Скрипка для дьявола

В сон ворвалось смутное беспокойство и я, очнувшись, в какой уже раз понял, что мне неимоверно жарко: пот пропитал хлопок рубашки, а волосы прилипли к влажному лбу. Снова этот морок. - Чёрт…- выдохнул я, с силой проводя ладонями по лицу, словно надеясь стереть все воспоминания о ночном наваждении, которое преследовало меня с того дня, как я последний раз видел Канзоне. Я с трудом признавался в этом даже себе, но вот уже три дня - раз за разом, он приходил ко мне каждую ночь. Всё время один и тот же сон начинался с того, что я просыпался в кресле, в вечерней гостиной на первом этаже, и не без смутного удивления обнаруживал лежащего в моих объятиях Матиса – приникшего ко мне всем телом так плотно, что в моем взбудораженном сознании зарождались совершенно кошмарные, непотребные желания в отношении того, что можно было бы сделать с этой восхитительной, сильной и упругой плотью, чтобы вновь обрести потревоженный покой. Он был полностью обнажен – проведя рукой, я чувствовал соблазнительный изгиб шелковистого торса и бёдер, - а его губы касались моей шеи, что-то неслышно шепча. Тело было настолько разгорячённым, словно я уже разжёг его своими ласками, и это ощущение через одежду буквально сводило меня с ума. Все чувства до кончиков пальцев возбуждала одна лишь его близость, прикосновение к нему, к этому прекрасному, смуглому плечу, груди, животу, округлым ягодицам и нежной плоти между ними. Что самое странное, во снах я не пытался овладеть им, хотя, несомненно, сгорал от этого порочного желания. Словно бы он был бесценной картиной, которую нельзя было портить - лишь любоваться и восхищаться ею. Я хотел его, и это доводило меня до безумия – желание сорвать с него одежду, и, прижав к себе, впитать этот неповторимый жар его взрывоопасной крови, вновь испытать на себе страсть его дикой натуры и услышать эти стоны – порой наполненные таким сладострастием, что - ловя их, становится трудно дышать… Мне надо успокоиться. Спустившись на первый этаж и выйдя во двор, я умылся из стоящей возле забора большой бочки. Ледяная вода и холодный воздух поздней осени меня немного отрезвили и уже не казалось, будто бы я горю в огне. Облокотившись о заграждение, я бездумно смотрел на пустынную в этот час степь и тускло бледнеющий даже ночью горизонт. Меня поглотила какая-то беспросветная апатия. К чёрту её, она ничего не меняет. Даже если мне придется продать душу тому инкубу, что приходит ко мне по ночам в образе Матиса, я ничего не сделаю Канзоне против его воли и не причиню ему вреда. Я обещал. ________________ Вновь увидеть Матиса мне довелось только спустя два дня. Прогуливаясь как-то вечером, после наступления темноты на холмах, неподалеку от поместья Сарон, я встретил Джанго Виттерштайна, который вел под узцы рыжего коня, по-видимому, возвращаясь с пастбища обратно в табор. Поздоровавшись рукопожатием, он сказал: - Ааа, странник… Куда снова путь держишь? – в этот раз на нём не было его обычного пёстрого жилета, и чёрная куртка с серыми штанами вместе с тёмной шляпой смотрелись непривычно безрадостно. Чего не скажешь о лице цыгана: хитровато-проницательный прищур и улыбка из-под усов были на месте. - Самому бы знать, - отозвался я, - Просто иду, куда глаза глядят. - Видать, ищут что-то, - сказал барон, запаляя табак в трубке и выдыхая душистый дым в ночной воздух, - Раз не знаешь, куда идти, пойдем со мной…- и мы, беседуя на разные темы, не спеша направились к стоянке, что находилась примерно в десяти минутах ходьбы. Ночная жизнь табора была той же, какой я ее запомнил в последний свой визит сюда. Горело множество костров – большой общий и несколько отдельных. За общим народу было настолько много, что войдя на территорию, Джанго покачал головой и жестом кивнул на соседний костер, расположенный в метре от главного. Единственное, что меня удивило в первые минуты, так это отсутствие музыкальной вакханалии – звучал всего один инструмент у главного костра и я поначалу никак не мог определить, какой. Он был струнный, но не похож на гитару или мандолину. И уж тем более не арфа. Это… Ответ настиг меня даже не тогда, когда я смог за пламенем разглядеть инструмент, а стоило лишь узнать человека, играющего на нем. Матис. Я наконец смог определить, что за мелодия звучала: лютневая сюита «Павана и Гальярда» Винченцо Галилея, XVI век. Это меня приятно удивило. Я слышал эту мелодию лишь однажды – когда изучал историю музыки и специально приглашенные музыканты проигрывали для примера произведения того времени. Огонь костра то опадал, то вновь скрывал его от меня, но даже в таком положении я хорошо видел его и чувствовал всё нарастающее волнение. Вылитый лютнист с картины Караваджо. Так чувственен в момент единения с музыкой, словно пропитан той эпохой. Просто прекрасен… Mon Dieu, убереги меня от совершения глупостей! Последний раз проведя пальцами по струнам, он поднял глаза и уперся