и ваши дороги разойдутся, но уж если сердце не послушается, однажды ты должен будешь ему напомнить о себе. Иначе потеряешь его навсегда… ___________________ Эти слова не давали мне покоя всю последующую ночь. Томимый видениями, я ворочался с боку на бок и не мог заснуть далее состояния тревожной дремоты. В сознании проносились отрывочные фразы, образы костра, медведя – встающего на задние лапы, взлетающие в ночной воздух сверкающие искры, кружение разноцветных юбок, звуки бубна... Мне даже казалось, что я чувствую аромат табака из трубки старой цыганки. Боясь впасть в безумие, я, очнувшись в очередной раз, поднялся с кровати. Взял со стула плащ-альмавиву и курительную трубку со столика, спустился на первый этаж, решив выйти на свежий воздух. Над землей расстилался утренний туман, пудря светло-лиловым облаком холодную террасу вкупе с и без того бледным рассветом. На одно мгновение мне даже показалось, что я нахожусь в Англии, где имел счастье побывать несколько раз. Туман окутывал всё: деревья, шелестящий ковыль и близлежащие поселения. Выпуская дым в холодный осенний воздух, я думал о тебе – Лоране, который тогда был неведомо где, и о судьбе которого мне не было ничего известно, кроме мрачных туманных намеков; о том, стоит ли следовать совету цыганки. - «Ты должен будешь ему напомнить о себе. Иначе потеряешь его навсегда…». Я не знал даже приблизительного срока, когда мне можно будет вернуться в Париж, чтобы начать свои поиски. Лишь увидеть тебя живым и здоровым, заключить в свои объятия – целостного и тёплого. Большего я не мог желать. Но пуридаи была права – мне нельзя было пока возвращаться. Орден наверняка догадывался, что если бы я был в Париже, то непременно попытался бы найти тебя. «Они следят за тобой, Лоран…». Поэтому я решил на время оставить размышления на эту тему и просто плыть по течению в надежде, что вскоре мое сознание прояснится и я смогу найти выход из сложившейся ситуации. Меня по коже продрал озноб и я, осознав, что окончательно замерз, вернулся в дом. _______________ - «Хозяин? Что вы здесь делаете?», - открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной Марию, – Почему вы спите в кресле, а не в постели? - А… в кресле… - я огляделся и понял, что она права: я находился в гостиной на первом этаже. На часах было без пяти десять утра. Затекла спина. Двинувшись, я зажмурился и стиснул зубы: из-за длительного пребывания в неудобном положении рана вновь заболела – где-то глубоко внутри. Заметив мою гримасу, домоправительница проворчала: - Если вы и дальше будете так безразлично относиться к своему здоровью, то не скоро вылечитесь. - Я прекрасно понимаю, Мария! Разве у тебя нет других дел? – резко отрезал я, думая, что боль делает меня чересчур раздражительным. - Простите, хозяин, - стушевалась было она, но через мгновение вновь воспряла: - Вы не голодны? Мне приготовить что-нибудь? - Нет, не нужно пока, – уже более спокойно пробормотал я, вставая, проходя к выходу и снимая с вешалки плащ. - Вы снова уходите? - Да. Пойду прогуляюсь... Не беспокойся обо мне. Оказавшись на улице, я направился к найденному мной холму у пастбища, где так спокойно и комфортно было моей душе и мыслям. К удивлению, я обнаружил, что холм уже занят, причем небезызвестным мне персонажем: на траве, в тёплой накидке из коротко стриженной овечьей шерсти на подкладке сидел Бьерн Ганн, и, подложив деревянный планшет, рисовал на листе пасущиеся внизу на равнине табуны лошадей. - Доброе утро, - поздоровался я, - Не ожидал тебя здесь встретить. - Что… О, здорово, дружище! Утренний променад? – он вынул изо рта грифель и уставился на меня водянистой голубизной глаз. - Да. Что-то вроде того, – я сел на траву рядом с ним, и, достав трубку, закурил. В последнее время это стало входить в привычку. От нервов что ли… - Нет, ну ты погляди... Этот чёрт снова сменил положение! Извечная проблема, когда рисуешь неразумных тварей! – пожаловался Ганн, тыча пальцем в вороного жеребца и яростно стирая нарисованное, – Именно поэтому предпочитаю людей домашней скотине. - А у тебя неплохо выходит, - заметил я, – Как давно занимаешься этим? - Пятый год уж идет, - отозвался художник, вновь старательно перерисовывая животное, - Но это так, мусор… - он указал на лист, – Настоящее – в мастерской. О боги, да когда же они прекратят переходить с места на место?! - Когда умрут, - хмыкнул я. Бьерн вёл себя, как ребёнок, – В конце-концов, если тебе не нравятся чересчур подвижные животные, то почему бы не перейти на портретную живопись? - Я в основном и пишу людей. Даже нашёл собственную модель. Так сказать, музу. Подходит по всем пропорциям. Неповторимые черты. - И кто она? – я выпустил клуб дыма в ветреное пасмурное пространство, с лукавым выражением покосившись на собеседника. - А… она?.. Эээ… лучше приходи ко мне и сам увидишь. Сегодня как раз очередное занятие. Заодно посмотришь мои работы, - сказал Бьерн, и я согласился. Всё лучше, чем маяться со скуки в пустом доме. _____________ - Хозяин, когда вы отсутствовали, привезли посылку от месье Сарона… - Что? – я отвлекся от написания коротенького этюда и обернулся. - Посылка, сэр, – Мария протянула мне небольшую бордовую коробку и я, вскрыв сургуч печати, поднял крышку. В коробке лежал белый предмет из матовой жёсткой кожи. Я смотрел на него, будучи не в силах оторвать глаз. - Что это? – спросил я, совершенно ясно понимая, что мой вопрос был более чем глуп. - Насколько я понимаю - маска, месье… - как-то робко ответил Мария, беспокойно комкая в пальцах подол фартука. - Зачем она мне? - Чтобы прикрыть ваши повреждения, сэр, – было видно, что от моего поведения у нее появилось плохое предчувствие. - Понятно, хорошо, – кое-как совладав с нахлынувшим отторжением, выдохнул я, беря себя в руки, - Что ж, может быть, он и прав, и мне не стоит пугать людей, – взяв маску, я приложил её к лицу, чувствуя, как кожа холодит испещрённую красными рубцами правую щёку, – Пусть будет так. Ближе к вечеру я отправился к Ганну, как и было условлено. Жилище располагалось в двадцати минутах ходьбы от поместья, среди скопища таких же, как и сама обитель художника, небольших домов. Это было скромное строение из дерева, с маленькой террасой и покатой крышей, выложенной старой, выщербленной черепицей. Было видно, что этот дом прожил уже изрядный срок и стоит только благодаря качественной постройке. Поднявшись по ступенькам, я постучал в дверь с облупившейся краской. Ответа не было. Я постучал громче. - «Можно!», - наконец гаркнули откуда-то из глубины дома. Я толкнул дверь и прошел внутрь, отмечая весьма лаконичный интерьер: шкаф, стол, стулья, разные мелочи на подоконнике вроде каких-то пробок, банок с травой и листьями – должно быть, чаем, и жестяных коробочек, о содержимом которых мне оставалось только догадываться. В углу этого полутемного помещения стояла односпальная кровать, которая была мало того что не заправлена, но с бельем, скомканным и закрученным так, словно его хозяин вознамерился скрутить себе суицидальную петлю. Пыль на поверхностях. Похоже, Бьерн презирал порядок, как таковой в принципе. - «Иди сюда!», - вновь заорал Ганн откуда-то из нутра дома. Я, отвлекшись от изучения обстановки, пошел на голос, и, толкнув дверь, оказался в комнате, освещённой несколькими керосиновыми лампами. Если в прошлом помещении царила пустота, то это было захламлено до такой степени, что брови у меня невольно поползли вверх. Чего там только не было: и кисти, и какие-то книги, краски, различные растворители, от запаха которых слегка кружилась голова, гвозди, молотки, топор, разбросанные по полу покрывала и бумага, даже доски. У стены громоздился холст, который с первого взгляда можно было принять за ковер, скатанный в толстый рулон. Сам хозяин дома стоял перед большим мольбертом и что-то увлеченно изображал на натянутом полотне. Неизменно всклокоченные волосы были перепачканы карминной краской у лба. - Привет, дружище, – не отрывая глаз от картины, азартно сказал он, - Ты всё-таки пришел. - Да. Я же обещал, – ответил я, переводя взгляд на еще одного человека, находившегося в этой комнате: натурщика, которого Ганн с таким фанатичным энтузиазмом писал маслом. Мальчишку, сидящего на устланом покрывалом большом сундуке я узнал сразу, и мне захотелось немедленно выйти вон. Моделью и «музой» Бьерна оказался пресловутый конокрад. Встретившись с ним взглядом, я снова впал в ступор, как и в прошлый раз. Да что он так смотрит?! Не сказать, что настороженно, но как-то многозначительно, что рождает в голове массу вопросов, приводя разум в смятение. - Что это у тебя на лице, приятель? – Ганн наконец оторвался от своего занятия, и, отложив краски и кисть, подошел и пожал мне руку охристо-зеленой от красящего пигмента ладонью. - Чтоб детей не пугать, – хмыкнул я. Тот понимающе качнул головой и повернулся к натурщику, – Познакомься, Матис – это Себастьян Стоун, мой недавний знакомый. Он здесь отдыхает на природе. Себастьян, это мой источник вдохновения – Матис… эээ… Матис Канзоне. Правда ведь, он очень ладный парень? - Он прекрасен, Бьерн, - ответил я, глядя на юношу, рот которого скривился в какой-то презрительной усмешке, – Похож на «Лютниста» Караваджо. В Матисе и впрямь было что-то от Марио Миннити – натурщика итальянского художника. Та же темнокудрая голова, сейчас увенчанная пышным венком из осенних полевых цветов, колосьев и трав, та же смугловатая кожа. Приглядевшись, я отметил, что она совершенно гладкая, словно у средиземноморского