Скрипка для дьявола

Я родился в 1847 году, в Италии, городе Кремона. Моя семья не была знатного происхождения, но благодаря отцу мы стали одними из тех, кого называют «нуворишами», то есть, разбогатевшими благодаря труду. Отец имел свою мастерскую по изготовлению музыкальных инструментов. В Кремоне, где творили такие мастера, как Амати, Страдивари и Гварнери, подобный род занятий не был редкостью, ибо данный город в основном специализировался на этом мастерстве вот уже много веков. Умельцев было пруд пруди и выбиться в первые ряды представлялось делом очень нелёгким. Отец, в своё время учившийся у последователей классиков струнного ремесла, был, на мой взгляд, одним из самых талантливых современных мастеров, которых можно было найти в Кремоне. Но он по жизни был не самым везучим человеком, и потому долгое время дело не давало особенной прибыли. Чтобы всерьёз заниматься изготовлением музыкальных инструментов – в основном скрипок и виолончелей, нужны были огромные деньги. Ведь, чтобы сделать одну только скрипку, уходило четыре вида дерева, не считая затрат на лаки, металл для струн, конский волос для смычка и декорирование в виде позолоты или перламутра. Я – которому на тот момент было уже двенадцать лет, думал, что отец отказался от своей идеи прославиться, но вот однажды… ______________ - Сегодня я ходил к Меритано, - сказал отец, появляясь вечером в комнате, – И занял у него денег. - Мери… Никколо! – моя мать, сидевшая до этого в кресле у камина, даже встала на ноги, хотя они у неё, как обычно, болели ввиду плохой погоды, – Только не говори, что… Ты же обещал мне… - Да, обещал! – выпалил отец, - Но я не вижу иного выхода! От маленькой лавчонки проку не больше, как если бы я работал дубильщиком кож. А платить за дом с каждым годом становится всё труднее. Кармела снова подняла цену! - Да, мы живем небогато, но всё же…- начала она. - Настолько небогато, что даже собственный дом не можем себе позволить! – вспыхнул тот, - Не знаю, как тебе, Роза, а мне всё это надоело! - Но, подумай, Никколо, если у тебя вдруг не получится… - пролепетала она, смотря, как супруг медленно подходит к ней. - Я не хочу думать, что у меня не получится, - он обнял её за напрягшиеся от страха плечи и погладил по голове, - И ты не думай. Думай о том, что мы будем иметь, когда я стану самым востребованным мастером в Кремоне, – он тихо и хрипло засмеялся и, отпустив жену, посмотрел на меня, которого сначала не заметил. Я сидел в углу и читал. - Что это ты там читаешь? – я вздрогнул от звука его голоса. Честно признаться, я боялся отца. Он никогда не был ласков со мной, но за малейшие провинности жестоко наказывал. Отчасти, здоровье матери оставляло желать лучшего именно по причине того, что в такие моменты она сильно переживала за меня, и это не проходило бесследно. - Ты что, оглох? Принеси! – он слегка топнул ногой, и я нехотя слез со скамьи и подошёл. Отец взял у меня из рук книгу и посмотрел на обложку. Это был старый сборник табулатур и нот сочинений классиков, который я нашел на чердаке: - Хм… Давненько я не видел её. Однако, странное чтиво для такого непосвященного, как ты, - он взглянул на меня сверху вниз. - …Маттиа, – у отца были короткие волосы золотисто-каштанового цвета и такая же щетинистая борода, в которой кое-где уже намечалась седина. - Мне нравится эта книга, сеньор, – ответил я. Отец рассмеялся: - Ты же не знаешь нот! - Знаю, - возразил я, и на миг всё внутри замерло. Однако, в этот раз он видимо не был склонен скандалить, и потому продолжил допрос: - Кто научил тебя? - Никто, – выдавил я. - Лжёшь! – на мой затылок опустилась книга, вызвав тупую боль, – Ещё раз спрашиваю: кто?! - Микеланджело! – зажмурившись, выпалил я. Микеланджело звали моего лучшего друга, на год младше меня. Сколько себя помню, он был музыкантом – играл на скрипке, и очень неплохо. Он и научил меня читать ноты, разбираться в табулатурах. Они мне были нужны, чтобы исполнить давнюю мечту – научиться играть на лютне. Не знаю, чем привлекал меня этот казалось бы уже устаревший инструмент, но однажды, услышав его, я влюбился в звучание этих струн раз и навсегда. Мысль овладеть наукой лютневой игры не покидала меня с того самого момента, когда мы с матерью, в один из жарких летних дней возвращались с рынка. Мне тогда было не больше девяти лет. Привычно пробираясь через толпу, я уловил ухом неспешные музыкальные переливы и понял, что они доносятся из плотно сомкнутого круга людей. - «На что они смотрят?», - спросил я у матери. Она пожала плечами и разрешила сходить посмотреть. Протиснувшись через плотное скопление тел, я увидел темноволосого смуглого человека в шляпе и потрёпанной куртке, который играл на странном инструменте, похожем на гитару или домбру. Переливающиеся приятные звуки были отдаленно похожи на пение арфы. - «Что это? Гитара?», - спросил я у стоящего рядом старика. Тот засмеялся беззубым ртом и ответил: - «Это лютня, сынок. Цыгане, видать, снова приехали». Тот лютнист был заезжим цыганом. - Микеланджело? Этот… как его… сын мясника? – с лёгкой брезгливостью спросил отец. Он считал людей, не связанных с финансами, искусством или наукой, не разумнее животных. - Зеленщика, – едва сдерживая злость, сказал я. Меня раздражало столь неуважительное отношение к моим друзьям. К моему единственному другу. - Понятно, – проронил отец, кидая мне книгу обратно, и направляясь к двери, - И куда ты собираешься пустить знания из этой книги? - Научиться играть. Он остановился и обернулся: - На чём? - На лютне. - Лютне? – отец выглядел слегка удивленным и насмешливым одновременно, – Почему не на скрипке? У нас их много и они везде востребованы. На лютне ничего не заработаешь. - Пускай так… но мне нравятся лютни, - сказал я, - Мне неинтересны скрипки. - Узколобый дурак, - буркнул отец и вышел, захлопнув дверь. Я выдохнул, расслабляя мышцы, которые от напряжения уже начали болеть. Одним небесам было известно, как я боялся этого человека, сколько раз проклинал его за тот страх, в котором он держал меня и мать. Но он был моим отцом. Родителей не выбирают. На тот момент были не самые худшие времена. Я был рад, что мог быть спокоен хотя бы за мать. Она носила ребенка, и потому отец старался её не третировать лишний раз, даже проявлял подобие заботы: обнимал, целовал, гладил по голове. Но, право, лучше бы он вообще не приближался к ней – мать всё равно нервничала от одного его присутствия. Она уже не любила отца, как раньше. Она его боялась. - Иди сюда, дорогой, - позвала она меня, и, когда я приблизился, опускаясь рядом с ней на пол, спросила: - Что случилось? – она нежно гладила меня по волосам и я, уткнувшись лицом ей в колени, покрытые