взглядом прямо в меня. Я сидел напротив него, только за соседним костром. Тут же в его лице что-то неуловимо изменилось. Я не могу точно сказать, что это были за эмоции: тревога ли, страх, удивление или недовольство – не знаю. Но он тут же отложил лютню в сторону, и я понял, что причиной окончания концерта стал я. Он не хотел играть мне. Это слегка озадачило. Я не то чтобы расстроился, но чувствовал, что задыхаюсь от невозможности понять его мотивы. Собравшиеся вокруг него девушки-цыганки, похожие на пестрых экзотических птиц, умасливали его сыграть ещё что-нибудь. Для них, как и для многих других людей в наш девятнадцатый век лютня была в новинку. Но Канзоне отрицательно покачал головой и сказал что-то вроде: «Хватит на сегодня». Одна из девушек подала ему курительную трубку с тонким прямым мундштуком и он, кивнув в знак благодарности, сунул её в рот. Я усмехнулся: да он тут не просто свой, но и всеобщий любимец! Джанго мне что-то говорил, и я старался поддерживать разговор, но наверняка вид у меня был рассеянный и слегка отсутствующий. На какой-то момент я снова встретился с Канзоне взглядом и он, прищурившись почти как Виттерштайн, внезапно обнял за шею сидящую рядом молодую цыганку и крепко поцеловал ее в подбородок, возле рта, чем вызвал всеобщий вопль удивления и смущенный смех. Я фыркнул и чуть не засмеялся - что за ребячество. Хочешь сделать мне больно или вывести из себя – просто подойди и ударь. Я уже не юнец, чтобы поддаваться на подобные провокации. Джанго недовольно погрозил кулаком Матису и снова отвернулся. Сделав над собой усилие, я тоже отвел взгляд от образовавшейся сумятицы и сосредоточил внимание на собственной компании: бароне, двух цыганках средних лет и трех мужчинах, один из которых что-то вырезал из дерева. Беседа меня даже увлекла, но спустя некоторое время я почувствовал толчок в плечо, и, повернув голову, увидел удаляющегося Матиса. В левой руке он держал свернутый, довольно толстый кожаный хлыст, какой используют для усмирения лошадей. Должно быть, им он меня и задел. Случайно? Сомневаюсь. Места для прохода было предостаточно. Подождав, пока Канзоне скроется за границей стоянки, я сказал Джанго: «Скоро вернусь», - и направился следом. Если это было приглашением, то он останется стоять там, если же нет – уйдёт. И он был там. Матис ждал за одним из шатров и, закинув ремень с лютней на плечо, курил трубку, глядя на освещённые звёздами и полной луной холмы. - Добрый вечер, Матис. Ты хотел меня видеть? – спросил я, подходя к нему. - С чего вы взяли, – фыркнул он, - Я вас случайно задел. - Вот как? Что ж, ладно. Тогда я, пожалуй, пойду... – усмехнувшись краем рта, проронил я, направляясь обратно. Что за идиотские выходки, чего он хочет? Внезапно пальцы вцепились мне в рукав, удерживая. - Стой. Тихо. - Что? – я вопросительно посмотрел на него, но взгляд Канзоне бы устремлен в сторону шатров. Мне показалось, что стенка одного из них слегка шевельнулась. - Пошли отсюда, – он потянул меня за рукав, и - тут же отпустив, спустился вниз с холма и быстро зашагал прочь от стоянки. Я направился за ним. Когда мы пересекли большой луг, и поднялись на холм, где я в начале своего пребывания в Дойч-Вестунгарне одно время любил бывать, я решился наконец спросить: - Ты не скажешь, куда мы идем? - …Нет, – он ответил не сразу, с заминкой. - Почему? Матис остановился. - Потому что сам не знаю, - и продолжил путь. Прекрасно, ничего не скажешь. Но я был не против этой неопределенности. Потому что был рад его видеть и ощущать его близость и истинность существования. Ни один чувственный сон нельзя было сравнить с тем, что я испытывал, находясь рядом с ним в реальности. - А о чём ты хотел поговорить - тоже не скажешь? – поинтересовался я. - Я не собирался с вами вести разговоры. Только сказать, чтобы вы перестали меня наконец преследовать. Вы ещё не поняли? – он резко остановился, словно врос в землю и бросил на меня острый взгляд через плечо. - Я не преследую тебя, и не преследовал никогда, - с лёгким холодком ответил я, чувствуя, как по телу словно проходит слабый электрический разряд, - Я пришел с Джанго, и не знал, что ты был там, - видно, он не нашёлся, что ответить на это, и потому отвернулся, собираясь идти дальше, когда я сказал: - А тебе не стоило целовать ту девчушку. Барону это не понравилось. Совсем на ошибках не учишься. - Что за бред вы несёте? Кого хочу, того целую, - буркнул он, шагая в темноте, и я удивлялся, как он умудряется не спотыкаться о камни и колеи. - Вдруг она оказалась бы чьей-то невестой? Или наивно влюбилась бы в тебя, питая ложную надежду, а? – безжалостно продолжал я, сунув руки в карманы и идя за ним. Я знал, что причиняю ему боль своими словами, но ничего не мог поделать с собой. Мне хотелось расшевелить его, может быть, разозлить. Что угодно, лишь бы не это равнодушие. Мы поднялись ещё на один холм, и я понял, что пришёл к своему поместью. - Ты