жителя. Тёмные, живые глаза, прямые брови, чуть полноватые губы весьма живописных очертаний. Только черты лица были не так округлы: острые скулы, более впалые щеки, точеный, твердый подбородок, придающий мальчишескому лицу не то упрямый, не то решительный оттенок. Чёрные штаны, просторная белая рубашка, только уже, на удивление, изысканная - шёлковая, а не хлопковая, небрежно перекошенная на груди из-за нескольких расстегнутых пуговиц и сползшая с одного плеча. В длиннопалых руках корзинка с осенним набором: яблоки, виноградные гроздья, полевая растительность и опавшие красные и желто-зеленые листья дуба и клёна. Босые ступни. Мальчишка был красив самой что ни на есть барроканской красотой – чувственной и знойной. Именно то, что нужно для изысканной картины. - А вы урод, - качнув во рту соломинкой, с усмешкой отозвался Канзоне, пристально глядя на меня и заставив Бьерна покраснеть от ярости: - Ах ты, мелкий засранец! Какого черта ты несешь?!.. - напустился он на него, намереваясь съездить нахалу по затылку. - Всё нормально, - остановил его я, - Что ж, по крайней мере он сказал правду, не делая, как другие вид, что не замечает моих увечий. - «Бьерн!», – кто-то забарабанил в окно, и я увидел еле узнаваемое в вечерней тьме лицо Джанго. - Э? Чего? – Ганн подошел к окну, и, отворив щеколду, открыл раму. - Нужна твоя помощь, - сказал цыган, - У Жемчужной Марии мало́й отошел к небесам. Ну, тот, двухмесячный, который самый слабенький был. И… она хочет, чтобы ты сделал ей его портрет на память. - Она с ума сошла?! – расширил глаза Бьерн, - Зачем ей это?! - Извини... Но материнскому сердцу не прикажешь, - покачал головой Джанго, - Какими бы безрассудными ни были его желания, – Бьерн некоторое время помолчал, решая, а после покорно качнул головой, и, повернувшись к нам, сказал: - Я пойду. Ненадолго. Вернусь примерно через час. - Хорошо, - ответил я. - Я могу уйти? – спросил Матис. - Я те уйду! – вновь рассвирепел художник, – Ты сегодня слишком активно тормозил работу, так что будешь сидеть столько, сколько надо, иначе за что я тебе плачу! - Не серчайте, маэстро. Так уж и быть, я потерплю, – насмешливо хмыкнул натурщик, отставляя корзинку в сторону и устало потягиваясь. Фыркнув, Бьерн вышел и захлопнул дверь. Я еле слышно выдохнул, стряхивая жутковатое ощущение. Обращение, слетевшее с уст этого юнца заставило меня вспомнить о тебе и вновь встревожиться о твоей судьбе. - Так значит, вы имели наглость сравнить меня с тем щекастым увальнем, которого так обожал Караваджо? – небрежно проговорил Матис, растягиваясь на сундуке в полный рост и свешивая ноги на пол, - Однако... у вас дерьмовый вкус. - У меня он какой-никакой, но есть, а вот ты, похоже, где-то растерял его вовсе… - хмыкнул я, садясь на стул подле заваленного художественными материалами грубо вытесанного стола.- …раз осмеливаешься смеяться над тем, подобие чего сам сотворить не в состоянии. Или же… - я скосил взгляд на нахмурившееся лицо мальчишки, - …слишком не уверен в себе. - Да откуда вам знать что-либо обо мне?! – тихо и яростно спросил он, резко садясь и глядя на меня горящими от негодования глазами, – Вы всегда распоряжаетесь людьми, как хотите? - Я не понимаю, о чем ты, – сказал я, в глубине души до сих пор недоумевая о причине столь сильной неприязни, – С чего вдруг такое презрение? Я же ничего не сделал тебе. - С чего? Я презираю великосветских тиранов, которые привыкли все решать за других. Ведь вы даже не спросили тогда, хотел ли я вообще красть эту лошадь, отхлестав по лицу, как виновного! - Неправда, я… - Нет! Вы сказали: «Зачем хотел украсть». Вы решили за меня – хочу я или не хочу брать чужое. Вы – один из тех людей, кого я не переношу на дух! Готовых всех и каждого запереть в клетку своего покровительства, лишив права выбора. Поэтому больше не спрашивайте, почему я так открыто презираю вас. Просто потому что вы достойны этого! – и встав, он вышел из мастерской. Оглушительно хлопнула входная дверь. ________________ Открыв глаза на следующее утро, я не ощутил, что выспался. Меня всю ночь терзали смутные сновидения с мелькавшим в них перекошенным от ненависти лицом мальчишки в травяном венце и сжимавшимися в кулаки смуглыми пальцами. Почему? За что? Я не мог понять. Он был готов ударить меня лишь из-за того, что я очевидно среагировал на очевидную ситуацию. Если он забрался в чужой дом, в чужую конюшню, то зачем, как не с намерением украсть лошадь? Я мог легко найти оправдание той пощёчине, что, не успев подумать, отвесил ему в тот день: я был аристократом, а он – лишь простолюдином-оборванцем, который якшается с цыганами – колдунами и мошенниками. Я мог легко найти оправдание своей глупости. Но я не привык обманываться. Люди не равны. Да, не равны, и не потому что я дворянин, а он – нет. Чины – это самообман, химеры, если хотите – границы, придуманные людьми, чтобы не перегрызть друг другу глотки. Мы разночинны на моральном уровне. Даже на физическом. Если раздеть нескольких человек и поставить их в один ряд, то окажется что один более красив внешне, а другой рядом с ним образец добронравия, пускай уродлив телесно, у третьего будет чахотка, хотя стоящий рядом с ним четвертый абсолютно здоров. Мы все не равны. Не убийство ли, получение удовольствия от экспансии [7] доказывает это? Ударив его в тот день, я тем самым унизил себя. Так что он был прав – я достоин презрения, но лишь за это. Большего я не сделал. Кое-как отогнав от себя дурные мысли, я поднялся и оделся, собираясь пойти прогуляться, а после закончить так и не дописанный со вчерашнего вечера этюд. Однако, мельком взглянув на гобеленовый лик Рафаила, замер. Я внезапно вспомнил, что, глядя вчера мне с ненавистью в лицо, Матис был на грани слез. Они блестели в его глазах, вот-вот грозя пролиться. Именно поэтому он ушёл, хотя Бьерн запретил ему покидать мастерскую. Не хотел, чтобы я их увидел. Неужели он настолько раним и злопамятен, что я этой пощёчиной нанёс ему столь тяжкую обиду?.. Всё это вертелось у меня в голове, пока я спускался по лестнице на первый этаж, захватив с собой листок с этюдом и скрипку, опять же, присланную Сароном. Со вчерашнего дня я не смог её опробовать и потому на нее мне было смотреть также непривычно, как на чужого ребенка в своем доме, а уж играть на ней... На холме, где прошлым утром сидел Ганн, царила пустота, и я обрадовался. Сейчас мне нужно было побыть в одиночестве и спокойно приноровиться к новому инструменту, чтобы я смог работать и дальше над написанием новых композиций. - «Не умей ты сочинять столь божественную музыку, в моих глазах ты был бы не более, чем неприятный, капризный, как дитя субъект. Но это не так. Лишь благодаря твоей музыке я убежден, что это не так…». «Кто бы мог подумать, что столь циничные речи могут быть такими теплыми», - сев под деревом на траву, я открыл чёрный футляр и провел кончиками пальцев по лакированному, пахнущему деревом корпусу скрипки. Среди диких трав и холодного воздуха осени она казалась живой, а приятный ореховый цвет согревал все чувства. Я смогу играть на ней, смогу, но… Я взял её в руки, положил на плечо и прижался подбородком к гладкому боку. Провел смычком по натянутым струнам, вызывая колоратурный тонкий звук. …это не она. Амати, я так по тебе скучаю. Любовь моя. Любовь моя… Я начал играть сочиненную часть этюда, и у меня в голове возник образ того, кто находился сейчас от меня за много миль, кто стал для меня человеческим воплощением потерянной мной Амати. И Амати… которая стала скрипичной метаморфозой любимого мной человека. Дул холодный ветер, над головой нависали пасмурные небеса, придавая природе вокруг совершенно бродячий, одичалый вид. Всё казалось мне беспризорным. Возможно, из-за того, что сам я длительное время находился в подвешенном состоянии. Я не мог найти покоя и знал, что не обрету его, пока не встречусь с тобой, Лоран, мой алый языческий ангел. На какое-то мгновение я понял, что даже Великая Музыка – та, которая всегда была моим единственным и самым почитаемым божеством, может превратиться в ничто рядом с человеческими чувствами. Я мог любить эфемерные переливы вальса или радостные аккорды марша, но если бы они исчезли и остался ты, то я бы не испытал такую боль, как от потери твоего тепла и твоих нежных прикосновений. Музыка – божество, которое не убивает. Любовь же способна сделать это. В какой-то момент боль стала настолько сильной, что я открыл глаза, устремляя их вниз, к подножию холма, и прерывая жизнь мелодии. Среди лошадей, которые мирно паслись в пасмурном свете дня, виднелось белое пятно. На темной зелени луга, задрав голову вверх, на меня смотрел Матис. _______________ С того незапамятного вечера в доме Ганна я не перекинулся с Канзоне ни единым словом, хотя часто бывал в доме Бьерна (по его настойчивым приглашениям и просьбой составить ему компанию). Чем его не устраивало общество Матиса, я не знал, хотя после понял, почему: несмотря на острый язык, Канзоне был неразговорчив и почти всегда сидел молча в ожидании, пока Ганн закончит запланированную работу над картиной, а на замечания язвил. Меня он не раздражал, хотя я совершенно не мог понять этого его поведения, а вот Бьерн, как я догадывался, контактировал с ним лишь из-за его внешности, часто вспыхивая и отвешивая тумаки зарвавшемуся парню. Отчасти, мне было его даже жаль. Нет ничего хуже, чем быть объектом чьего-то внимания или любви только потому что у тебя чудесные блестящие кудри, красивое тело и необычное