пледом, сказал тоже, что и всегда: - Всё хорошо, мама, – я всегда удивлялся силе её духа: даже пребывая в постоянном напряжении, она не ожесточилась. У нее всегда находилось для меня тепло и слова утешения, и от этого её грубые, немолодые руки казались мне нежнее, чем холеные длани королевы, а смоляные, тронутые сединой волосы были красивее ухоженных локонов придворных фрейлин. - Не сердись на отца, Маттиа, - мягко промолвила она, поглаживая меня по голове и устало расправляя плечи, – Он много работает и у него сейчас не самые лучшие времена. Микеле хороший мальчик. Я рада, что ты с ним дружишь. - А вдруг отец не любит нас? – прошептал я, вцепившись в ее пальцы, - Почему мы не можем уйти и жить вдвоем? - Это неправда, ангел мой. Отец любит нас. И тебя, и меня. Но он сложный человек, столкнувшийся со сложной жизнью. Тяжело быть идеальным, живя на этой земле. - Но почему же ты такой не стала?! – воскликнул я, вскакивая на ноги, - Ведь ты тоже живешь на этой земле и тоже увидела мало счастья! Почему ты не стала такой, как он?! Мать печально улыбнулась, откидываясь на спинку кресла: - Да, милый, я увидела много горя, однако, смогла испытать не меньше радости. Благодаря тебе… - она взяла меня за руки и слегка подтянула к себе, - Ты моё счастье, Маттиа. ___________________ Но, вопреки нашим опасениям, дела отца с момента получения денег пошли в гору. Для его мастерской было поставлено много различного материала: древесина, лаки, краски, различные инструменты, новые столы и так далее. Все дни отец ходил в приподнятом настроении, был даже добродушен, чем несказанно удивлял нас с матерью. Он нанял подмастерьев себе в помощь, так что работа стала двигаться куда быстрее. В связи с наличием первоклассного материала и качество создаваемых инструментов сильно возросло. Появились новые клиенты, а с ними и новые деньги. Отец резко переменился за этот короткий срок: его глаза уже не метали молнии, а улыбка из безумно-кровожадной стала мягкой и теплой, словно бы он наконец научился любить, а не унижать и запугивать. Он не внушал страх. Я был ошарашен, когда однажды, вернувшись вечером домой - совершенно пьяный и веселый, с мешком за спиной, он поманил меня пальцем, а когда я приблизился, отец спросил: - Ты правда хочешь научиться играть? - Да, синьор, - ответил я, - Очень. Он вновь расплылся в кривой, хмельной улыбке. - Хорошо… - впихнув мне в руки свою ношу и хлопнув по плечу, он встал, и, покачиваясь, отправился спать. Я, проводив его взглядом, немного нерешительно развязал тесьму на грубой мешковине, и, заглянув внутрь, буквально врос в пол: в мешке лежала лютня! Отец, от которого я в жизни доброго слова не слышал, вдруг взял и подарил мне то, о чём я мечтал почти пять лет! Я не знал, как реагировать на это. Ноги меня не держали, поэтому я опустился на стул и некоторое время в совершенной прострации таращился в темные половицы, освещенные лишь слабым огнем от масляной лампы с красным абажуром. Я не мог поверить в происходящее. Неужели всё начало складываться так, как я мечтал? Заботливый отец, которого хочется любить, весёлая мать, которой не приходится страдать, исполнение столь алкаемого моей душой желания… Не сон ли это?.. Достав лютню из мешка, я положил её на колени и медленно провел пальцами по полированному гладкому боку. Совершенно новая, светлого дерева, с богато декорированной резной розеткой на деке. Блестящие чёрные колки. Гриф из эбена и на его фоне практически ослепительно белые металлические струны. Я погладил их и прижался носом к деке. От инструмента легко пахло елью и лаком, металлом и… Далее мои мысли обрывались, затопляемые потаенным восторгом и радостью. О, как же я долго ждал этого! Я нежно гладил ее, исследовал малейший изгиб, носивший в себе дух Ренессанса, дух непревзойденной изысканности. Такое же чувство испытывает мужчина, держа в объятиях любимую женщину – нежное, хрупкое по своей природе существо, приводящее в трепет каждую клетку тела. Пожалуй, это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. _________________ Проснулся я утром от того, что в стекло моей комнаты на втором этаже ударялись мелкие камешки. Стояла теплая, еще не раскалившаяся летняя погода с легким, приятным ветерком, который через открытую форточку обдувал мне лицо. Нехотя поднявшись с кровати, я подошел к окну и понял, что стучали вовсе не камешки, а горошины, которые швырял мне в стекло Моретти. Он, как всегда, на подъём был легче жаворонка, и, увидев меня, помахал рукой. Ниже меня почти на голову, худой, с соломенного цвета прямыми волосами до шеи, он походил на десятилетнего ребенка. Большие, светло-оливковые глаза только усиливали это впечатление. - Тео! – он сунул руку в карман тёмных брюк и швырнул ещё одну пригоршню гороха. Сколько же его там?! Совершенно бодрый, он с живым интересом наблюдал, как я открываю раму и высовываюсь наружу. По-сравнению с ним, я – растрёпанный и сонный, выглядел, как разбуженный посреди зимней спячки медведь. - Я тебя снова разбудил? - Ты же прекрасно знаешь, что да! – недовольно отозвался я. Микеланджело поднес ладонь ко рту, словно хотел прикрыть улыбку. - Хватит спать, а то я подумаю, что в тебе зашит сонный мешок! Сегодня праздник, можно проспать звёздный дождь. - Звёздный дождь ночью, дубина, а не утром! – фыркнул я с невольной улыбкой, - Ты самый надоедливый, из всех, кого я знаю. - Тем не менее, неизменно ходишь меня послушать, - лукаво ухмыльнулся он, указав на стоявший возле него футляр, - А звёзды и днем не проблема. Если спуститься в колодец. Микеле подрабатывал, играя на скрипке в публичных местах и я часто приходил послушать выступления. Так часто, что выучил уже весь его репертуар, но ни разу мне не надоедала его манера исполнения. Наверное, потому что каждый раз он играл произведения по-разному. - Ладно, чёрт с тобой, твоя взяла! – махнул я рукой и вернулся в комнату, чтобы одеться, а спустя две минуты уже шагал по улице в сопровождении Моретти. - Ты всегда так ждешь огней Лаврентия [1], - промолвил я, - У тебя какое-то особенное желание? - Да, - кивнул Микеланджело, - Я прошу о том, чтобы в будущем иметь возможность стать великим музыкантом. Или даже композитором. Я пробую сочинять небольшие этюды, и пока у меня мало что получается, но… я верю, что получится. Нужно просто выработать навык. Везде надо вырабатывать привычку… – и он замолчал, словно смутившись, что выдал мне свою тайну. - Я тоже верю, что у тебя все получится, - сказал я, и, пытаясь возвратить ему уверенность, успокаивающе хлопнул по плечу, - Ты такой талантливый… мне о таком только мечтать. - Спасибо, Тео, - он благодарно посмотрел на меня, - А ты загадываешь желание на святого