к Одетт? – спросил я. - Да, – Матис толкнул кованую калитку и по тому, как она ударилась о забор, я понял, насколько разозлил его. Насчёт того, что он вторгается на чужую территорию я и не заикнулся – это давно уже стало в порядке вещей. Мой запрет бы ничего не изменил. - Ты так и не ответил, к чему были все эти фокусы. - Я не обязан вам ничего говорить, – зайдя в конюшню, Матис достал из кармана кусок сахара, и, погладив Одетт по морде, скормил лакомство. Он наглаживал её так рьяно, что я подумал о том, как бы не облысела лошадь к приезду Сарона. Да, знатно я его раздразнил... Однако, кровь во мне кипела, точно лава проснувшегося вулкана. Так чувствуешь себя на охоте. - Так и будете над душой стоять? - процедил сквозь зубы Канзоне, отходя от меня на шаг, подтягиваясь на руках и садясь на большой – высотой ему примерно по пояс деревянный ящик. После чего продолжил наблюдать за кобылой. Осознавал ли он, что сам загоняет себя в угол? - Сейчас это моя конюшня и моя территория, поэтому я буду стоять здесь столько, сколько захочу, - ответил я, не сводя с него взгляда, и с каким-то пронзительным удовольствием замечая, как вспыхнули досадой жгучие глаза. - Ну вы и гад... Знали бы вы, как я вас ненавижу… - Можешь не повторять это каждый раз, я прекрасно знаю, как ты меня ненавидишь, но не до конца понимаю, из-за чего. Неужели я настолько напоминаю тебе того безумца? – я оперся руками по обе стороны ящика, тем самым не оставив ему путей для отступления. Но он смотрел на меня на удивление спокойным, если не холодным взглядом. - Не только его, - сказал Матис, - Микеле тоже. Я проклинаю тот день, когда встретил вас, потому что вы принесли в своем характере, умениях и привычках всё, что я пытался забыть столь долгое время. Вы свели на нет все мои усилия и надежду обрести забвение и покой. - Возможно, я чем-то и схож с людьми из твоего прошлого, но я – не они, - возразил я, глядя ему в глаза. Чёрные и блестящие. Тьму в помещении разгонял льющийся из застеклённого окна свет луны, – Я всё равно отличаюсь от них. И ты должен понимать это. Он опустил голову и покачал ею. - Скажи, разве ты любил Микеле также, как любишь меня? – и почувствовал, как он вздрогнул. - Что за… Я не люблю вас! - Вот именно, - согласился я, - Тогда как я могу быть похож на него, если я отвратителен тебе и ты меня ненавидишь? - Канзоне не ответил, но я почувствовал, что он дрожит. Жаль, я не очень хорошо видел выражение его лица, но, боюсь, даже если бы и имел такую возможность, то не смог бы его описать. Мне казалось, что Матис в тот момент испытывал слишком смешанные чувства. - И разве Микеле смог заставить тебя забыть обо всём в тот последний раз, когда вы лежали вдвоём на кровати и ты целовал его отяжелевшие от слёз веки?.. - Замолчи и дай мне уйти! – закричал он, требовательно и сильно толкнув меня в плечо. В глазах смутным блеском уже отражался страх, смешанный с бессильной яростью. Однако, я не поддался. - А это – ещё одно моё отличие от всех них: я тебя не отпущу, – я чувствовал на своём лице прерывистое дыхание. И этот соблазнительный запах его тела… Понимал, что постепенно теряю над собой контроль... Слегка отрезвил меня резкий, внезапный звук удара хлыстом по деревянной стенке ящика. Но после пришло чувство приятного возбуждения - острого и сладостного до того, что свело мышцы в беспощадной неге. - Ещё дюйм ближе, и я отстегаю тебя, как непослушную скотину! – выпалил Матис. Каждое слово слышалось, как те же удары. Наверное, я свихнулся, но чем более агрессивным он становился, тем больше возрастало моё желание. Я совершенно не боялся, что он осуществит свою угрозу, и знал, что не так уж он меня и ненавидит, как хочет показать. Да, возможно, напуган, да, в недоумении, но это не ненависть. Я её испытывал, и я знаю, что это такое. Матис питает ко мне куда более терпкое и привлекательное чувство, нежели нежность или влюбленность… Перехватив руку с зажатым в ней хлыстом за запястье, я прижал её к ящику, и, найдя в темноте его губы, впился в них глубоким, жадным поцелуем, вцепившись пальцами в кудрявую копну волос на затылке. Никогда прежде я не терял настолько разум, как в те минуты. Единственное, на что хватило моего благоразумия – это по старой привычке поставить на землю лютню, дабы не разбить инструмент в пылу страстной борьбы. Не прекращая хаотичных ласк и лобзаний, перемежающихся с не менее нетерпеливыми поцелуями Матиса, я – словно во сне, скользил руками по его телу, забираясь под одежду, словно изучая – будто бы никогда и не знал его прежде. Я вспоминал ощущение его гладкой горячей кожи, рельефные, до боли чувственные изгибы шеи, плеч, торса и бёдер. Я ощущал, прижавшись губами, как пульсирует от волнения кровь в его артериях, и как отчаянно бьётся сердце в пылающей груди. Эти ловкие пальцы, что блуждали по моим плечам и спине, и эти нежные, зовущие губы и податливый рот были реальны. Да, это