лицо. Я хотел бы выкинуть это из головы, просто забыть, но не мог: мальчишка крепко меня зацепил своей непонятной болезненностью, ослеплял своим гневом и яростью, закладывал уши глухим молчанием, пронзал насквозь взглядом. Он будоражил мой разум, словно дикий мустанг, скрывающий за злостью и непокорностью боль от засевшей в бедре пули. Я хотел узнать, что он скрывает. И вскоре мне представилась возможность получить намёк. В один из вечеров, я, придя в очередной раз к Бьерну, застал его совершенно пьяным. Сжимая в перепачканной краской руке бутылку с вином, он, спотыкаясь, подошел ко мне и закричал: «Свершилось! Я закончил! Закончил!», - захлебываясь хохотом, он со всей силы хлопнул меня по плечу и потащил за рукав к мольберту, где всё ещё покоился натянутый на раму большой холст. Теперь это была законченная картина: Матис в образе Вакха – с венцом на голове и корзиной, полной осенних даров в неуловимо живых, чувствующих руках. Привычные мне плечи в белом шёлке рубашки обвивал алый плащ. При взгляде на него, я вздрогнул. Мне вспомнился Орден. Однако, картина вызвала во мне смутное восхищение, смешанное с острым волнением. - Ч-что такое, дружище? Тебе не н-нравится мой щ-щидевр? – запинаясь, проблеял художник, опасно качаясь рядом с холстом и плеская вином из бутылки на пол. - Нет, она действительно прекрасна, Бьерн. Я... поражен, - ответил я, пытаясь мягко, но настойчиво отобрать у него бутылку и отвести от полотна подальше, пока праздник не превратился в трагедию, – И мне кажется, с тебя уже хватит вина. - Нет, вот врёшь ты всё мне…врешь...- прохныкал Ганн, стискивая в пальцах бутылку. – Не отбирай у меня её! Брось, сегодня у нас праздник… - Бьерн, отдай. Ты испортишь картину! – прошипел я. - Не поддавайся ему, - внезапно раздался голос откуда-то с другой стороны мольберта, - Он хочет и тебя сломать… Как многих других… Властолюбивый ублюдок… Ну, это уж слишком. Отпустив художника, я обошел мольберт кругом и обнаружил сидящего у стены на сундуке Матиса. Он был не менее пьян, чем Бьерн и смотрел на меня отсутствующим, затуманенным взглядом. Растерзанный венок валялся на полу, а в корзине, среди цельных плодов, лежал яблочный огрызок - всё, что осталось от романтичного образа. Вспомнив картину с изображением царственно прекрасного Вакха, меня кольнуло неприятное ощущение – напоминание об искусственности происходящего. Что всё ложь. И в особенности, прекрасное. Утешение искусством, наслаждение им – это наслаждение ложью. Искусство и эстетика пропитаны романтизмом, который уводит человека от жестокой правды жизни, знать которую необходимо. Поэтому нет ничего добродетельнее лжи и только иллюзии помогают нам не разочароваться в этой жизни. Мы так глупы… но лишь поэтому бываем счастливы и все, так или иначе, стремимся к этому. - Пойдем, прогуляемся, - сказал я, пытаясь забрать у него бутылку, но мальчишка отдернул руку: - Отстань! - Тебе помочь? – терпеливо спросил я. - Я и сам встану! - Прекрасно, я жду, - я скрестил на груди руки, наблюдая, как он отставляет в сторону корзинку и поднимается на ноги – впрочем, вполне успешно, и, слегка покачиваясь, направляется к выходу. Я надеялся, что на воздухе парень хоть немного протрезвеет и я, наконец, смогу с ним нормально объясниться. - Матис… - Чего тебе? – на пути к воротам, ведущим со двора, он остановился и, чуть прогнувшись в спине назад, сделал из бутылки большой глоток. - Я хочу знать, почему ты настолько ненавидишь меня. Я что - так сильно тебя обидел? Он перевёл на меня взгляд мутных тёмных глаз и вдруг расхохотался, а после вышел за ворота и направился в сторону реки. - Я сказал что-то смешное? – осведомился я, нагоняя его. - Послушай меня, ты... шпильман недоделанный… Ты тут ни при чём, – он начал спускаться с холма и я подумал, что будет чудом, если он не покатится с него прямо в воду. - Если я ни при чём, то почему каждый раз ты оскорбляешь меня, а не кого-то другого? – не унимался я, ибо был уже по горло сыт хамством этого недомерка и хотел разобраться в конфликте раз и навсегда. Матис прекратил спуск и обернулся: - Я просто вас ненавижу! Вы никогда не поймете этого! Никогда! – в порыве ярости он махнул зажатой в руке бутылкой и часть вина выплеснулось ему на рукав, медленно расползаясь кровью по белоснежному шелку. - Я уверен, что смогу. Объясни мне, - сказал я. - Даже… если… и сможете…- Канзоне, наконец, ступил на песок и слегка наклонился вперед, словно запыхавшись, - …я всё равно вам ничего не скажу… - он разогнулся, сверкая глазами в бледных закатных сумерках, - Потому что мне не нужно ваше понимание и ваша помощь. Повисла тишина. У меня в голове было абсолютно пусто, я не знал, что сказать на столь крамольные речи. Казалось, ещё мгновение, и произойдёт что-то из ряда вон выходящее – настолько наэлектризован был воздух между нами, но дамоклову тишину внезапно разрушила возня и пьяный, весёлый крик Бьерна: - Эй, вы куда подевались?! Я не намерен пить один, словно какой-то бродяга! – он остановился, недоумённо глядя на наши разозлённые лица, – А что, собственно говоря, происходит?.. - Ничего! – отрезал я, и развернулся, собираясь уйти, но Ганн, проворно сгрузив бутылку и стаканы на землю, поймал меня за плечо. - Неет, приятель, так не пойдет! Трезвым ты отсюда не уйдешь! – он (из-за малого роста с трудом, правда) сграбастал меня рукой за шею, но споткнулся, и в итоге я вместе с ним упал – на колени, а не навзничь, как он. - Хватит, Бьерн. Я не буду пить, - пробурчал я, высвобождаясь из-под руки австрийца. На художника злиться я не мог – слишком уж забавный и жалкий вид у него был. Бьерн скроил обиженную физиономию, складывая губы смешным бантиком и передразнивая меня: - «Хватит, Бьерн»… Какой страшный вид. Уж я-то знаю, благодаря кому он появился! – он сцапал другой рукой Матиса за рубашку и подтянул к себе: - Снова ты постарался?! А?! - Что?! Отпусти меня, пьяньчуга! – взревел тот, пытаясь стряхнуть «маэстро» с себя. - Пока не выпьете в знак примирения – обойдешься! – он дёрнул Канзоне за рукав и тот, не удержавшись на ногах, тоже упал на песок. Мне захотелось побиться лбом обо что-нибудь твёрдое – ну что за куча-мала в самом-то деле! - На! – он сунул мне в руку стакан и наполнил его вином. Тоже самое проделал с порцией Матиса, – Вперёд, друзья - на брудершафт! - Бьерн… - начал я. - Не начинай! Пей! – он схватил нас за руки и скрестил их, – Давайте! Смирившись, я пригубил из стакана Матиса, пока он, захлёбываясь, опустошал мой. Вино ударило мне в голову и я отстранился, пытаясь преодолеть лёгкое головокружение и чувство дурноты. Неужели подобное мерзкое пойло пьют все крестьяне?! Это вообще вино?! Всё-таки, стакан залпом – уже слишком. - Эээ, так не пойдет! А примиряющий поцелуй? Через мгновение я почувствовал вцепляющиеся пальцы Ганна мне в волосы и больно ударяющийся об мой рот Матиса. Бархатистость и безмолвная тишина губ, дробящаяся тяжёлыми и гулкими ударами сердца... А в следующую секунду я, отпихнув мальчишку, отвешиваю удар в челюсть Бьерну. Всё вышло совершенно спонтанно, сгоряча. Краем своего скомканного сознания я понимал, что в представлении Ганна и Канзоне это лишь шутка, панибратский поцелуй, но я – познавший уже ранее ласки подобного себе, не мог отныне смотреть на эти вещи столь безобидно. Художник опрокинулся навзничь и больше не встал. - Бьерн…- я начал уже было приподниматься, намереваясь привести его в чувство, но через мгновение снова оказался на земле, ощущая впивающиеся мне в рот губы и жаркий капкан пальцев на своем лице. Короткий и глубокий, похожий на ослепительный раскат грома поцелуй, и я с удивлением и шоком понял, что это Матис. Судорожно поймав ртом воздух, словно задыхаясь, он вновь приник к моим губам каким-то дрожащим, горячечным лобзанием. Это было похоже на бешеный ураган, на безумие, на бездну беспросветного отчаяния... Я и не заметил, как он послушно лег в мои объятия, словно инструмент в предназначавшийся ему футляр. «Горячо… ошеломляюще…», - вот что вертелось у меня в голове, пока я – всё ещё пьяный от нежданно нахлынувшей страсти, пил из его губ виноградный хмель, вцепившись пальцами в чёрные волосы на затылке. Густые и шелковистые. Мягкие и влажные губы. Прерывистое, частое дыхание. Великолепное мальчишеское тело в моих руках… «Какого чёрта, НЕТ!» - Матис, ты пьян, прекрати! – сказал я, с огромным усилием отстраняясь от него. Но распалённый Канзоне, похоже, меня не послушал, или был не в состоянии услышать, продолжая свою адскую ласку, касаясь соблазнительно горячими устами моих шрамов, подбородка и губ. Маска, сорванная нетерпеливыми пальцами, валялась на песке, – Стой… Ма... Тебе нужно успокоиться… И… И мне тоже!.. – моля свой разум остаться со мной ещё хотя бы на минуту, я поднял безумца на руки и понёс к реке. Матис был тяжеловат ввиду своего роста и крепкого телосложения, но до воды было рукой подать, и потому я без особого труда переместил его туда. Оказавшись же по пояс в реке, мне и вовсе не пришлось прикладывать никаких усилий. Потерявший на несколько мгновений сознание, всё ещё находившийся в пьяном бреду Матис, стоя по пояс в ледяной воде, вцепился мне руками в плечи, дрожа и не понимая, откуда взялся такой режущий холод, и что происходит. Я же, умывшись, наконец немного пришел в себя и смог частично справиться с рвущимися на волю животными инстинктами, которые по неосторожности пробудил во мне этот парень. - Матис... Матис, тебе плохо? Ты слышишь меня? – я взял его лицо в ладони, пытаясь