Лаврентия? - Да, - признался я. Видя, как изумленно взлетели вверх брови друга, не удивился: по сравнению с мечтательным и утончённым Микеланджело я казался явным скептиком, хотя на самом деле тоже был склонен к юношескому романтизму, даже порой наивности. - Вот как? И что же? - Если рассказать, не исполнится, – открестился я. - Э! Не увиливай! – возмутился Микеле, - Я ему, значит, душу раскрыл, а он… - Какой же ты зануда… - вздохнул я, легонько стукнув кулаком его по макушке, - Я загадываю всегда одно и то же желание… - Какое? – Моретти, проходя мимо одного из садов, вытянул руку и сорвал пару яблок. Дойдя до небольшой площади, мы сели на теплый каменный парапет. - Я хочу почувствовать настоящее счастье и покой. Не омрачённое ничем. И понять, что это оно, а не всего лишь сиюминутное наваждение. - Я не вполне понимаю, о чем ты…- Микеле доел яблоко и швырнул огрызок куда-то в кусты белой гортензии, - …но осмелюсь предположить, что ты говоришь о райском блаженстве, в котором пребывает праведная душа после смерти. - Возможно, но явно не после смерти, - хмыкнул я, кидая свой огрызок туда же. – При жизни. - Это нереально, - с усмешкой покачал головой он, – Моя матушка говорит, что подобное чувство предвещает смерть. - Кто знает, - я, положив подбородок на колено, наблюдал за прохожими, что скользили вдоль высоких старинных зданий, по рыночной площади и вдоль берега реки. - Чего тебе не хватает, Тео? – в ярком солнечном свете Микеланджело был похож на ангела: соломенные волосы сияли золотом, а кожа мягкой белизной. - Я и сам хотел бы знать, - я распрямился, глядя на него, - Но, на данный момент, твоей музыки, – тот, поняв намёк, засмеялся и кивнул головой, а затем направился к середине площади, перекладывая скрипичный футляр из одной руки в другую. ________________ Шло время, мастерская отца развивалась, и он наконец смог накопить на новый дом. Он был небольшой и располагался неподалеку от жилища Кармелы, которое мы снимали ранее, однако, нас радовала не столько солидность постройки, сколько тот факт, что он наш собственный и больше ничей. Мать была счастлива, отец тоже. Лишь я не мог определиться с настроением. Я вырос в доме Кармелы и для меня он уже стал родным. Новое место было непривычным и чужим, но меня крайне радовало одно обстоятельство: теперь я стал ещё ближе к Микеланджело, чем раньше. Он жил всего в двух кварталах от меня. Я часто бывал в родительской мастерской, познакомился с подмастерьями. Часто играл на лютне вместе с Микеланджело, и уже потихоньку стал привыкать к налаживающейся жизни, когда в один прекрасный день внезапно понял, что на самом деле всё совсем не хорошо. Проблема просочилась в нашу жизнь совершенно незаметно для меня самого. Должно быть, я был ослеплен свалившимся на меня счастьем мирного, безоблачного бытия. Однажды вечером, вернувшись домой, я уловил краем уха крик из дальних комнат и поспешил туда, не торопясь открывать дверь в спальню. Это был рассерженный голос матери, то и дело срывающийся на отчаянный вопль: - Ты только посмотри на себя – снова напился, как свинья! Ты же клялся мне, что больше не прикоснешься к бутылке! - Замолчи, женщина! Пилила меня, когда мы были нищими, но и сейчас никак не угомонишься?! Этот дом купил я! Я! Ты никто здесь – живешь из милости, у меня на шее сидишь, шлюха! Пока я обеспечиваю тебя и этого недоноска, я буду делать, что хочу и когда захочу! Ты поняла меня?! Ты меня поняла?!! - Уймись, Никколо, и иди проспись! Маттиа твой единственный сын, и он не должен видеть тебя таким. Иди же, ну! - Не прикасайся к мне, потаскуха! Откуда я знаю, что ты его не нагуляла втихомолку от меня с каким-нибудь цыганом?! Этот пострел слишком наглый, чтобы быть моим сыном! - Никколо! Да что ты… - Закрой свой трепливый рот! Надоело мне эту брехню собачью слушать! Выметайся отсюда! - Никколо… - Вали!!! - Но… Внезапно, мать вскрикнула, и я уже не мог заставить себя просто стоять и слушать. Пинком распахнув дверь в комнату, я увидел её лежащей на полу и держащуюся за живот. «Я убью его!», - вот что пронеслось у меня в голове, и я, не задумываясь, схватил со столика хрупкую фарфоровую вазу и ударил ей отца по голове. Спустя мгновение, он уже распластался на полу среди белых остатков сосуда. На лице были мелкие порезы от острых осколков. В тот момент мне было всё равно, что с ним будет. Я был бы счастлив, если бы он умер. Мать, к счастью, была жива, и даже в сознании. - Матушка! – я приподнял ее голову от пола, - Он ударил тебя?! Это был он?! - Нет, нет… - бормотала она, с каждым разом бледнея всё больше и больше, - Синьора… синьора Гатти… скорее, Маттиа… Гатти… - Гатти звали местного лекаря, проживавшего всего в пяти домах от нас. - Сейчас! – я аккуратно положил её обратно на пол и понесся за врачом. ________________ В ту ночь я так и не сомкнул глаз. Доктор, которого я привел, много часов ухаживал за матерью. Отец, к моему глубокому разочарованию, оказался жив – лишь без сознания и с лёгким сотрясением. Сеньор Гатти вышел из комнаты лишь в четвертом часу утра – очень уставший, но с выражением крайнего облегчения на лице. Я сидел на полу под дверью и тут же вскочил, едва завидев его. - С ней всё будет в порядке, Маттиа, не волнуйся, - сказал он, отвечая на читающийся на моем лице отчаянный вопрос, – Ей очень повезло: была серьёзная угроза выкидыша, но, к счастью, обошлось. Однако, ей просто необходимо провести в полном покое хотя бы три-четыре дня. Она должна восстановиться. Тем более, в её положении… - Это сделал он?! – отрывисто процедил я, – Он ведь ударил её! - Нет-нет, малыш, успокойся… - доктор умиротворяющее похлопал меня по плечу, - Если бы он её ударил, то ребенка было бы не спасти. Она всего лишь перенервничала. Но ты должен по возможности оградить её от волнений, Маттиа. Ты теперь её защитник. Я не слушал его. Я думал о том, где найти в себе смелость осознать, что теперь мне придется пойти против отца, если я люблю мать и должен буду её защитить от его пьяных выходок. Как мне преодолеть свой безотчетный, взращённый с детства страх перед свирепостью сурового родителя? Гатти ушел, а я вернулся в спальню. Мать спала. Она уже выглядела не такой бледной, как в самом начале, и это меня немного успокоило. Я поцеловал её в висок. Он был прохладным и солоноватым от выступившей на лбу испарины. Отстранившись, я направился к комнате, где всё ещё лежал без сознания отец. - Больше ты не причинишь проблем… - прошептал я, закрывая дверь, запирая её на ключ и кладя его в карман. Меня почти физически тошнило, я не мог находиться в этом доме. Выйдя наружу, я зашагал по тёмным улицам, и настолько погрузился в свою мрачную апатию, что не заметил, как оказался