не сон, это намного лучше... Долгожданные, притягательные стоны раздались в бархатной полуночи и я наконец ощутил себя единым целым со столь длительное время желанным мной существом. Прекрасный, словно юный фавн, он был полностью мой и с восхитительным пылом отвечал на все мои ласки. Более страстного любовника, чем Матис я ещё не встречал. Каждое его прикосновение словно взрывало меня изнутри, заставляя раз за разом испытывать оргазмы. Спустя некоторое время я стащил его с пресловутого ящика, и мы продолжили удовольствие среди скоплений душистого мягкого сена. Никогда раньше не подумал бы, что любовные объятия могут напоминать вражескую схватку, но иного сравнения мне в голову не приходит, если вспомнить те часы, и тот накал чувств, что выплеснулся наружу в ту ночь. Огонь слегка угас лишь под утро, когда – устав поглощать друг друга, мы лежали в траве и я – держа его в объятиях, лениво скользил кончиками пальцев по влажному телу, глядя на его одурманенные глаза и расслабленно приоткрытые губы. Проснулся я, когда солнце уже стояло чуть ли не в зените. Разворошённое до безобразия сено, моя разбросанная по земле одежда… Матиса не было. Тут мой взгляд наткнулся на что-то чёрное в сене. Взяв предмет и очистив его от травы, я понял, что это хлыст. И усмехнулся. Это значит, что он вернётся. ________________ Прошло четверо суток. Стало ощутимо холодать, и на коже уже чувствовалось ледяное дыхание приближающейся зимы. За это время я успел написать два этюда и до совершенства научился выигрывать их на скрипке, заменяя невозможные, фантазийные пассажи на реальные. Каждый раз, за какую бы музыкальную форму я ни брался, будь то соната, концерт или рондо, мое воображение нет-нет, но заводило меня в непроходимые, совершенно невероятные дебри, противоречащие всем законам построения, и только скрипка спускала обратно на землю. Наверное, если бы не способность сочинять музыку, то я бы умер со скуки. Не существуй Матис, я возненавидел бы Дойч-Вестунгарн, словно сомкнувшиеся вокруг меня тюремные стены. Прошло всего несколько дней, и, вспоминая ту последнюю ночь, полную огня, я снова не был до конца уверен, что это не сон. Лишь беря в руки забытый хлыст, получалось верить, что это действительно было. Я просто лжец. На самом деле, я давно понял всё, что чувствует Матис, и что пытался объяснить мне раз за разом. Он ненавидел меня и любил одновременно. Любил меня трепетно и нежно, как Микеланджело. Любил уродливо и грубо, как своего безумного отца. В соединении это рождало самую ярчайшую, чистейшую страсть, на которую была способна его темпераментная, молодая душа. От Микеланджело во мне был мой музыкальный дар. От Никколо Канзоне же…хм. Быть может, дело в возрасте и склонности к излишней порой категоричности в поведении, скоропалительным выводам… Я любил Матиса – совершенно открыто, что не было свойственно его отцу. Скорее всего, это подсознательно и породило самое большое смятение в его душе. Он находился в растерянности от того, что ему больше не приходится разрываться, жертвовать одним ради приобретения другого, как пожертвовал он благополучием своей семьи ради сдержания данного своему другу (или все же возлюбленному?) обещания. Удивительно: этот мальчик так привык страдать, что теперь норма (если, конечно, отношения со мной можно назвать нормой), кажется ему гротеском. - «Я хочу почувствовать настоящее счастье и покой. Не омраченное ничем. И понять, что это оно, а не всего лишь сиюминутное наваждение…» - вспомнил я слова Матиса. - «Даже если ты и чувствовал хоть раз нечто подобное, то ничего не понял, Маттиа», - подумал я, откладывая скрипку и подходя к окну, за которым медленно впадала в сон промерзшая природа, - «Потому что никто не объяснил тебе, что это такое - счастье». _________________ Я уловил ухом звук захлопнувшихся ворот, затем тихий шорох – шаги, смягчённые сеном. Было утро – около десяти часов. Не зная, чем себя занять, я отобрал у Марии корзинку с фруктами и отправился в конюшню, чтобы покормить Одетт. Совершенно незаметно для себя, я привязался к этой кобыле, и, кажется, начинал понимать причину любви Канзоне к ней – у этой лошади, помимо очаровательной белоснежной гривы, был совершенно бархатный, почти человеческий взгляд. Словно бы она всё понимала даже лучше некоторых людей. Не уверен, что теперь смогу также спокойно обнимать Матиса у неё на глазах. Всё равно, что заниматься любовью в присутствии постороннего. Но я нашел неплохой выход: в конюшне, оказывается, помимо первого этажа было еще что-то вроде небольшого чердака или мансарды, к которому вела грубо сколоченная из толстых веток лестница. Вроде трехстенного помещения с покатым, крышеобразным потолком; большой полки, где хранилось все то же сено для животных, – вполне характерной для конюшни. Странно, что я раньше не заметил ее. И вот теперь я лежал там, облокотившись спиной на травяной тюк и пытался додумать