в сумерках разглядеть хоть что-нибудь, что дало бы мне понять его состояние. Совершенно расслабленная мимика: полуприкрытые веки со смутно блестящими из-под ресниц глазами, спокойный изгиб бровей. Лишь нижняя челюсть была напряжена ввиду испытываемого им холода – едва ли не стучали зубы. Мне казалось, что он пребывает в трансе или в шоке. - Давай же – очнись! – я зачерпнул ладонью воды из реки и умыл его раз, потом другой. И, похоже, Канзоне начинал понемногу приходить в себя. Пора было на берег, пока дело не дошло до пневмонии. - Вот так... Пойдем, - я потянул его к суше и юноша пошёл, но словно не понимая, что делает. Я очень хотел верить, что он не отдавал отчета своим действиям до этого момента. Почему-то мне было страшно подумать, что всего пару минут назад я держал его в своих руках и испытывал сладость запретного удовольствия от его податливых, жадных губ и чуть шероховатых, на удивление приятных прикосновений явно узнавших немало работы рук. Это было так непривычно и неожиданно, что я не мог поверить в случившееся. На берегу я поднял с песка соскользнувший во время борьбы с Бьерном плащ и укутал в него Матиса. Мимоходом осмотрев своего приятеля-пьянчугу, я понял, что он всего лишь спит – напился вусмерть. От этого у меня на душе немного полегчало, и, решив вернуться за ним позже, я отвел своего подопечного в дом Ганна. Матис был что кукла и, казалось, находился в полусне. Пока я искал сухие полотенца, он успел заснуть, сидя на стуле и склонив голову, чем привел меня в ступор окончательно. - Проснись, эй! – я потряс его за плечо и похлопал по щеке, но тщетно. Парень спал, как убитый. Обречённо вздохнув, я развернул промокший насквозь плащ. Стараясь сохранять спокойствие, принялся расстегивать пуговицы на прилипшей к телу рубашке. Похоже, сегодняшний инцидент оказался для меня слишком уж большой неожиданностью, раз я так нервничаю, хотя никогда ранее за собой такого не замечал. Матис и впрямь оказался очень красив, редкостно пропорционально сложён, словно античная статуя. Бьерн не ошибся, выбирая себе модель для портретов: красивая, достаточной длины и изящества шея, рельефный абрис ключиц, в меру развитый плечевой пояс и средней мускулистости руки. Совершенно соблазнительный торс, плавно перетекающий в отточенные верховой ездой бедра и ноги, взглянуть на которые я не осмелился, опасаясь появления у себя совершенно нежелательных мыслей. О, да, мальчишка был прекрасен. Только он не Марио Миннити, а я - не Караваджо. _________________ Проснувшись на следующее утро в поместье Сарон, я ощутил лёгкую головную боль. «Странно, вроде немного выпил», - подумал я, приподнимаясь на постели и проводя рукой по лицу. Ощутив ребристую гладкость шрамов, вздрогнул. Я так и не привык к своему нынешнему уродливому облику, и каждый раз, касаясь собственного лица, не узнаю на ощупь его правую сторону. Подумав, в какой бы ужас пришёл Матис, узнав, что целовал этот гротескный лик, я даже рассмеялся. Скорее умру, чем расскажу ему о его вчерашнем порыве. Он ведь наверняка не помнит ничего... Я не стыжусь своей внешности. Это значило бы стыдиться себя самого, но я прекрасно понимаю, что испытывают люди, видя подобные увечья – осознание ненормального. Большинство из них боятся проявления не нормы, даже сами о том не подозревая. От этого сложнее войти к ним в доверие и наладить контакт. Многие боятся видеть свой безвозвратно изменившийся облик, я же смирился с этим. Но не могу не признать, что он изрядно мешает мне. _________________ Вечером, возвращаясь с ближайшей почты, откуда еженедельно отсылал вести Люсьену, в ответ получая новости из Парижа, я встретил Бьерна. После вчерашней вакханалии вид у него был сильно потрепанный – опухшее лицо и мешки под глазами. - Привет, вид у тебя не очень, – сказал я, обменявшись с ним рукопожатием. - Зато у тебя всё с этим в порядке, – отозвался он и я, вспомнив про свои шрамы, хмыкнул. Одинаково кошмарны, – Куда путь держишь? - На почту ходил, - ответил я, – Домой письмо отослать. А ты? - Я узнавал у Фишера – он имеет дело с местными торговцами - где можно выгодно продать картины или что-то вроде этого. Назвал мне несколько мест, завтра пойду и попробую выручить что-нибудь за… - Погоди, ты хочешь продать свою последнюю картину? – прервал его я. Ганн удивлённо уставился на меня: - Да, а что? - Странно... я думал, она тебе нравится. - А она мне и нравится, - невозмутимо подтвердил художник, - Более того – это шедевр! Именно поэтому я и хочу её продать. Хочу посмотреть, чего стоит моё мастерство. Я ничего не ответил на это, ибо, несмотря на множество неизданных сонетов, этюдов и рондо – которые хотел оставить только для себя, точно также выпустил в свет, продал гораздо большее количество своих творений, что сейчас играют в различных гостиных и залах богатых домов и салонов. Для Ганна это было лишь способом выжить. Любовь к своим творениям тут не при чем. Однако, ее не могло не быть - это просто невозможно. - Кстати, приятель, не поможешь мне с перемещением? – спросил Бьерн, вырывая меня из своих размышлений, - Полотно-то довольно большое. - Конечно, - ответил я, за что Ганн поблагодарил меня в своей обычной манере – с широкой улыбкой хлопнул по плечу. _____________ На следующее утро мы встретились там, где и было запланировано – на перекрестке, неподалеку от дома австрийца. К моему удивлению, Бьерн был не один. Другой конец деревянной рамы, на которую был натянут холст с картиной, держал Матис. Совершенно сонный вид говорил о том, что его разбудили ни свет ни заря, осчастливив вестью, что впереди его ждёт целый день в качестве носильщика. - Здоро́во. Ты посередине держать будешь, – сообщил мне Ганн. Я кивнул. - И куда мы направимся? – спросил я. - На ярмарку, - ответил тот, - До неё примерно час пути пешком. А там уж до разных лавочек, приторговывающих антиквариатом, ценностями и живописью рукой подать. - Обязательно было меня тащить с собой? – проворчал Канзоне, вцепившись пальцами в угол рамы. - А разве не ты мне обещал пойти с нами? – поднял брови Бьерн. - Я был пьян, старик, и ты это прекрасно знаешь! – огрызнулся тот. - Я не старик! – возмутился Ганн. - Э! Э! Э! Тихо! – я схватил художника за шиворот, не давая накинуться на наглеца с кулаками, – Уймитесь уже оба. _______________ Рынок – самый крупный в округе, располагался возле одной из местных деревушек и представлял собой значительное скопление народа, по большей части черни и зажиточных крестьян средней руки. Но, несмотря на сельский характер местности, я пару раз видел и людей довольно состоятельных с виду – по-видимому, из тех, кто, подобно Сарону, имеет здесь загородные резиденции. Что заставляло их идти сюда, смешиваясь с толпой простолюдинов? Ответ чрезвычайно прост – скука. Аристократическая скука, порожденная образом жизни любого богача, неизменно поражает представителей этого класса людей. Их манит несовершенство вымазанной землей палатки цветочницы или варварская атмосфера скотобойни, пыльная таинственность захудалой антикварной лавчонки или яркий сумбур странствующей театральной труппы вперемежку с цыганами, что пристают и предлагают погадать всего за марку [8]. Как это ни смешно, но от хорошей жизни тоже можно устать. Вернее, от её сытой монотонности. Первой нашей остановкой стала антикварная лавка, которой заправлял одетый в дорогой костюм сухопарый мужчина преклонных лет. Его вид не привел меня в недоумение, поскольку нередко плодовитые торговцы приезжали в провинции из столицы для закупки нового товара, который после, как новшество или просто продовольствие, поставлялся в центры. Посмотрев на полотно через свой лорнет, он скривился и сказал: - Не вижу здесь ничего хорошего. - Значит, тебе пора проверить зрение! – рассвирепел Бьерн, но я остановил его, после обратившись к оценщику: - Подожди. А что же плохого, в таком случае, вы видите? Тот посмотрел на меня взглядом, с каким обычно богач смотрит на бедного – в лучшем случае снисходительным, в худшем – презрительным. Оный был где-то между этими двумя крайностями. Я был в обыкновенной одежде, какую мог носить и крестьянин, и житель среднего достатка – куртка из толстого льна, серые брюки и тёмная шляпа, резко контрастирующая с волосами. - Техника любопытна, но… я не вижу здесь того, что представляло бы ценность для покупателей Вены, - сказал торговец, - Я не вижу здесь ни драгоценных камней, ни шёлка, ни украшений. Картина бедна и пуста. Был бы этот венок побогаче, а юноша одет в бархат… - Но, позвольте – где вы всё это возьмете в сельской местности? – возразил я, – В Вене – да, возможно, но не здесь. - Да к чёрту эту философию! – прорычал Бьерн, - Картина и должна быть такой, болван ты эдакий! Почему не камни и золото, говоришь? Потому что ни Пан, ни Бахус не ходили в золоте, подобно Мидасу или Мардуку! Они находили блаженство в природе, в вине – крови виноградников, а не в сундуках, наполненных монетами! - Кому нужны эти червивые яблоки и увядающие листья?! - А где ты видел в природе вечные листья и вечные фрукты?! - Стоп! Хватит! – попытался утихомирить их я, но Ганн и оценщик уже разошлись не на шутку. - Да что ты понимаешь в искусстве?! Ни черта не смыслишь! - Говори, что хочешь, но я это не куплю! Забирай и вали отсюда! Чтобы смотреть на всякое дерьмо есть реальность! – он развернулся и скрылся в лавке, хлопнув дверью. Ганн, тяжело дыша, отступил на шаг, чуть было не натолкнувшись на Матиса. - Уймись, Бьерн, - сказал я, - Это только первая