возле дома Моретти. Ноги сами принесли меня туда, где я мог всегда найти покой. Недолго думая, я перелез через витой забор, и, пройдя через двор, скользнул в амбар, где хранилось зерно и сено для кормёжки скота. Думаю, они не будут возражать, если я посплю здесь одну ночь. В деревянном сарае приятно пахло сухой травой и древесиной. Легкий запах влаги доносился от накрытого массивной крышкой в углу колодца, и я, упав на ворох мягкого сена, закрыл глаза и почти сразу же провалился в сон. _______________ Очнулся от удивленного, но прекрасно знакомого мне вопля. С трудом разлепив веки, я увидел оторопело уставившегося на меня Микеланджело с пустым ведром в руке. С улицы доносилось щебетание птиц. Уже было утро. Видимо, Моретти послали набрать воды из колодца, и тут он заметил меня – весьма неожиданный субъект для этого помещения. - Тео?! Ты чего тут забыл? – он поставил ведро и подошёл ко мне. - А… извини, я... решил вздремнуть немного, а проспал всю ночь... - пробормотал я, и потер рукой глаза. - Тео, что-то случилось? – он сел на солому рядом, с беспокойством глядя на меня, - Дома проблемы? - Дома? С чего ты взял? – вяло отмахнулся я, с горечью думая о своей семье. - Если дело не в этом, то почему ты тогда спишь в сарае, а не в собственной кровати? Я промолчал, не зная, что ответить. Но Микеланджело, похоже, мой ответ был и не нужен. И так всё понятно. Он кивнул, словно говоря: «Как я и думал». - Просто они снова начали скандалить, - наконец, смог вымолвить я, - И отец чуть не довел мать до выкидыша. Сейчас с ней все в порядке, но я не хотел возвращаться домой. Можно мне иногда приходить сюда спать, если что? - Конечно, не вопрос, но… - пробормотал Моретти, - Ты собираешься что-то с этим делать? Нельзя же это так оставлять. - А что с этим поделаешь? Отца прибить? – я озадаченно и одновременно устало почесал в затылке. - Я не ослышался? Друг, ты меня пугаешь, - обеспокоенно хмыкнул он, – Может быть, ты бы поговорил с ним, попробовал найти общий язык… - Не говори ерунды, - поморщился я, - Я не представляю себе, как можно подойти к отцу, да ещё и с проповедническими речами и не получить при этом стулом по голове… - Неужели всё настолько плохо? - Да. Микеланджело не проронил больше ни слова. Я понял, что он тоже не знает, как быть. - В любом случае… - возобновил он разговор, - Ты можешь рассчитывать на убежище. Мой дом – твой дом. - Спасибо, – ответил я, испытывая к Моретти чувство глубокой привязанности. Он был моим единственным настоящим приютом. Он всегда давал мне надежду на лучшее. - Слушай… - начал Микеле, - Я тут хотел спросить тебя кое-о-чём… - Ну. - Ты ведь знаешь Елену Меритано? - А, ты о Елене Троянской? – вспомнил я, - Ну да, знаю, а что? Микеланджело как-то робко взглянул, и меня словно током ударило: - Только не говори мне, что ты влюбился, – и, глядя на его чуть покрасневшее лицо, понял, что так всё и есть, – Что?! С ума сошёл? Да она же горда, как золочёный павлин! Даже богатенького Джордано отвергла, хотя за ним все девицы вьются. Елену Меритано местные мальчишки называли Троянской из-за её красоты и часто устраивали драки, борясь за мнимое внимание холодной красавицы. Это четырнадцатилетнее существо и впрямь было сказочно миловидным. Чего стоили одни замысловатые завитки прекрасной гривы золотых волос, ниспадающих на хрупкие белые плечи и обрамляющие аккуратное личико с большими серыми глазами. Пухлые губы похожи на вишенку, а порой – увлажненные языком, на сочный леденец. Поначалу я сам не раз заглядывался на нее, но, понаблюдав и пообщавшись, потерял интерес. Мне не нравилось её поведение и привычки. Постепенно перестал обращать на неё внимание вовсе. Она же – по-видимому заметив мой изначальный интерес, ещё долгое время подходила и заводила разговоры, но я уже не смотрел в её сторону. - Джордано – идиот! – недовольно возразил Микеле, - Только полный чурбан дарит флорины на праздник! Вообще ухаживать за девчонками не умеет! - А ты, значит, умеешь, - усмехнулся я, жуя соломинку, - Ну-ну… - Матушка говорит, что сердце женщины проще завоевать музыкой, чем деньгами. - Музыкой можно завоевать любое сердце, - отмахнулся я, - Но дело не в этом. Это же… Елена! Она совершенно чёрствая, сам знаешь. - Она не чёрствая! Ты её совершенно не знаешь! – воскликнул Микеле, вскакивая на ноги, - Я уверен, она просто ещё не встретила нужного человека… - Ты порой бываешь наивнее младенца и ягнёнка вместе взятых. Елена давно уже замужем за своей гордыней. Иначе зачем она даёт ложные надежды всем, кто имел несчастье её полюбить? – отмахнулся я. - Обещай мне, что никогда не станешь встречаться с ней, и что никогда не женишься на ней! – вдруг потребовал он. - Чт… Микеле! – я круглыми от изумления глазами смотрел на него, - Она мне не нравится, и я не собирался брать её в жены! Хоть мы и одного с ней возраста, но она другая по происхождению. Я всё равно бы не смог, даже если бы захотел – её отец бы не допустил этого! - Обещай. - Ладно, – сдался я. - А ты сам любишь кого-нибудь? – спросил он, вроде успокаиваясь и садясь обратно на солому. - Да, - ответил я, перебирая травинки. - И кто она? - Она? Э… нет - девушку я пока не встретил, - покачал головой я, - Пока что я люблю только свою мать и тебя. - Меня?! – Микеле аж подскочил. - Ну да. Как брата, ты не подумай чего… - спохватившись, замахал я руками и тот успокоился: - Хорошо… - он тяжело вздохнул. - Микеле, - я взял его за плечи, твердо глядя в оливковые глаза с серой каймой по краю радужки, - Обещаю тебе – я никогда не посягну на твою любовь к Елене. Ты веришь мне? - Да, - выдохнул он, наконец расслабляясь. Я улыбнулся и похлопал его по плечу, втайне недоумевая, почему мой друг так стойко убежден, что я могу отнять у него девушку, которая мне не нужна. Позднее я всё же узнал ответ на свой вопрос. В один прекрасный день нашей самодостаточной жизни пришел конец. Мастерская отца не протянула и полугода. Стремительнейший её взлёт кончился столь же стремительным падением. В одну из осенних ночей к нам в дом постучался городничий с фонарём и сообщил заспанному отцу, что его мастерская сгорела. Пожар начался незаметно и никто не видел, кто поджёг здание. Сгорело всё дотла, потому что практически всё было сделано из дерева. Мать отправила меня в задние помещения, чтобы я не видел в ярости крушащего комнату отца. Он выл, как раненый зверь и городничий поспешил убраться восвояси, пока и ему не перепало за плохие вести. Теперь отцу было негде работать, а долг Меритано – богатой знатной семье, глава которой, к слову, приходился отцом Елене, не был ещё выплачен и на половину. Родители находились в отчаянии и утешали себя лишь тем, что отец сможет работать