окончание очередного, пришедшего мне в голову ноктюрна. Хорошего и крепенького, но под конец ускользающего. Я радовался основательному утеплению конюшни, благодаря которому в щели не задували сквозняки, и, несмотря на отсутствие огня или горячей воды, в помещении было довольно тепло. Отчасти я был этому обязан еще и плотной куртке. Тихий скрип лестницы. Ну, здравствуй, моё вдохновение. И действительно – это был он. Проворно забравшись по перекладинам, Матис - чуть сгибаясь, чтобы не удариться затылком о потолок, подошёл ко мне. Опустившись на корточки, протянул вперед руку: - Хлыст, – сказал, как отрезал. Я насмешливо хмыкнул: - А говорить «пожалуйста» тебя не учили? - Мне он нужен сейчас на пастбище, – всё мимо ушей. И его обычное - не то упрямое, не то решительное выражение лица. Ну разве этот мальчик не прекрасен! - Ты снова пропал почти на неделю…- я притянул его к себе за подбородок и поцеловал в мягкие, прохладные после улицы губы, – Я скучал, – он ничего не сказал на это, только ответил на ещё один мой поцелуй, да так, что я невольно почувствовал смутную, зарождающуюся искру. Видимо, не я один. - Не сейчас… вечером, - выдавил он, но, получив очередной поцелуй в угол рта, воскликнул: - Хватит! – и, выхватив хлыст, исчез на лестнице. Я невольно ухмыльнулся, слушая звук яростно хлопнувшей створки ворот. Он бесподобен. _______________ День тянулся крайне медленно из-за ожидания. И, когда наконец наступил поздний вечер, я оделся, спустился вниз, и, выйдя из дома, направился к конюшне. Я не мог дождаться того момента, когда снова заключу его в объятия и смогу прикоснуться к мягким губам и неистово-чёрным кудрям. Неужели я всё-таки поддался на выходки этого безумца и влюбился? Всё может быть. Одно я знал точно: ничего не желаю сейчас сильнее, чем увидеть его. Матис обычно наведывался в конюшню как минимум в одиннадцать вечера, максимум – в час ночи. Сейчас двенадцатый час. Я зашёл в указанное место и осмотрелся – пусто. Но, переведя взгляд выше, на мансарду, решил проверить; забрался по лестнице и обнаружил там своего пастуха. Завернувшись в куртку и подложив под голову тюк, Канзоне спал, лёжа на спине. Я слегка удивился – рано он сегодня. Наверное, устал на пастбище, раз уснул, не дождавшись меня. Я уже подумывал оставить его, но в помещении, ввиду ночи, было холодновато. Если он простудится – это будет моя вина. Делать нечего, придётся будить. - Матис… - я сел рядом и провёл пальцем по его щеке. Он не пошевелился, - Svegliati, ragazzo mio. E 'troppo freddo per dormire (Просыпайся, мой мальчик. Здесь слишком холодно, чтобы спать), – на этот раз он начал просыпаться. Как и ожидалось, на родную речь быстрее реагирует, чем на немецкий, - Dai, guardami… Тео (Ну же, взгляни на меня… Тео), – я ласково гладил кончиками пальцев его виски, изящные брови, очерчивал контур нижней челюсти, любуясь её линиями: не слишком тяжёлая, не слишком лёгкая, придающая лицу некую изящную мужественность. Невероятно красив. Матис нахмурился, и, медленно нащупав мою руку на своем лице, открыл глаза. - Аncora una volta… (Ещё раз), - тихо пробормотал он. - Что именно? – уточнил я уже по-немецки, наслаждаясь ощущением его пальцев. - Повтори то, как ты назвал меня, – сказал Матис. - Тео, – на мгновение мне показалось, что он сейчас улыбнется, но лицо Канзоне осталось таким же сонно-спокойным, с тусклым мерцанием карих глаз из-под опущенных ресниц. Лишь уголки рта чуть дрогнули. В этот момент я ощутил странное, пронзительное чувство где-то глубоко в своей груди. Оно тревожило и делало счастливым одновременно. Оно согревало и заставляло чувствовать себя беспомощным. Что это?.. Подобного наваждения я не испытывал ранее. Я наклонился и поцеловал его в щеку. Она оказалась холодной. - Ты не замёрз? Как давно ты уже тут находишься? - Наверное, с десяти вечера, - ответил он, садясь. Чуть поёжился. - Пойдём, выпьем чего-нибудь, а то простудишься, – хлопнув по плечу, сказал ему я, и он молча повиновался. В доме мы поднялись на второй этаж и прошли ко мне в комнату. Я мимолетно порадовался, что Мария не видела Матиса, иначе бы вопросов потом было не избежать. - Неужели аристократу, вроде вас, по вкусу такая комната? – обведя взглядом помещение, спросил Канзоне. - Сейчас – вполне, а когда только приехал сюда – ощущал себя странно. У себя на родине я жил в более… столичной обстановке. - Ясно, – Маттиа сел за стол, устланный нефритовой шалью. В вазе снова стоял букет поздних пурпурных хризантем, поставленных Марией – наверное, последних в этом году. Под букетом, на маленьком блюдце, лежало несколько трубочек сушеной корицы. Вместе с горьковатым запахом осенних цветов они создавали потрясающую квинтэссенцию ароматов. Видимо, уловив их, Матис спросил, указывая на трубочки: - Что это? - Это? – я протянул ему бокал с шотландским виски, - Выпей, чтобы согреться… Это корица. Ты никогда не видел корицы? – он отрицательно