лавка. - Они ни бельмеса не понимают, что действительно важно в картине…- сквозь зубы пробормотал он, - Они не понимают, какой огромный смысл заключен в этих простых вещах. - Будь снисходительнее к ним, - пытаясь немного утешить его, сказал я, - Они не художники, и они не создавали это полотно. Живопись – настолько тонкая вещь, что не всегда один художник понимает творчество другого, а уж если за это дело берутся люди, не связанные с искусством, то результат… плачевен, – я скосил глаза на Матиса, но тот молчал, уперев взгляд в землю. - Ладно, пошли дальше! – махнув рукой, проворчал Бьерн, натягивая чехол из мешковины обратно на холст и берясь за угол рамы. «Так-то лучше», - подумал я. Однако, наши многочисленные попытки не увенчались успехом. Все закупщики, словно сговорившись, хором твердили, что картина неизысканна и груба, а некоторые – что чересчур меланхолична и нагоняет печаль или скуку. - Сто, - сказал лавочник, в котором чувствовался немалый винный градус, разглядывая полотно при свете газового фонаря. На улице уже сгустилась темнота, - Не больше. - Сто?! Вы издеваетесь?! – Бьерн уже был разъярён окончательно. Даже Канзоне, до этого казалось бы пребывавший мыслями вообще не здесь, выглядел так, словно сейчас прибьёт этого толстяка в нелепом подобии тюрбана на голове, на месте, – Да она стоит не меньше восьмисот! - Восемьсот марок?! За это?! – скривился тот, - К тому же, учитывая, что изображение на него совсем не похоже, - он указал на Матиса и тот дёрнулся, но я схватил его за плечо, моля утихомириться. Было ощущение, что лишь из-за моего вмешательства каждая остановка не заканчивается дракой. - Раз не похоже, то с чего вы взяли, что изображён именно он? – раздражённо ответил я. Торговец подавился и, кашляя, выдавил: - Сто и точка! Никому не нужна подобная халтура. - Халтура?! Да ты!.. - Нет, вы посмотрите на него! Кто хочет купить это дерьмо за восемьсот марок?!.. Открываю аукцион! – с издевательским смехом заорал толстяк прохожим, за что потерявший терпение Ганн врезал ему в челюсть. У меня уже просто не было сил их останавливать. - Так, что тут у нас?.. О, искусство! Искусство – это хорошо-о… - внезапно, раздался голос, растягивающий слова. К лавке подошли двое мужчин, явно не крестьянского происхождения. Покачиваясь и хватаясь друг за друга, один из них спросил по-немецки, пьяно хихикая: - Это что – Дионис? - Да, - отпихнув торговца в сторону, прорычал красный после драки Ганн. - Дионис – это вино, а вино – эт... ик!.. хорошо-о… - едва ли не прикусывая собственные языки, протянули эти двое, и я почувствовал, как мой рот невольно кривится в брезгливой усмешке. Удивительно, как жалко выглядит человек любого сословия, пребывая во власти этого безумного бога. - С кого его рисовали? – спросил один из них – русоволосый человек с венским акцентом, лет двадцати семи-тридцати. Бьерн, у которого уже дёргалась бровь, молча указал на Матиса. - Мдаа… любопытно… - протянули они, расплываясь в весело-омерзительных улыбках. - Только не говорите, что вы собираетесь это купить! – с возмущением воскликнул толстый лавочник, поднимаясь на ноги, – У меня в лавке есть экземпляры в сотню раз лучше! - Это?! – пьяно удивился мужчина, снимая цилиндр и отдавая его другу. Еле держась на ногах, он ткнул в картину пальцем: - Зачем мне покупать обыкновенную мазню, когда есть настоящее? Сколько ты стоишь, а?? – внезапно он повернулся к Канзоне, и, схватив за горло, так ударил спиной о стену, что из того на мгновение вышибло дух и он вскрикнул. - Матис! – я пожалел, что не взял с собой пистолет. Однако, не успел я сдвинуться с места, как пьяница охнул, размыкая руки и поднимая их вверх. Он попятился и я различил в руке Матиса столовый нож, острие которого он вдавил в шею оппонента. - Sono un'opera d'arte, e molto, molto caro! – оскалив зубы, чётко и угрожающе прорычал он, делая вперед шаг за шагом, – На немецком, приятель, это означает: «Я произведение искусства и очень, очень дорогое!». Мои брови поползли вверх: итальянский? Так вот кем был по происхождению этот названный синти – итальянцем! Странно только, что имя у него немецкое... - Покупаешь? Ну?! – он отнял нож от горла и рывком лезвия указал на картину. Тот стоял, онемев не то от пережитого страха, не то от изумления, что всё ещё жив. Но спустя секунду расплылся в нервной улыбке: - Х... Да шут с вами, я согласен. - Ни за что! – отрезал я, надевая на картину чехол, – Только через мой труп. - Себастьян?.. – Бьерн с изумлением смотрел на меня, похоже, шокированный моей неожиданной вспышкой. Матис тоже застыл, с совершенно непонятным выражением лица глядя в мою сторону, – Ты... Ты что? Нам же надо её… - Ты что, не понял, что хотело с ним сделать это отребье?! – прорычал я, указав на пьяного аристократа, – И ты хочешь этому отдать свою картину?! Всё равно что продать человека в бордель!!! – у меня настолько не было сил держать себя в руках, что хотелось просто уткнуться лицом в стоящую на земле раму. С чего я так разъярился, понятия не имею, но меня колотило от ярости, и всё моё существо протестовало против того, чтобы изображение Матиса оказалось в руках подобного ничтожества. - Себастьян… тихо, - Ганн подошел и потряс меня за плечо, - Что с тобой, успокойся... – похоже, он был всерьёз обеспокоен моим состоянием, – Хорошо, мы уходим. Мои пальцы, впившиеся в дерево под мешковиной, наконец, расслабились. _______________ Вернувшись домой, Бьерн, громко ругаясь, завалился спать, а я, распрощавшись с ним, вернулся в поместье Сарон, взял футляр со скрипкой, и, несмотря на ворчание Марии, что время уже скоро достигнет полуночи, направился на холм, подле которого обычно паслись лошади. Меня не оставляло странное чувство после той вспышки пару часов назад. Я всего лишь уважал труд Бьерна и Матиса, потому и воспротивился продаже полотна тому светскому моту. Но, так ли это было на самом деле?.. Краем сознания я признавался себе, что меня тошнило при мысли о том, что после тех грязных домогательств этот человек посмеет взглянуть на изображение Матиса. В надежде успокоиться, я сел на траву и достал из футляра скрипку. Соната Баха должна расставить всё на свои места. Скользя смычком по струнам и впитывая в себя тонкие звуки поистине незабываемой мелодии, я, наконец, погрузился в забвение. Так прошло несколько минут, пока сладостное окончание моей колыбельной не погрузило окружающий мир в тишину. Убирая инструмент от лица, я чуть отклонился назад и обернулся, почувствовав затылком неожиданное препятствие. К моему удивлению, это были чьи-то колени. - Матис? Ты-то что делаешь здесь в такой час? – спросил я, складывая скрипку обратно в футляр, и ловя себя на мысли, что уже встречал здесь Канзоне, – Надеюсь, не за мной следишь. - Я пришел посмотреть на Бенгха, - ответил тот, делая шаг назад, – Вы тут ни при чём. - Бенгх? - Да. Вон тот вороной мустанг, - он указал куда-то в середину табуна, но в ночной темноте я совершенно ничего не смог разобрать. Вспомнив оклик Джанго в первый вечер нашего знакомства, я понял, что именно на этом животном Матис пригнал табун обратно цыганам. - Бенгх... вот как. Странное имя. - С цыганского значит «дьявол», – сказал Канзоне. Что ж, вполне подходит этому бешеному зверю. - Если это всё, то я, пожалуй, пойду, - промолвил я, вставая и беря футляр со скрипкой за ручку. - Нет, не всё. Я хотел сказать спасибо за сегодняшнее, - ответил Матис, и я остановился. Он продолжил: - Я действительно рад, что вы не позволили продать картину тому ублюдку, и благодарен за это. - Я не позволил продать её, потому что подобное положение дел претит моим внутренним убеждениям, – сказал я, - Если бы потребовалось, я купил бы эту картину у Бьерна, только бы быть внутренне спокойным. Не стоит благодарить за эгоизм, Матис - он того не стоит. Однако, я рад тому открытию, что ты умеешь быть благодарным. Это прекрасно. - Можете говорить, что угодно и сколь угодно витиевато, сэр, но я не наивное дитя и догадываюсь, что вы лжёте, знаю, что причина вашего поступка кроется в чем угодно, но не в том, что вы назвали, - парировал Канзоне, скрестив на груди руки, – Вы можете сказать правду? - Нет, - ухмыльнулся я, - Также, как и ты не желаешь назвать мне истинную причину своей ненависти. Тебя устроит такой ответ? - Да, - кивнул он, - Но лишь пока. После вам придется выложить мне всё начистоту. ______________ Так прошло больше недели. С Бьерном я виделся почти ежедневно, чуть реже с Матисом, и отношения между нами значительно сгладились, хотя Канзоне был всё также ершист, и я не уставал поражаться его своеобразной дикости в сочетании с неплохим умом и проницательностью. Все же, не зря он нашёл родственную душу в мустанге Бенгхе. Также в эту последнюю неделю я часто проводил время в компании Джанго Виттерштайна, и узнал много нового о жизни синти. В связи с этим надоумился написать несколько композиций в цыганском стиле, что очень его порадовало и он перенял их в репертуар скрипачей своего табора. Эти кочевые люди действительно были свободны, и я практически забыл о своих тревогах, перестал терзаться сомнениями и размышлениями, пока однажды в одну из тихих ноябрьских ночей мой сон не прервал донесшийся со двора через окно грохот. Я вскочил, как ошпаренный, и, набросив плащ, быстро спустился на первый этаж, тихо прошел к двери, что вела как раз на задний двор, где располагались сарай и конюшня. Ступив на стылую землю, я заметил слабо просачивающийся свет из-под ворот конюшни, и, недолго