на дому, как и раньше. Но судьбе словно бы было мало того несчастья, что свалилось на нас. Один из мастеров Кремоны открыл новую технику изготовления скрипок, которую держал в тайне – благодаря ей инструменты имели гораздо больший срок годности и долго обходились без замены отдельных деталей. Это изобретение стало настоящим взрывом среди традиционализма местных изготовителей. Заказчики моего отца мгновенно обратили своё внимание на данное новшество, и в итоге от всего процента покупателей осталась лишь жалкая четвёртая часть. Это окончательно добило его, и он вновь начал пить и устраивать пьяные дебоши. Я старался не отходить от матери в такие периоды, потому что боялся за неё. Она – уже с огромным животом, на восьмом месяце, часто переживала, что плохо сказывалось на её самочувствии. Но в один из вечеров отец пришел домой не в таком кошмарном расположении духа, как обычно. Мы с матерью, напрягшиеся в ожидании очередного скандала, с удивлением уставились на него. Тут дверь открылась и вслед за отцом в комнату вошел наш кредитор – Винченцо Меритано. Старик был в прекрасно выглаженном сюртуке и кружевном старомодном жабо на шее. Большой, яйцеобразный живот выдавался вперёд, демонстрируя переливающиеся жемчугом пуговицы на бархатном чёрном жилете. Завидев Меритано, мать поспешно встала и сделала книксен. - Маттиа, мальчик мой! – воскликнул отец, - У меня для тебя хорошие новости! - Что за новости? – хмуро поинтересовался я, вставая со скамьи. - Радуйся, сынок, мы нашли тебе невесту. - Что?! – я просто врос в пол, пытаясь понять, не ослышался ли, – Ч-что з-значит, неве… - Моя дочь хочет выйти за вас замуж, молодой человек, - проронил Винченцо, глядя на меня сверху вниз с неприятным выражением. Так смотрят на пятно, приставшее к идеально вычищенным ботинкам. - Ваша дочь?! – у меня потемнело в глазах. - Никколо! – мать, укоризненно взглянув на отца, поспешно подошла ко мне и взяла меня за плечи, - Нельзя же так внезапно! – она вновь развернулась ко мне: - Маттиа, сынок, что с тобой – ты так побледнел. Тебе плохо? - Ж-жениться? – выдавил я, - На Елене? - Да, - глядя на меня, невозмутимо ответил Винченцо, - Ты имеешь что-то против? - Но я не хочу! В ответ на мой вопль раздался натянутый смех отца: - О, ну разумеется, он согласен, синьор. Просто нервы, вы же сами понимаете… Мы сейчас вернемся… - он схватил меня за руку, и, затащив в соседнюю комнату, прошипел: - Ты какого черта мелешь, щенок?! Не осознаешь, в каком мы сейчас положении?! Если ты женишься на этой девке, Меритано простит нам долг! - С какой стати, почему именно я?! Мы же простолюдины, как он только согласился на это?! - Да потому что больше никто не возьмет её замуж! Эта малолетняя шлюха уже не девственница! – едва слышно прорычал отец, указывая на дверь, за которой в комнате сидел кредитор, - Если ты ещё не понял – это сделка: мы помогаем Меритано избежать позора, а он прощает нам долг! Женись на ней, Маттиа, и не будешь знать ни в чем нужды. К тому же, она очень недурна собой – так ли уж важно, что кто-то ей уже попользовался? Я просто не нашёлся, что ответить на подобные речи. Меня раздирало такое всепоглощающее презрение к отцу и пронырливому кредитору, что я развернулся, и, хлопнув дверью, вернулся в комнату. Пройдя мимо Меритано-старшего, бросил: - Нет! – и, пока меня не успели остановить, выскользнул на улицу, побежал прочь по тёмным улицам, стараясь дышать глубже и унять невольные хрипы, что вырывались из горла. Не успел я опомниться, как оказался возле дома Моретти, и, остановившись возле небольшого виноградника, согнулся пополам, содрогаясь и глотая слезы: меня разрывало на части от осознания полнейшего тупика. Если я женюсь на Елене, то предам Микеле, а если откажусь, то свою семью. Предам свою мать. Но, ведь… Микеле тоже моя семья! Что же мне делать?!! Микеле… Не в силах больше сдерживаться, я разрыдался. Впервые по моим щекам текли слезы отчаяния. Я слишком многое осознавал для четырнадцатилетнего ребенка, слишком многое... - Кто здесь? – вдруг услышал я и зажмурился от ударившего мне в глаза света. Из зарослей виноградника, с фонарем в одной руке и деревянной корзинкой, полной спелых гроздей, в другой, показался Микеланджело. Его взгляд блуждал вокруг, вглядываясь в вечернюю темноту. Завидев меня, он расширил глаза. - Тео? Ты снова здесь?.. Бог мой, ты что – плачешь?! – он поставил корзинку на землю, поспешно подошел ко мне и за руку увел с дороги – Тео… п-прекрати, пожалуйста. Ты меня пугаешь. Что случилось?! – я старался успокоиться, но не мог: слёзы все равно текли, как я ни силился проглотить их. Тогда я просто опустил голову вниз, пряча лицо от Микеланджело. Я не мог смотреть ему в глаза. И не мог рассказать о произошедшем. - Тео, ну что же ты?.. Что произошло? – он взял моё лицо в ладони и попытался обратить к себе, но у него ничего не вышло. Руки Моретти были теплыми, чуть шероховатыми от работы с землей и твердыми на кончиках пальцев от игры на скрипке, – Тео… - Не спрашивай меня, не надо… - прошептал я, мотая головой, - Я не могу сказать. Просто побудь со мной, прошу тебя. - Хорошо, - устало вздохнул Микеле, грабастая меня в охапку, и обнимая одной рукой за шею, – Ну, успокойся, что ты как девчонка в самом деле... – он ещё что-то говорил мне в ухо, ободряюще похлопывая по плечу и спине, но я уже плохо соображал: мне было больно и хорошо одновременно - я сделал выбор и теперь мысленно просил прощения у матери за возможные неприятности, что коснутся её в случае моего отказа. Тепло же тела Микеле, его запах, похожий на запах нагретой на солнце травы, и тихая речь, действовали на меня умиротворяюще, вызывая такую сильную любовь к нему, что я даже испугался и поспешно отстранился от друга, смиряя бурю горя и нежности в своей душе. Свет фонаря и чьи-то шаги. Тяжелое, громкое дыхание. - Что? Что такое? – Микеланджело удивленно посмотрел на меня, а после повернул голову на звук шагов. - Что за..?! А ну, отойди от него! – чья-то рука схватила Моретти за рукав и отшвырнула в заросли виноградных листьев, – Ты, собачье отродье, какого чёрта ты лапаешь моего сына?! – луч от фонарного пламени осветил лицо агрессора - пропитое и красное от злости, и я с ужасом понял, что это мой отец. Он перевёл разъярённый взгляд на меня, и, вцепившись мне в волосы, потащил обратно, в сторону дома: - Так вот в чём дело! Ты поэтому отказался! Тварь мелкая – ещё и хамить вздумал! Ты женишься на этой шлюхе, и только попробуй тявкни мне что-нибудь!! А если ты, сосунок, окажешься педерастом…- он остановился и я внезапно ощутил, что по моей шее скользнуло ледяное лезвие ножа, - Я тебя прикончу на месте. Но в первую очередь, твоего дружка. Ты