покачал головой и одним махом опрокинул стакан в рот, даже не поморщившись. Моя бровь непроизвольно взлетела вверх: пить обжигающий виски, как воду... Надеюсь, напивается он не так стремительно. - Корицу используют как благовоние, пряность, даже как лекарство. Её, к слову, можно есть. Она согревает, – сказал я, и, взяв одну трубочку, сунул Матису в рот на манер сигареты, – Попробуй, – помедлив, он все-таки попробовал ее на вкус и по выражению лица я понял, что ему понравилось. - Сегодня ты рано пришел. Обычно появляешься не раньше одиннадцати или даже полуночи, - сказал я, садясь напротив него, и, в свою очередь, опустошая бокал у себя в руке. - А вы всё следите, - хмыкнул он, откинувшись на спинку стула, - Мало работы выдалось на пастбище, потому освободился раньше. Заняться всё равно было нечем, вот и решил навестить Одетт… - «Одетт, как же, - подумал я, чувствуя, что невольно начинаю улыбаться, - Интересно, кого он пытается обмануть? – разве что только себя». Проговорив ещё примерно полчаса, я, наблюдая, как он курит свою трубку с тонким мундштуком, поймал себя на мысли, что давно не видел Канзоне таким расслабленным, как сейчас. И тут же в голову пришла догадка, что всё дело в корице и виски. Mon Dieu, я совсем забыл, как может подействовать на человека алкоголь в сочетании с афродизиаком! Я, например, становился не в меру раздражительным. Однако, на Матиса эта смесь, похоже, оказала совершенно противоположный − седативный эффект. Вытянув длинные ноги, он с явным наслаждением пускал пахнущий чем-то сладковатым дым изо рта, изредка останавливая взгляд потемневших глаз на мне. Его зрачки расширились, став бездонными, и было такое впечатление, словно курил он не обыкновенный табак, а кальян. - Матис, ты нормально себя чувствуешь? – спросил я, думая, в чём дело – в том, что он курит или всё в той же корице и крепком виски. - Нормально, а что – должно быть иначе? – ответил он, и каждое слово по интонации было, как звучание лютневой струны, хотя раньше больше напоминало хлыст. Удивительно, что творят с человеком цветы Афродиты. - Позволь полюбопытствовать - что ты куришь? - Странный вопрос. Табак, - пожал плечами он, и, встав, подошел к окну. Как я заметил – несколько неуверенной походкой. Либо он пьян (в чем я сомневаюсь, зная его свойство пить вино бутылками), либо одурманен дымом. Хотя, я же сидел рядом с ним и тоже вдыхал этот дым. И ничего. Я знаю виды табака, у которых запах дыма оставляет сладковатый привкус на языке. Да и потом – ничего страшного, пока он в поле моего зрения. Но отпускать его куда-либо в таком состоянии нельзя. Матис открыл раму и – постучав пальцем по трубке, вытряхнул дотлевшие листья на мерзлую землю. Мне он даже нравился таким. В его своеобразной томности было не меньшее очарование, чем в агрессивности. С каждым днём он завораживал меня всё больше, я видел его с разных сторон, и не переставал поражаться многогранности его натуры: он мог быть агрессивным и грубым, как последний деревенский мужлан, а мог внезапно превратиться в чувственного, утончённого Диониса - прекрасного в своей естественности, каким его изобразил Бьерн на своей картине; мог стать невинным, почти нежным. Но чаще он всё же был тем, кем я его видел в первый вечер знакомства с Джанго - мятежной душой, верхом на чёрном мустанге, полной сомнений и жажды свободы, будто бы отставшей от Дикой Охоты. Меня влекло к нему со страшной силой, наполняя всё моё существо смятением и огнём. И потому, когда он захлопнул раму и вернулся, я поймал его за руку и привлёк к себе, отыскивая разморённые, пахнущие корицей и табаком губы и приникая к ним отрывистым лобзанием, словно пробуя на вкус. - Эй… ты что делаешь… - он сделал неудачную, довольно вялую попытку увернуться, пьяно бормоча, что я его достал, и если не прекращу, то он мне «врежет». Не слушая, я обнял Канзоне за талию, комкая в пальцах рубашку у него на спине и притягивая ближе к себе уже податливое, но не безвольное тело. Будучи одурманенным, Матис был похож на кота, что, отвечая на поглаживания, ластится, и время от времени одаривает тебя вкрадчивыми поцелуями. Он не переставал меня очаровывать и вызывал невольный трепет то тихим - похожим скорее на дыхание, - смешком над ухом, то горячим прикосновением влажного языка к коже. И я был готов подчиниться этой магии. Пробравшись рукой под рубашку, я гладил его тело и глубоко целовал за ухом – отчего напрягалась каждая мышца и выгибалась спина, дыхание учащалось, а губы сладострастно приоткрывались. Решив слегка подразнить, я – развернув его спиной к себе, и продолжая нежить прикосновениями губ шею и обнаженное от сползшей полурасстегнутой рубашки плечо, скользнул рукой под ткань штанов, а другой блуждал по смуглой груди, терзая гладкие напряженные соски под тонкой хлопковой тканью. Пленник моих объятий уже был возбужден, и когда я сомкнул пальцы на его фаллосе, неспешно лаская и играя с