думая, направился туда. Не хочу сказать, что был удивлён, когда, приоткрыв дверь, увидел возле одного из загонов Матиса. Однако, по всей видимости, ничего красть он не собирался: Канзоне, скрестив ноги, сидел на ворохе соломы подле лошади и расчесывал металлическим гребнем пушистую, длинную гриву Одетт. Тихо горела аргандова лампа. Белоснежная кобыла склонила вниз голову и невозмутимо ворошила гибкими губами корм в деревянном ящике, служившим кормушкой. Похоже, полуночник ей нисколько не мешал, и животное-альбинос было спокойным. - «Вы ведь даже не спросили тогда, хотел ли я вообще красть эту лошадь…». Вот что он имел ввиду. Получается, он забирался сюда лишь затем, чтобы провести время с полюбившимся питомцем. Что меня удивило, так это выражение лица Матиса – на нём впервые появилось подобие нежности, выражение любви и привязанности. Тёмные глаза потеплели, а изысканные губы окрасились лёгкой улыбкой. Это было действительно завораживающее зрелище... Я неосторожно надавил рукой на ворота и они скрипнули, из-за чего Канзоне резко поднял голову, вскакивая на ноги. Поняв, что скрываться дальше не имеет смысла, я вошел в конюшню и прикрыл за собой дверь, чтобы внутрь не проникал ночной холод. - Ты прямо-таки влюблен в эту лошадь, Матис, – сказал я. Юноша настороженно смотрел, будто бы ожидая в любой момент нападения, и я счёл нужным его обнадёжить: - Успокойся. Я знаю, что ты не собираешься её красть. - Наконец-то вы это уяснили… - сказал он, заметно расслабляясь. - Она тебе так нравится? – я потрепал кобылу между ушами, и та фыркнула. - Она прекрасна, - просто сказал Матис, - Полная противоположность Бенгху. В ней я нахожу умиротворение. - А Бенгх? – поинтересовался я. - Он забирает мою ярость и ненужную смуту страстей, – Матис поглаживал лошадь, и я подумал, что этом мальчике есть своеобразная мудрость. В этот момент он казался настолько невинным, насколько позволяла его внешность, и это было поистине красиво. - Вот как. Ты по-настоящему умеешь ладить с животными, - я чувствовал, насколько неуклюжим выходит наш разговор, чувствовал нарастающую с каждой секундой чудовищную неловкость и странное напряжение, от которого, казалось, вот-вот заискрится воздух, и изо всех сил старался вести себя непринуждённо. - Я пастух, и должен это уметь, - отозвался он, упорно не отрывая взгляда от лошадиной шеи. - Только потому что должен? – спросил я. Он поднял умбровые глаза от лоснящегося бока Одетт, но ничего не ответил, лишь покачав головой. По-другому и быть не может. Это только в крови. - И как часто ты сюда наведываешься? – спросил я, облокотившись руками о спину лошади по другую сторону от юноши. - Раз в три ночи на протяжении года, – ответил он и я поднял брови. Изрядный срок. - Стало быть, при Сароне еще… - протянул я. Он кивнул: - Да. Между нами воцарилась тишина, а после Матис сказал: - Вы, наверное, известный музыкант. - С чего ты взял? – словно облитый ледяной водой, я мгновенно напрягся. - Вы играете совсем не как любитель, - заявил он с неумолимой убежденностью, - Чувствуется изрядный опыт. - Какие уверенные рассуждения, - несколько обеспокоенно хмыкнул я, - Ты разбираешься в музыке? - Немного, - ответил он, продолжая сосредоточенно причесывать густые белые волосы, - Мой отец держал некогда свою мастерскую по изготовлению музыкальных инструментов… - тут на его лицо набежала мрачная тень и он встряхнул кудрявой головой, - Не важно. Ваш уровень высок, и это видно. - Понятно, – пробормотал я, думая, что мне больше не стоит заниматься музыкой вне стен поместья. Это становится опасным, – Нет... Я известен, но отнюдь не благодаря творчеству. Я занимаюсь капиталовложениями. - Хм. С виду как раз наоборот. Либо вы действительно странный человек, либо вы… - он оторвал жгуче-тяжёлый взгляд от кобылы и посмотрел на меня, - …лжёте. - Ты слишком категоричен, – поморщился я, внутренне замирая. – К чему мне лгать? - Я всего лишь говорю то, что думаю, - возразил Канзоне, - А для лжи у всех свои причины. Просто чувствую, когда мне говорят неправду. Он буквально завораживал, очаровывал своей прямотой и непосредственностью, однако меня тревожило то, что он начинал догадываться о том, кто я есть на самом деле. Если я хочу быть уверенным в собственной безопасности, то мне следует стать более осторожным. - Однако, ваше прошлое меня не касается, - продолжил он, - Но я бы хотел узнать у вас касательно совсем недавнего. - Что конкретно? – спросил я. - С некоторых пор меня тревожат странные видения... - И что это за видения? – я внимательно смотрел, как он нервно теребит пальцами прядь конских волос. - Это не суть важно, - замотал головой он, - Я понял, что ничего не помню из того, что происходило со мной в тот вечер, когда Бьерн закончил картину. Так вот, я хочу спросить об этом вас, – этот вопрос и пристальный, словно десятки впившихся в тело гвоздей, взгляд привели меня в ступор. Я замялся, не зная, что ответить. - Почему вы колеблетесь? – спросил он. - Я сам мало что помню, - уклончиво ответил я. - Лжете, - яростно отрезал Матис, - Вы один были трезвы в тот вечер. - Ты же ничего не помнишь, - заметил я. - Некоторые моменты я не забыл, - возразил он, - Но не уверен, что это реальность, а не пьяный бред. - И что же ты помнишь? – весь во власти внутреннего напряжения, я медленно отстранился от лошадиного бока. Я должен был знать, что сохранилось в его памяти, чтобы после решить – говорить или нет. - Я не расскажу вам этого, - снова замотал головой он, и я с содроганием понял, что он помнит. – Но прошу вас. - Ты хочешь узнать, почему проснулся полураздетым в чужой постели? - И это в том числе, - ответил Канзоне, каменея ещё сильнее, - Я понял, почему оказался без одежды: она была мокрой. Но вот каким образом она намокла? Дождь не шёл. - Ты в реке искупался, - хмыкнул я, - Вот мокрым и стал. - Но, зачем? Ведь я зашёл туда не сам. - А каким же образом тогда? - Потому что... я был там с вами. - Что? - Я помню, как меня отрывали от земли, и… там, в воде... вы были со мной… - он говорил быстро, избегая смотреть на меня, словно боялся, что я его перебью. Словно боялся... - …Поэтому я хочу знать, что случилось на берегу. Это было – то, что я вам рассказал? - Да, - ответил я, и увидел, как слегка расширились карие глаза и он побледнел. Он явно испугался. - Расскажите мне всё. Только правду, - прошептал Матис, одной рукой невольно вцепляясь в гриву. Одетт зафыркала. - А ты уверен, что хочешь знать правду? – невесело усмехнулся я, неспешно обходя лошадь и чувствуя лёгкую слабость в коленях, - Она... может оказаться... неприятной. - Да, - твёрдо ответил он, – Так что произошло? - В особенности ничего страшного, но ты целовал меня, - и на мгновение задержал дыхание, следя за его реакцией. - Ч-что? К-как? – запнувшись, с трудом выдавил юноша. Я понял, что он не может поверить своим ушам, хотя и предчувствовал смутно, что случилось что-то для него возмутительное и, возможно, мерзкое. Весь этот разговор грозил перейти в дурную бесконечность. Раскалённая сила момента буквально выворачивала мне душу, и из глубины сердца поднималось нечто, напоминавшее по своей неотвратимости цунами. Я и не заметил, когда оказался к нему слишком близко... - Да вот так, – шёпотом. Стискивая в пальцах плечо и впиваясь в полуоткрытые от изумления губы, я будто отключился, совершенно инстинктивно ловя взметнувшуюся для защиты вверх руку. Первые секунды словно застыли в невесомости, а после я ощутил, что Матис, безуспешно пытаясь сохранить равновесие, стукнулся спиной о стену, а свободной ладонью грубо врезался мне в плечо, в попытке оттолкнуть. Но не хотелось отпускать его, и я, зарывшись рукой в кудрявые волосы на затылке, насильно привлек юношу ближе к себе. Сейчас, вспоминая об этом, я думаю: «Зачем? Ну зачем я это сделал?!» Отпусти я его тогда, ничего бы не случилось. Но, нет: усмирив временное сопротивление, я продолжал всё глубже терзать его губы, обезумев от желания его неласкового жара. Только тогда я понял причину своего скрытого влечения: дикость. Непокорная натура этого парня и свела меня с ума. Она возбуждала, вызывала стремление подчинить этого демона себе, одновременно вскрыв и изучив его до самого сердца. Сладостный, жаркий поцелуй прервал металлический холод от лезвия ножа, что упёрся мне в треугольник под подбородком. О, да, не зря Матис носил его с собой. Теперь это оружие спасёт его и от моих посягательств. Что ж, так тому и быть. - Если вы ещё хоть раз прикоснетесь ко мне, я убью вас! – тихо, но с рычащими интонациями в голосе промолвил он сквозь оскаленные зубы. - Я не против, - сходя с ума от желания вновь прикоснуться к нему - столь прекрасному и полному страсти, ответил я, упираясь двумя ладонями в стену по обе стороны от головы юноши, – Моя жизнь никогда уже не будет прежней, я потерял практически всё, что было мне дорого, и вряд ли смогу возродить из руин тот мир, что окружал меня ранее; вряд ли смогу встретить тех, кто убил меня и попросить у них прощения... Поэтому я не боюсь умереть… – я наклонился чуть ближе к его лицу, пышущему гневом и чувствуя, как острие прокалывает кожу. Вряд ли я понимал, что делаю - в единый миг меня затопила с головой волна безысходной тоски по иной жизни - полной невинности и любви. Жизни, которой у меня больше никогда не будет. Глаза Канзоне слегка расширились и он судорожно вздохнул – не то от изумления, не то от страха, – Я с радостью исполню твое желание. Артерия здесь – чуть левее... Есть и другой вариант – с