пожалеешь, что родился на свет, – он оттолкнул меня, - А теперь шевелись, да поживее! _______________ После он привёл меня в дом, где с нетерпением дожидался нас отец обесчещенной Елены. Но я так и не согласился жениться на ней. Пускай меня осуждают, как неблагодарного сына, как бессердечного эгоиста, но счастье Микеланджело для меня было важнее счастья отца, даже счастья матери, хотя это решение и причиняло мне ужасную боль. Но лучше быть честным с собой – Моретти для меня дороже всех. Можно сказать, что я по-своему был влюблен в него. За долгие годы он мне стал как брат. Моего решения не изменили даже избиения, которым я подвергался на протяжении трех дней. В эти же дни случилось одно из самых страшных событий, свершения которых я боялся: у матери от нервов за меня случился выкидыш. На восьмом месяце из девяти погиб ребенок, который мог бы всего через каких-нибудь тридцать дней стать моим младшим братом или сестрой! Хотелось наложить на себя руки. Мне казалось, что это я убил его. Позже же случилось нечто такое, от чего я едва не лишился дара речи. Как-то днем, когда я сидел на парапете, где ещё сравнительно недавно мы с Микеле ели яблоки, ко мне подошла Елена. - Здравствуй, Маттиа, - поздоровалась она. Мне не хотелось отвечать ей. Не соверши она глупость, никому бы не пришлось страдать. Не соверши я глупость - не откажись я от неё, мы бы жили в достатке и через месяц я перестал бы быть единственным ребенком в семье. Но… Но. - Здравствуйте, сеньора. - Зачем же так официально? – улыбнулась она и, протянув руку, осторожно коснулась багровой гематомы на моей скуле. От боли я дернулся и отпрянул от нее. - Ой, прости. Болит? - Как будто не понятно! – прорычал я и тут же напомнил себе, что надо держать себя в руках. Елена опустила руку, и вздохнув, села на парапет рядом. – Зачем ты пришла, что тебе нужно? – я искоса смотрел на неё. Она была красива, но меня от неё просто воротило, стоило вспомнить обо всём, что произошло, когда Меритано-старший пришел к отцу с роковым для меня предложением. - Почему ты так жесток со мной? Что я тебе сделала? – спросила она, и её голос задрожал, – Я же… - Ты же - что? Не думала, что всё так выйдет?! – не выдержал я, вскакивая, - Не думала, что я откажусь жениться на тебе?! То, что ты красива, ещё не значит, что ты можешь понравиться кому угодно! - Не смей оскорблять меня, подлец!! – выкрикнула она, со слезами ярости глядя на меня, - Я не юродивая, чтобы выходить замуж за первого встречного! Ты совсем глупец, раз не понимаешь, раз не видишь ничего!!! - Что я, по-твоему, должен увидеть?! – я непонимающе смотрел на нее, – Не будь ты обесчещена, разве бы ты пошла замуж за простолюдина, вроде меня? Сомневаюсь. - Идиот… Я люблю тебя! – выдавила она, плача, а я просто онемел от подобного заявления, - Давно люблю. И я не понимаю, что случилось, ты же… ты же тоже… а потом, вдруг… - она закрыла лицо руками, больше не проронив ни слова. Я стоял, как громом пораженный. Елена? Любит?! Меня??! Я что – с ума схожу?.. - Тогда я ещё больше не понимаю, зачем всё это, - наконец подобрал я слова, - Если я тебе небезразличен, то какого черта ты… ты… легла с другим?! - А ты что, думаешь мой отец дал бы свое благословение на наш брак, если бы я была пригодна в жёны кому-нибудь из высшего сословия?! – прошептала она, утирая слезы кружевной полой шали. - Дура… - только и смог проронить я. Я был просто в шоке от тех глупостей, что наделала Елена ради меня. Меня, который не любит её. И я знал, что не смогу полюбить даже сейчас. Я был готов убить её на месте. - Сам ты дурак! Я пожертвовала собой ради тебя! Ради того, чтобы мы смогли быть вместе, а ты… - Чёрт возьми, а ты меня спросила, хочу ли я быть с тобой?! – не выдержав, заорал я, и Елена побелела. - Т-то есть… - Ты мне никогда не нравилась, - сказал я, - Не знаю, о чём ты думала, но поступила очень глупо. Просто немыслимо. Извини, но я не собираюсь жениться на тебе только потому что ты так рассчитывала. Прощай, – я развернулся и направился прочь от площади. На душе было погано, и я чувствовал себя последним дерьмом на свете. Почему-то меня не оставляло чувство, что я всё же был должен что-то всем тем, кто причинил мне столько боли и неприятностей: отцу, Елене… С того момента я решил, что лучше буду один. Хотя бы тогда не придётся мучиться от гадкого ощущения бесконечного обязательства, которое накладывает каждая из связей – хочешь ты того или нет. Я решил обрубить все связи и уйти. Но была одна нить, которую я не мог разорвать никакими силами – моя мать. После выкидыша она была больна и я не мог оставить её с отцом-безумцем, от которого не знаешь, чего ожидать в следующий момент. Позже всё решилось само собой, но перед этим мне довелось испытать ещё одно, пожалуй, самое сильное потрясение. После инцидента с Еленой я вернулся домой и с удивлением обнаружил там Микеле. Однако, не при самых приятных обстоятельствах. Ещё на подходе к дверям я уловил крики и вопли, и, толкнув дверь, застал в доме моего отца, друга и – к своему удивлению, родителей Моретти. Мой отец держал за руки Микеле, а он отчаянно вырывался. - Он не мог этого сделать! – кричал отец Микеланджело, - Он был доволен своей скрипкой! Совсем с ума сошел – что за чушь ты порешь, старый дурак!! - Даа?! А как ты тогда объяснишь, каким образом мой лучший инструмент оказался в мешке этого мальчишки! Мы и так сейчас в сложном положении, а твой отпрыск ещё и обворовывать честных людей вздумал?! - Не смей обвинять моего сына в воровстве!!! – закричала мать Микеле. Её лицо был красным и опухло от слёз. Она была на грани истерики, – Ты сам и подбросил эту проклятую скрипку, ублюдок, а сваливаешь вину на Микеланджело!! - Я не делал этого! – крикнул Микеле, выворачиваясь, – Я не знаю, как она оказалась у меня! - Молчи, щенок! – мой отец встряхнул его, удерживая, – Я навсегда отучу тебя брать чужое! Без рук тебе уже ничего не понадобится, воришка! - Что здесь происходит?! – воскликнул я. Сеньора Моретти тут же метнулась ко мне: - Тео, ты же знаешь Микеле – он никогда бы в жизни… Он не вор, ты же знаешь! Скажи своему отцу! Это сделал кто угодно, но не он! Умоляю, скажи ему! – она зарыдала, сидя на коленях и я поспешил её поднять. Меня всего трясло и я боялся попросту лишиться чувств. Я уже не понимал, что происходит вокруг меня. Никакая вещь в мире не могла бы меня убедить, что Микеле пытался что-то украсть. - Тео, я не делал этого! – крикнул он, с отчаянием глядя на меня. Он был в абсолютной панике и недоумении. И говорил правду – я видел это. Мы дружим восемь лет и за это время я научился распознавать, когда он начинал лукавить. – Прошу тебя, поверь мне! - Я верю тебе, – ответил