его чувствительной плотью, Матис прямо-таки взвился: запрокинув голову, застонал мне в губы, да так несдержанно, что я почувствовал проходящую по телу обжигающую волну. Умру на месте, если не возьму его прямо сейчас! Плевать, что опасно, и на стоны может прибежать горничная, это выше моих сил... Достаточно будет запереть дверь. На тот момент Канзоне был в том состоянии, в каком его невозможно было не хотеть: приоткрытые губы со срывающимися с них тихими стонами пополам с жарким дыханием, полуприкрытые глаза, сверкающие безумным, притягательным блеском и пылающее возбужденное тело, которое подчинялось любому движению моих рук, откликалось на каждое поглаживание. Словно создан для чувственных удовольствий. - Нет… Хватит… Я больше… больше не выдержу… - задыхаясь, прошептал он, хватаясь за мою руку, всё ещё накрывающую пах. Ещё немного, и он лишится чувств. Прекрасно, я тоже уже не в состоянии терпеть эту пытку. Толкнув, я притиснул его к двери, нетерпеливо целуя и одновременно поворачивая ключ в замке, а после – повалив на кровать, за считанные секунды освободил томящееся в оковах тело от одежды. Едва сдерживая опьяняющие меня не хуже виски тёмную страсть и желание, я позволил ему раздеть себя, ни на секунду не выпуская его губ из своих, а после опрокинул на спину и почти одним движением проник внутрь, слыша, как он громко вскрикнул и напрягся. Начиная двигаться, я оглаживал его грудь, живот и бедра, давая ему возможность расслабиться. Матис, вцепившийся зубами в подушку, постепенно поддавался и начинал уже постанывать от удовольствия, а не от боли. - Тише, Тео… Тише, любовь моя…- шептал я ему на ухо, беря этого прелестника уже нежнее но глубже, - В этом доме мы не одни, не забывай… - Д-даа…- тихо простонал он, тут же изогнувшись всем телом так эротично, что я едва не кончил от одного выражения его лица, – С-себастьян… а… - это слегка вернуло меня из забытья. Я ведь так и не сказал ему своё настоящее имя. Мы занимаемся любовью уже в третий раз, а он даже не знает моего имени! Глупости... Это всё моя паранойя после того рокового вечера в Париже. Прижав его к себе и поцеловав за ухом, я сказал: - Валентин. Зови меня Валентин, – на что получил недоумённый, но тут же скрывшийся за дымкой чувственного наслаждения взгляд. А после, чуть не произошло то, чего я опасался, запирая дверь. Подозрительные звуки всё же привлекли сердобольную служанку, и, услышав её тяжёлую поступь за дверью, я несвязно прошептал Матису: - Тихо… За дверью… – но наслаждение был столь велико, что не хотелось останавливаться, и мы, слившись в глубоком - не то страстном, не то вынужденном поцелуе, продолжали двигаться, содрогаясь от острых, ярких вспышек удовольствия и неги. - Месье Вольтер, с вами всё в порядке? Мне показалось, что я слышала крики. – постучав в дверь, спросила она. - Да, всё хорошо, Мария, – разомкнув поцелуй, отозвался я, стараясь, чтобы голос мой звучал бесстрастно, что, учитывая непосредственную близость прижимающегося ко мне всем телом Маттиа, было делом совсем нелегким. От очередного глубокого проникновения он вновь выгнулся, и, едва не застонав, закусил палец. - Вам ничего не нужно, месье? – осведомилась она. Я едва не расхохотался и помедлил с ответом, чтобы в сотый уже, наверное, раз за этот вечер поцеловать разгорячённого любовными ласками Тео. Нежного, сладостного и терпкого Тео... - Нет, пока у меня есть всё. Можешь идти, – ответил я, едва касаясь его губ своими и вдыхая притягательный аромат его тела. Он, вынув согнутый палец изо рта, смотрел на меня из-под ресниц все с таким же желанием, сложив чувственные уста в загадочной полуулыбке. Улыбка, какой рисовал ее Караваджо. Ты произведение искусства, мой мальчик. Вытянув руку, я погладил его тёмно-алые губы кончиком пальца. - Ну что – продолжим? – он ничего не ответил, только молча привлёк меня к себе. Спустя часа три и я, и он окончательно выбились из сил, но спать, как это ни странно, не хотелось. Зато Матис почувствовал дикую тягу к курению. Я же, облокотившись о спинку кровати, просто находился в состоянии умиротворенной прострации, наблюдая, как мой восхитительный Дафнис [1], взяв табак и спички, возвращается в постель. Курительная трубка во рту в сочетании с обнажённым телом, кожей красивого цвета кофе с молоком, смотрелась крайне обольстительно и очень шла Матису. Фигура же отличалась прекрасной анатомией, совмещая в себе мужественную рельефность и изящество телосложения в целом. Сложно выразить на словах, что же это было за тело. Но ничего более эротичного, чем этот юноша, я не мог пожелать. Сев на кровать, в кольцо моей руки, он – упершись затылком мне в плечо, запалил трубку и выдохнул в потолок струйку белесого дыма. - Надеюсь, ты понимаешь, что не должен болтать об этом… – с мрачноватой интонацией сказал он, отшвыривая коробок спичек на другой конец постели. - Разумеется, - глядя на огонь свечи, стоящей на столике, отозвался