силой проткнуть в этом месте и достигнуть нёба. Тогда я совершенно точно умру, - Матис молчал, только рука, мёртвой хваткой сжимающая рукоять ножа, подрагивала. - Итак, ты всё ещё хочешь убить меня… - переходя на шёпот, я придвинулся ещё ближе и погладил его кончиками пальцев по гладкой щеке и острой мальчишеской скуле, - …Маттиа? В этот момент мне показалось, что во взгляде цыгана что-то сломалось, словно я вонзил ему под лопатку его же собственный нож. Он разжал пальцы и тот с приглушенным звоном упал на земляной пол среди соломы. Отчасти я был озадачен: почему эта итальянская интерпретация его имени вызвала такую реакцию? Но на тот момент мне было не до праздных размышлений. Я хотел его. Устранив последние сантиметры, я совершенно невинно поцеловал его в угол рта, и был немало удивлён, когда Матис приоткрыл губы, отвечая моим ласкам. С лихвой используя этот шанс, я вновь завладел его устами, обняв за плечи и талию вспыхнувшее от волнения тело. Меня возбуждал его запах – по-мужски терпкий, сильный, со сладковатым оттенком. Совершенно порочный, но притягательный, этот аромат будоражил моё воображение и чувства, заставляя зарываться лицом в волосы возле его уха и раз за разом шептать то самое заветное имя: «Маттиа… Маттиа…», слушая в ответ его горячее учащенное дыхание, чувствуя, как с каждой секундой он всё больше впадает в неистовство. Я проник ладонью под рубашку и уловил едва слышный стон, взглянув ему в глаза увидел совершенно безумный взгляд – как тогда, на берегу реки. Расстегивая на нем одежду и целуя в шею, я почувствовал, как он обхватил меня руками за голову, зарываясь пальцами в охристые пряди на затылке. В тот момент он был просто восхитителен, живой огонь, и я думаю, что теперь понимаю смысл старинного выражения «очарование порока». Все это: мои ласки, его стоны и вздохи, скользящие по коже губы, было непозволительным, но от того делалось только слаще, каждое мгновение уничтожая по крупице терпения. С каждым разом лобзания Канзоне становились всё жарче, ненасытнее, и мне он безумно нравился таким - поглощенный животной страстью, что, словно раскалённая лава, разливалась по венам, заставляя колени безвольно подламываться. Так я и не заметил, как мы сползли вниз вдоль стены. Лежащий на сене Матис, расстегнув на мне рубашку, проник рукой за пояс брюк, что заставило меня возжелать его с удвоенной силой. Стянув вниз одну сторону чёрных штанов, я прошелся рукой и губами по соблазнительно выступающей тазовой косточке, и понял, что был прав в отношении красоты этих прелестных тренированных бёдер. Юноша уже был совершенно готов, но я сдерживал себя, догадываясь, что Матис, возможно, девственник, и мне надо быть осторожным, чтобы не нанести ему травм. Канзоне охнул и впился пальцами мне в волосы и рубашку на спине, когда я ввел в него один, а затем и второй палец. - Тише, Маттиа, тише mia bella, все хорошо… - успокаивающе прошептал ему я, целуя в шею и за ухом, медленно двигая пальцами внутри него, другой рукой лаская его восставшую плоть, чтобы заглушить удовольствием первые неприятные ощущения. Постепенно, стонущий и выгибающийся Матис так плотно приник ко мне бёдрами, что стало невозможно больше терпеть, и я – вынув пальцы, вошёл в него, с неизмеримым наслаждением видя, как раскрылся в беззвучном крике рот и подалось навстречу изнывающее от желания тело, жар которого заставил меня задохнуться в экстазе. Громкие стоны слегка надтреснутого голоса только подстегивали желание и сладостная пытка продолжалась столько, что я уже потерял счёт минутам. Но к чёрту время… Оно мне было не нужно, поскольку ни в какое сравнение не шло со всепоглощающими поцелуями со вкусом крови из прокушенных губ… ________________ Проснулся я уже утром, и от тепла обнажённой кожи лежащего в моих объятиях Матиса мне стало не по себе. Что произошло, догадывался: я соблазнил его и провёл с ним ночь. Но вот не знал: хорошо это или плохо. У меня было нехорошее предчувствие. Внезапно, за дверью раздались шаги. Канзоне открыл глаза. - Хозяи-ин! Где вы, сэр?! О боже, что же мне делать... - мгновенно вскочив, я поднял ещё не пришедшего в себя юношу на ноги и завёл за узкую стенку возле стойла, где стояла Одетт. Радуясь, что одежда, хоть и расстёгнутая, осталась на мне, я, мгновенно приведя себя в порядок, вышел на звук распахнувшейся двери. - Слава богу, вы тут! – Мария быстро вошла в конюшню и остановилась, пристально оглядев меня с ног до головы: - Что с вами случилось, почему вы так… - Я спал! – отрезал я, заставив её мигом замолчать, - У меня была бессонница, я вышел во двор и решил навестить Одетт. Просто заснул в конюшне! - О... Вот как... П-простите… но… месье Сарон приказал мне приглядывать за вами, пока ваша рана… - Приглядывать – не значит преследовать! – рявкнул я. Каким бы хорошим ни было мое воспитание, прислуга должна знать свое место, – Уясните это на будущее, Мария! Если мне понадобится ваше участие, я вам сообщу об этом! Возвращайтесь в дом и оставьте меня в покое. - С-слушаюсь, хозяин, как скажете... – сконфуженно прогудела она в ответ с легким книксеном и удалилась. Я же, думая, где Сарон набирает таких суетных и настырных слуг, вернулся к месту, где оставил Матиса. При взгляде на него, меня пробрала тревога и ощущение новой приближающейся грозы. Но эту я заслужил. Канзоне – уже частично одетый – в штанах и расстёгнутой рубашке, сидел на полу, обхватив кудрявую голову руками. - Эй…- я наклонился и тронул его за плечо, - Ты в порядке? – и еле успел отпрянуть от свистнувшего в сантиметре от моих глаз лезвия. Лицо Матиса пылало такой лютой ненавистью, что я понял – в этот раз он всерьёз хочет меня убить. - Зачем?! – он вскочил на ноги и метнулся ко мне. Я отскочил в сторону и нож распорол воздух возле моего плеча, - Зачем?! Ты, грязный ублюдок!!! Будь ты проклят! – в Канзоне будто бес вселился. Спустя пару минут он-таки притиснул меня к стене, с такой силой вдавив нож в горло, что я почувствовал, как вниз по коже сползает вязкая капля. Точно также, по разъяренному и одновременно искаженному в страдании лицу юноши текли слезы, – Почему?! – дрожащим шёпотом выдавил он, до боли сильно впившись мне пальцами в плечо. Я молчал. Не потому что не знал, что ответить, а потому что сознавал, что ни один аргумент его не убедит. Пускай уж лучше убьёт меня. Так и его месть будет исполнена, и придёт конец моему жалкому существованию. - Отвечай! – рявкнул он, глядя на меня совершенно дикими глазами. Даже в такой момент я испытал невольное смутное восхищение от того, какой он есть. На самом деле, я вполне мог освободиться от его хватки, если бы не впившийся мне в горло нож. - Какой смысл в словах, если ни одно из них ты сейчас не услышишь? – глядя на него сверху вниз и не смея опустить голову из-за клинка, тихо сказал я, – Опусти нож, Матис. Не стоит тебе становиться убийцей такого, как я. - Заткнись, или я убью тебя! – крикнул он. Мои губы сами собой скривились в улыбке: - Убивай. Я же ещё вчера разрешил тебе, - проронил я, - Но прежде…- подняв руку, я совершенно без силы взял его за запястье, - …я хотел бы получить покаяние, и ты отпустишь мои грехи. - Какое унижение… - прошептал Матис, сотрясаясь всем телом, - Никогда бы не подумал, что именно так… - едва сдерживаемый плач душил его, и я смог с лёгким усилием убрать руку с оружием от шеи. Юноша, стоял, опустив голову. Он уже плакал. Что хуже всего, я осознавал, какое я чудовище и мог сохранять внешнее холодное спокойствие убийцы, внутренне же разрываясь от боли и вины. Мне просто нельзя было поддаваться эмоциям, иначе ситуация бы только усугубилась. - Я знаю, как ты меня сейчас ненавидишь, - тихо сказал я, - Но, клянусь, я не хотел тебя унизить или очернить. И желал тебя, потому что восхищался тобой, как ты Одетт или Бенгхом, и хотел, чтобы ты был моим, только моим – пускай и на столь короткий срок. Я... прошу у тебя прощения, Матис… Я молю тебя о нём, потому что не смог смирить своих чувств. Прости меня, Маттиа… - я обнял его за безвольные плечи, чувствуя его боль и странную обречённость также явственно, как и влагу от струящихся слез, - …или убей. ________________ Он ушёл, не сказав ни слова. Это молчание напугало меня больше, чем вся та брань, какой он осыпал меня; больше, чем опасность перерезанной глотки. Чего я действительно страшился, так это того, что Матис покончит с собой. Как я ни старался отогнать фатальные мысли, но они всё равно лезли в голову все ближайшие несколько дней. Я переживал за него, но ни Бьерн, ни Джанго не знали, где Канзоне. Мальчишка пропал бесследно. Объявился он спустя пятеро суток после того рокового утра. И не в самом вменяемом состоянии. В тот день на улице стоял ощутимый холод и шел проливной дождь. Подобная погода всегда настраивала меня на творческий лад, и потому я сидел за столом в полутемном кабинете и записывал очередную пришедшую мне на ум композицию. Мелодия выходила тревожной, и я прекрасно осознавал, что это говорит во мне беспокойство и нечистая совесть, о причине которых было невозможно не догадаться. Где-то в непосредственной близости от каденции [9] я отбросил перо в сторону и закрыл лицо руками. Это было выше моих сил. Тревога была столь разрушительна, что направить её мощь в работу не получалось. Видимо, это был тот случай, когда врачующее чудо музыки оказывалось бессильно. Откинувшись на спинку стула, я посмотрел в окно. Холодная синь и пелена дождя. Где-то между днём и вечером. Как это ни странно, но подобное неопределенное