я, поднимая мать друга на ноги, – С чего ты взял, что он хотел украсть что-то из твоей мастерской? – я бросил резкий взгляд на отца. - После его прихода я не досчитался своей лучшей скрипки, а когда вернул и заставил вывернуть мешок, в котором он принес заказанные овощи, то обнаружил потерянное! Хороших же друзей ты себе выбираешь - щипачей! – прорычал тот, ещё раз встряхнув упирающегося Микеле за плечи, - Эта скрипка стоила бы не меньше пятисот флоринов на рынке! Я раскрыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но тут с улицы донесся шум, дверь открылась и в дом ступил мужчина лет пятидесяти. Поверх повседневных куртки и штанов на плечи была накинута чёрная мантия. - Ну, что тут у вас? – с раздражением процедил он, - Вы отрываете меня от важных дел. - А, судья Риччи… - осклабился отец, – Прошу, рассудите нас. Напомните, какое наказание даётся за кражу в особо крупных размерах? - Ломают кости руки, – с совершенно постной миной ответил судья, - В Англии, насколько я знаю, ещё строже – отрубают кисть. Услышав это, Микеле забился вдвойне неистовей, родители Моретти бросились к судье, уверяя, что их сын не мог бы совершить такое преступление, а я похолодел от ужаса. - А что – здесь кто-то совершил нечто подобное? – спросил судья. - Да, вот этот мальчишка… - отец кивнул на Микеле, - Украл дорогую скрипку. Я поймал его, можно сказать, за руку… В ходе длительных разбирательств, сопровождаемых истериками и криками, я понял две вещи: что отец лгал. И что Микеле не спастись. - Значит так… - отряхнув с полы своей мантии невидимые пылинки, сказал судья, - Поскольку у нас не Англия, с её пережиточным пуританством, и не век инквизиции, наказание будет значительно облегчено: мы не станем ему ни отрубать кисть, ни ломать руку полностью. Достаточно пальцев. Это не так страшно и такое повреждение при должном уходе быстро срастается, однако… - он взглянул на застывшего в ужасе Микеланджело, - В следующий раз этот юнец будет думать, прежде чем идти на преступление. Полагаю, пожизненная неспособность играть на скрипке послужит ему достойным наказанием. А сейчас, прошу простить, я спешу. - Нет, только не это! Прошу вас, нет! – Микеланджело пытался вырваться из рук моего отца, но, по знаку судьи, его схватил за ноги пришедший с Риччи офицер, и они вдвоем попытались вытащить его во двор. - Вы с ума сошли!!! Куда вы собрались?! Вы не можете так просто обречь его на это!! – закричал я вслед уходящему Риччи, но меня оттолкнул в сторону один из офицеров, - Что вы делаете?! Отпустите его!!! – пытаясь помочь Моретти высвободиться, я изо всех сил бил, пинал и толкал тех, кто хотел удержать его. Но силы были неравны: стоило Микеле освободиться, как новые руки излавливали его и продолжали начатое, - Он лжёт! Микеле не делал этого! Не верьте ему, он лжёт!!! – но меня не слышали или не хотели слышать. Те, кто не принимал участия в скручивании моего друга и усмирении меня, стояли, и, качая головами, твердили: «Как не стыдно – обокрасть мастера Канзоне!», «…Поделом ему…», «…Если не дать испорченному ребенку в своё время понять, что хорошо, а что плохо – он вырастет преступником…». - «Идиоты! - хотелось заорать мне, - Тупые животные, способные слушать лишь вопли обезумевшего от собственной злобы болвана! Где ваше собственное мнение и разум, где?!!». Но разве кто-то послушает четырнадцатилетнего мальчишку? Разъярённая толпа высыпала на улицу, а меня впихнули обратно в дом, где, сидя на скамье, тихо плакала моя мать, и захлопнули дверь, чем-то подперев её снаружи, потому что сколько бы я ни колотил, она не поддавалась. - Маттиа, сынок, смирись… Микеле не спасти, - тихо сказала мать и мне впервые - впервые в жизни захотелось дать ей пощёчину, чтобы отрезвить. - Не смей говорить так! Я не позволю его… Он ни в чем не виноват! – кричал я, раз за разом пытаясь выломать дверь. Мне казалось, она начала поддаваться… - Я знаю, милый. Но Никколо совершенно сошел с ума. Я хорошо знаю его – он добьется своего. Наверное, он подкупил судью. - Я и так это знаю! – огрызнулся я, не прекращая попыток вырваться и чувствуя, как невыносимо болит всё тело от многочисленных ударов. Эта боль только придавала мне сил, заставляя с удвоенной яростью кидаться на чертову дверь, словно птица на стекло. Внезапно у меня в ушах зашумело, а тело прошиб холодный пот – с улицы донесся громкий душераздирающий крик. Этот звук окончательно затуманил мой разум и затупил чувство самосохранения и боли. Мне казалось, что я обезумел, раз за разом бросаясь на препятствие. Дверь с треском открылась, повиснув на одной петле. Проталкиваясь сквозь толпу собравшихся, я чуть не упал, услышав этот кошмарный, полный невыносимой боли крик Микеланджело воочию. Он пронзил меня, словно нож, в самое сердце. Но в разы хуже этого крика стал отвратительный, громкий хруст раздробленных суставов. - Отойдите от него! Микеле! – я наконец выбрался из толпы и изо всех сил оттолкнул солдата, который молотком ломал Моретти кости. К моему мимолетному изумлению, тот не накинулся на меня, чтобы убрать с дороги и продолжить экзекуцию. Потому что всё уже было кончено. - Микеле… Боже милостивый, Микеле… - я схватил его за голову, вглядываясь в белое, как полотно, залитое слезами лицо. Его губы дрожали, а глаза в каком-то безумии смотрели сквозь меня. Он сотрясался всем телом. Казалось, Моретти вот-вот лишится чувств. У него был шок. - Тварь! Где эта тварь! – в отчаянии взревел я, выискивая глазами в толпе родителя, - Я убью его!! – люди молчали, переглядываясь, в толпе стоял гул, некоторые начинали уже расходиться, – Где он?!! – в ответ молчание. И тогда силы меня оставили. Я не выдержал и просто разрыдался, обняв за плечи дрожащего от боли в раздробленных окровавленных пальцах Микеланджело и уткнувшись лицом в его плечо. Всё случилось из-за меня. Из-за моего проклятого обещания. Из-за моей любви к Микеле. Из-за моего мимолетного влечения к Елене, породившего ложную надежду в её душе. Из-за меня… - Микеле… Микеле… Микеле… Микеле…- твердил я хриплым от плача шепотом, будучи не в силах выдавить из себя конец фразы. Я задыхался от горя и вины. И, когда пытка достигла своего апогея, из моего горла вырвалось в темноту безумным криком: - Прости меня!!! _______________ В тот день я не вернулся домой. Я не вернулся бы туда в любом случае. Разница была лишь в том, что если бы Микеланджело не сказал мне остаться с ним, я отправился бы бесцельно бродить по ночным улицам, поглощенный собственным горем и апатией. Хирург, долгое время трудившийся над ранами моего друга, закончил лишь в четвертому часу утра, и, выйдя, сказал, что больной хочет меня видеть. Я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной кулак, встал с пола, на котором сидел - как и в ночь, когда у матери случился нервный срыв, и, приоткрыв дверь, осторожно скользнул в комнату. Микеланджело, с туго перебинтованными кистями, полусидел в кровати и с каким-то отсутствующим, потухшим выражением глаз смотрел на меня. Сердце моё сжалось при взгляде на него - теперь Микеле казался в два раза тоньше и меньше, чем прежде. Ангел со сломанными крыльями. И он хотел видеть меня – того, по чьей вине разрушилась его мечта. Я прошел в комнату и сел на стул возле его кровати, так и не проронив ни слова. Мы молча смотрели друг на друга, пока пресс давящей тишины стал для меня невыносим. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Микеланджело покачал светловолосой головой и тихо промолвил: - Ничего не говори. Просто побудь со мной, – я последовал его желанию, и мы сидели так, молча, долгое время. Мне казалось, прошла вечность, прежде чем Моретти – по-видимому устав, опустился на подушку и сказал, глядя на меня: - Иди сюда, Тео. - Куда? – не понял я. - Полежи со мной немного. - Чт… - Тео… - он устало и пристально вглядывался мне в лицо, - Я прошу тебя. - Х-хорошо… - я – всё ещё находясь в смятении от этой просьбы, сел на край узкой кровати, а после лёг рядом с Микеланджело, осторожно переложив его искалеченные руки на подушку между нами, чтобы случайно не причинить ему лишней боли. Микеле, перевернувшись на бок, уткнулся лбом мне в шею и затих. Я же, пытаясь унять непонятное, смутное волнение, неловко обнял его рукой за обтянутые тонкой рубашкой плечи. Мы снова пришли к тому, с чего начался этот ад. А началось всё с тех объятий, с той горькой ночи, когда он – собирая мои слёзы, касался меня пахнущими виноградом руками. Когда я ощущал запах и тепло его тела, аромат его волос также, как и сейчас. Я – будучи во власти кровного врага, позволил Микеле стать своим слабым местом, и в него тут же не замедлили ударить. Я больше не должен допустить этого. Я должен уйти. - Прости меня, Микеле, - прошептал я, поглаживая его по соломенного цвета волосам, - Прости за случившееся. Отец… он решил, что я… что мы… - я запнулся, не в силах сформулировать, что вертелось в голове. Но Микеланджело меня опередил: - Но ведь это действительно так… - чуть передвинув голову на подушке, он поцеловал меня в угол рта, - Я действительно люблю тебя, Тео. Также сильно, как если бы мы были братьями, – он слабо улыбнулся, и я в ответ поцеловал его в щеку и приник губами ко лбу. - Я тоже люблю тебя. Брат. _________________ Вернувшись домой на следующий вечер, чтобы собраться и уйти, куда глаза глядят, я застал в комнате отца. - Ага, объявился наконец! – прорычал он, вставая, - Иди сюда, я поговорю с тобой! - Я не стану с тобой разговаривать, ублюдок, - процедил я сквозь зубы, – Таким, как ты, место на плахе. Я ухожу, а ты делай, что тебе вздумается. - Что?! Что ты сказал?! – рассвирепел отец, - Ах ты недоносок, да я из тебя душу вытрясу!!! – он кинулся на меня, размахивая кулаками и я едва успел отскочить в сторону. Он врезался в комод, опрокинув на пол лежащие на нем инструменты для резьбы по дереву. - Что здесь происходит? – на лестнице показалась мать, - Маттиа… - я посмотрел на нее, и она, внезапно переменившись в лице, завизжала: - Беги! Скорее беги!!! – не успел я среагировать, как меня сбило с ног и я покатился по полу. Через мгновение, рядом с моей головой в деревянную половицу вонзилось лезвие резака. - Маттиа!!! Никколо, прекрати! Прекрати!!! – она подбежала и схватила отца за плечи, пытаясь оторвать его от меня. - Уйди, матушка! – рявкнул я, высвобождаясь, - Он свихнулся! – я нащупал свалившийся на пол вместе с остальными инструментами нож, и, сжав его в пальцах, прижал к горлу отца, однако, так и не нашел в себе сил сделать роковое движение. Оружие лишь слегка удерживало обезумевшего мужчину, чтобы не полоснуть меня, в свою очередь, резаком. - Ты уверен, что сможешь убить меня, Маттиа?! И не надейся - ты слишком труслив для этого! Это я убью тебя, шавка!!! – орал он, но внезапно прекратил вдавливать меня в пол. - Что… - я почувствовал свистящий хрип у себя над ухом, и как с каждой секундой всё тяжелее и тяжелее становится лежащая на мне туша. - Никколо!! – мать, наконец, смогла столкнуть отца с меня и я, вскочив на ноги и посмотрев ему в лицо, обнаружил, что он мёртв. Пронзительный женский крик расколол ночную тишину. _____________ В скором времени, похоронив отца, который, как констатировал врач, скончался от сердечного приступа, и продав дом, мы уехали из Италии. Изрядно намучившейся матери не хотелось больше иметь ничего общего с когда-то родными местами. - «Давай начнем сначала, сынок», - сказала она, и мы, посовещавшись, решили, что местом нового нашего рождения станет Австрия, вернее, её провинция. Матери всегда нравились луга и красивые ландшафты, а мне было всё равно, куда ехать. Лишь бы подальше от родины. Подальше от своего бывшего дома. Подальше от Микеле. Как можно скорее, пока я не передумал и не остался, чтобы быть с ним, как и раньше - вдвоем. «Святой Лаврентий, уведи меня отсюда». И мы всё же уехали. За три года я научился хорошо владеть немецким языком. Так хорошо, что не всякий заметит мой едва уловимый акцент. И сменил имя, поскольку на немецкий лад всем было произносить его легче. Я стал Матисом. Дойч-Вестунгарн и впрямь сделался мне как родной. Я много чего нахожу здесь из того, что окружало меня в те редкие счастливые моменты моего детства… но я никогда, ни на минуту не забывал о том, что было со мной ранее. ________________ На этих словах голос Матиса слегка осип, и он прокашлялся, возвращая ему прежнюю низковато-очаровательную звонкость. Некоторое время мы молчали: потрясенный его историей, я не решался нарушить тишины, а он, по-видимому, не считал нужным. - Я выслушал твой рассказ, Матис, внял ему, - сказал я, устало откидывая назад рыжие волосы, - И хочу, чтобы ты знал… - помолчав, раздумывая, я чуть подался вперед и промолвил, чуть тише: - Я никогда не причиню тебе вреда. Быть может, я ошибся вначале, не зная тебя, но на то, что совершил твой отец, я пойти не в силах... - Поймите, причина моей ненависти к вам кроется не столько в этом, сколько… - он осёкся и замолчал. - Ну, что же ты? – откинувшись на спинку кресла, подтолкнул я его, - Говори, раз начал. - …Сколько в том, что вы так и не дали мне уйти, – почти прошептал он, а после, встав, вышел. Я молча смотрел на захлопнувшуюся дверь, не в силах шелохнуться. Я всё понял. [1]Имеется в виду звездопад в ночь с 10 на 11 августа, в праздник Святого Лаврентия. Итальянцы в эту ночь загадывают желание, глядя на звезды, которое должно исполниться в течение года.