состояние природы всегда действовало на меня умиротворяюще. Но не сейчас… В дверь кабинета тихонько постучали. - Хозяин?.. - Что такое, Мария? Я же велел меня не беспокоить, – отозвался я, но на удивление уравновешенным тоном. - Я всё понимаю, но… к вам гость, месье. - Что за гость? Я его знаю? – я не хотел никого видеть. - Думаю, да, - в голосе служанки появились сварливые ноты, - Это тот цыганский оборванец. - Что?! – я вскочил, и подойдя, рывком распахнул дверь, чем заставил экономку охнуть от неожиданности. - Тот мальчишка, сэр, - повторила она, держась за сердце, - Да ещё и пьяный вдрызг. Я велела ему убираться, но он сказал, что оставил у вас какую-то вещь… - я прошел мимо неё и стал спускаться на первый этаж. - Где он? - У входа, хозяин. Оказавшись на первом этаже, я обнаружил сидящего на пороге в дверном проёме Матиса. Опершись спиной о дверной косяк, он глоток за глотком неспеша опустошал небольшую бутылку из зелёного стекла. На нём была тёплая куртка с подкладкой из овечьей шерсти, как и у большинства местных жителей здесь, промышлявших скотоводством. Шапка вороных кудрей в каплях дождя. Изо рта при каждом выдохе вырывался белый пар. - Здравствуй, Матис. Почему ты снова пьян? – подойдя к нему, спросил я. - Не твоё дело, - рот Канзоне изогнулся в чуть хмельной, презрительной усмешке, – Я пришел забрать то, что забыл здесь в прошлый раз. - Мария, оставь нас, - сказал я, отсылая служанку, пока парень ненароком не проболтался о том, что произошло в «прошлый раз». Когда экономка удалилась, я вновь повернулся к гостю и, прислонившись к косяку напротив, поинтересовался: - Что это? - Мой нож, - отозвался тот, в очередной раз пригубив из бутылки, – Тот, что с надписью. - Хорошо, я верну его тебе, - согласился я, - Но прежде хочу поговорить. - Не о чем нам разговаривать, - парировал Канзоне, - Мой нож – и я ухожу. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу. - Тебя не было почти неделю, - тихо сказал я, - Никто не знал, где ты, и что с тобой. Я извелся от беспокойства. - Мне плевать. Я ничем не обязан никому, кроме себя, поэтому верни мой нож и забудь обо мне, как о… - А если нет? – прервал его я. Матис в упор уставился на меня чёрными в полутьме пасмурного дня глазами. - Тебе же будет хуже, – отрывисто сказал он, - Ты сам себя накажешь. Как наказал себя мой папаша. Тоже в свое время не удержался и сломал мне и матери жизнь. Ты такой же, как он. - Что? – мне показалось, что я ослышался, - Что ты имеешь ввиду? - Как же ты достал! – внезапно впадая в бешенство, закричал Канзоне, вскакивая на ноги и отшвыривая бутылку в сторону. Оглушительный звук разбившегося стекла, – Будь проклят тот день, когда я тебя встретил! – он развернулся, собираясь уйти, но я схватил его за руку. - Ты никуда не пойдешь таким! Сначала проспись, а после ступай, куда хочешь! – разозлился я, одновременно находясь в полнейшем смятении. Слова Матиса о его отце повергли меня в шок. Я понял, что пойму причину его неприязни ко мне, если уговорю рассказать всё, – Прошу, Матис! Приди в себя, а после принимай решения! - И это говоришь мне ты?! – вырывая руку, процедил он, с таким яростным презрением глядя на меня, что я подивился глубине его ненависти. - Да, – тем не менее, ответил я, - Потому что это было моей ошибкой. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе её совершить и встать на моё место? Юноша молчал, продолжая сверлить меня горящим взглядом. Я понял, что в этом споре одержал над ним верх. - Даже если и так, - промолвил Канзоне, - Я хочу быть уверенным, что это не очередная ловушка. - Уверяю – я не трону тебя, - усмехнулся я, поражаясь столь абсурдной в данной ситуации подозрительности, – Если хочешь, можешь даже запереться на ключ. Мне гораздо важнее твоя безопасность, чем ты можешь себе представить. Пойдём, – я повернулся и направился в глубь дома, к одной из небольших спален, которые, как сообщила мне Мария, являлись комнатами для гостей. Открыв дверь в помещение, я услышал хмыканье за спиной. - Что такое? – спросил я. Матис зашёл в комнату и захлопнул дверь. - Безопасность, здравомыслие… Ханжеские речи, не более. Просто признайтесь – вы поразвлеклись со мной, а теперь заглаживаете свою вину, – он так остро глянул, что меня словно ударило током. - Нет, - возразил я, - Я так говорю, потому что ты мне небезразличен. Возможно... - на секунду, у меня перехватило дыхание, -... я даже влюблён в тебя. - А чем докажете? – прищурившись, едко спросил он, подходя, - Чем докажете, что я не шлюха на одну ночь и всё дело в, как вы выразились, «влюблённости»? - Я не знаю, - честно признался я, - Не знаю, как донести до тебя то, что я испытываю. - Поцелуй меня, - сказал он с таким придыханием, что я не поверил своим ушам и лёгким толчком в грудь оттолкнул его на кровать. - Прекрати, я не стану этого делать. Ложись спать, поговорим завтра, – отрезал я, пребывая в полнейшем смятении. Что за чёрт – то не подступишься к нему, то сам тебе в руки ложится. Я вспомнил вечер у реки и подумал, что отчасти вы были схожи с Матисом. В тебе просыпалась похоть, когда твоя светлая сторона оказывалась подавленной внутренним дьяволом, а в Канзоне – под действием алкоголя. Это была ещё одна подсознательная причина, почему меня с такой непреодолимой силой влекло к нему. Он был похож на тебя, Лоран. - Так и знал… - смеясь, сказал Матис, - Я уже отправлен в утиль. - Дурак! – рассвирепел я, за шею с силой укладывая его на подушку, – Вино, похоже, окончательно затуманило твой разум! Я просто не хочу, чтобы наутро ты вновь страдал и винил во всем меня, сравнивал с неведомым мне отцом, который что-то с тобой сделал! Кстати, что ты тогда имел ввиду? - Я не скажу вам, – тихо ответил он, ухватившись рукой за мои пальцы, вдавливающие его в подушку. - Ты должен сказать мне, - промолвил я, - Ведь именно по этой причине ты невзлюбил меня с первой встречи. Именно поэтому. Матис молчал, глядя на меня. - Расскажи мне. - Хорошо, - наконец согласился он, - Но только если вы мне тоже поможете разобраться. - Ладно! - смирился я. Его упрямство и из ангела дьявола сделает, – Что мне нужно для этого сделать? Он не ответил, лишь приподнялся на локтях и приник к моим губам. Денница лукавый, таки-добился своего... Ответив на поцелуй, я рукой нежно зарылся в смоляные, всё ещё чуть влажные после дождя волосы на затылке, и, стараясь держать себя в руках, уложил его обратно на подушку. Глупый мальчишка, не понимает, как опасно играть, пользуясь такими средствами. Одному Богу было известно, насколько сильное желание на тот момент меня охватило, едва лишь я ощутил его соблазнительный запах и тепло гладкой кожи. Я едва не сдался ему, но сдержался и, отстранившись, обнаружил, что парень спит, плотно смежив веки с пушистыми ресницами. - Дурак, зачем же ты это сделал… - выдохнув, прошептал я. Не поцелуй он меня, не пришлось бы сейчас бороться с мучительным возбуждением. Кое-как взяв себя в руки, я осторожно стянул с него куртку и сапоги, оставив в рубашке и штанах. Матис глубоко вздохнул во сне и перевернулся на бок. Почему-то на тот момент мне хотелось смеяться, и одновременно меня обуяла глухая прострация. Должно быть, устал. Наконец, стряхнув с себя эту паутину, я еще раз провёл кончиками пальцев по тугим завиткам кудрей, и, поцеловав Канзоне в висок, вышел из комнаты. _______________ На следующее утро, когда я за завтраком сидел в гостиной на первом этаже и просматривал недописанный сонет, ко мне подошла Мария и сообщила, что гость проснулся. По её выражению лица я понял, что она не одобряет присутствие в дворянском поместье деревенского оборванца, но я, жестом заставив её прекратить разговоры на этот счет, сказал привести его сюда. Когда спустя пять минут в гостиную явился Матис, выглядел он определенно лучше, чем вчера, но, по-видимому, его мучило лёгкое похмелье. Дав экономке соответствующие указания касательно юноши, я продолжил работу над сонетом, который оказался не так уж плох, как мне показалось вчера. Наоборот, в нём присутствовало что-то специфическое, что несомненно задевало человеческие чувства. Когда Матис немного пришел в себя и поел, я, отложив ноты в сторону, сказал: - Надеюсь, ты не станешь спрашивать меня о том, что было вчера, поскольку даже в такой ситуации это было слишком. Но у нас с тобой сложилась договорённость. Свою часть я уже выполнил, если я правильно понял твоё условие. Теперь дело за тобой. Ты обещал мне рассказать историю своей жизни, и, надеюсь, сдержишь слово. - Да, - тихо ответил он, - Но это займет много времени. - Я никуда не спешу, - отозвался я, - В жизни аристократии порой столько свободного времени, что те, кто не ушел с головой в искусство, политику или финансы начинают мечтать о смерти. - Хорошо, - промолвил Канзоне, - Я расскажу вам… [1]Синти – цыгане, проживающие в основном в германоязычных и франкоязычных странах Европы. [2]Эстрахарья («австрийцы») – разновидность цыган синти. [3]Бендер – шалаш, где проживает цыганская семья. [4]«Гауджо» - нецыган. [5] Гана – цыганская богиня, отождествляемая в римской мифологии с Дианой — богиней растительного и животного мира, женственности и плодородия, родовспомогательница, олицетворение Луны. [6] Пуридаи - самая уважаемая пожилая женщина в цыганском племени. [7] Экспансия – поглощение энергии за счет убийства другого. [8] Марка – немецкая валюта, введенная в ход с середины XVIII века. [9] Каденция — гармонический или мелодический оборот, завершающий музыкальное построение.