я, задумчиво, скорее машинально, оглаживая кончиками пальцев его тело. – Это опасно как для тебя, так и для меня. Не волнуйся на этот счёт, – и в сотый раз пожалел, что живу в чёртовом пуританском девятнадцатом веке, когда любое отступление от традиций, любой акт свободомыслия воспринимается как непростительная дерзость и преступление против общества, а индивидуальные предпочтения обращаются в извращения больного на голову. В восемнадцатом столетии свободомыслие было в порядке вещей: любили тех, кого хотелось любить, а не кого надо, и ненавидели тех, к кому питали ненависть. Прекрасный, искренний век, пускай и бунтарский. На мою реплику Канзоне не проронил ни слова, продолжая молча курить. Я же, сжимая в объятиях своего любовника, изучал его взглядом: пряно пахнущие завитки кудрей, красивая шея, грациозно изогнутый в полулежащем состоянии торс, упругие округлые ягодицы и длинные сильные ноги. На этот раз он не сбежал под утро, словно тень, и это было прекрасно. Всегда хотел увидеть его непокорную красоту в обрамлении белых простыней, хотя и слегка непривычно мной воспринималось это обстоятельство, после двух ночей на сеновале. - Что означали твои слова? – нарушив молчание, спросил он, глядя куда-то в темноту комнаты, разгоняемой лишь слабым светом свечи. - Слова? – я недоуменно посмотрел на него. - Да. Что значит: «Зови меня Валентин»? Разве ты не Себастьян? – он пытливо скосил на меня глаза. - Нет, - признался я, - Мое настоящее имя Валентин. - Прекрасно! – фыркнул он, резко вставая, - Приятно познакомиться, Валентин. Я-то думал, что уже давно знаю вас… Оказывается, я ошибался, – он начал стремительно одеваться. - Куда ты? – я смотрел, как он надевает порядком измятую моими усилиями рубашку, и – даже не потрудившись заправить её в брюки, сверху натягивает куртку. - Я ухожу, – во мгновение ока очутившись у двери, он дернул за ручку один раз, другой. Безрезультатно. Дверь была заперта. - Не это ищешь? – я показал ему ключ. - Открой немедленно! – процедил сквозь зубы Матис, - За кого ты меня, чёрт возьми, принимаешь?! - Успокойся, Матис. Я могу объяснить, почему… - Не стоит, я не хочу выслушивать очередную ложь! Может, ты и не англичанин даже, и вовсе вращаешься в других кругах… - И это тоже. - Что ты сказал?!.. - ошалел тот, - Ключ! - Спокойно! – я встал, и, отловив его за плечи, продолжил: - Прекрати истерику и дай мне объяснить! - Ладно…- оттолкнув, он сел на стул и устремил на меня яростный взгляд горячих карих глаз. – Я слушаю. Рассказывая, я старался обходить стороной детали, лишь обрисовывая ситуацию в общем. Я был уверен, что Матис никак не связан с теми, кто искал меня, но решил всё жё умолчать о многом. Да, он не мог причинить мне вреда, узнав всю правду. Но правда могла ему принести несчастья. Я не должен был допустить этого. - То есть, ты здесь не отдыхаешь, а скрываешься? – с недоверчивой усмешкой хмыкнул он. - Смотря с какой стороны взглянуть на это… - отозвался я, - Я бы сказал: и то, и другое. Меня в последние дни утомила, задушила столичная жизнь. Хотелось покоя и простоты, общения с людьми, которым нет никакой практическо-материальной выгоды от меня, которые не станут льстить, лицемерить или лгать мне. Я искал таких, как ты, Джанго или Бьерн. Кому можно было бы доверять и жить бок о бок, не опасаясь неискренности и предательства. - Ты искал правды и честности, полагая, что сам при этом можешь лгать нам всем? – прошептал Канзоне, - Ты просто наивный эгоист… - Да, полагал. Поскольку вам совершенно не нужно было знать эту правду, - не согласился я, - Сейчас - рассказав тебе, я подверг тебя опасности. Никто не знает, как повернётся судьба, а те, кто меня ищут, умеют выбивать нужные сведения из непокорных. Никто не выдерживал: либо умирали, либо сдавались. Обнадёжен лишь тот, кто ничего не знает. С этой минуты ты потерял эту защиту, Тео… - я смотрел ему в глаза, про себя моля, чтобы до него, наконец, дошла вся серьёзность ситуации, - И я прошу тебя: не рассказывай больше никому. Не отнимай у них права на безопасность. - Хорошо, – подумав с минуту, ответил он, – Я буду молчать, если ты не придумал всё это, чтобы оправдаться. - Я ничего не придумал, и ты это прекрасно знаешь, - ответил я, - Ты сам говорил, что чувствуешь, когда люди тебе лгут, - на мгновение в комнате воцарилась тишина. - Да, – наконец, проронил он, – Ты сказал правду, – он встал со стула, и, подойдя ко мне, заправил прядь волос мне за ухо, а после сказал: - Ключ. Валентин. Я взял с прикроватного столика ключ и отдал ему. Наблюдая, как он проходит к двери и отпирает замок, сказал: - Тебе совершенно необязательно уходить, только потому что в какой-то момент ты решил это сделать, – он замер, и я понял, что своими словами вогнал его в ступор. На самом деле, он больше не испытывал острой нужды в уходе, но его поразительная гордость мешала ему поддаться своему желанию и упрямо гнала в строго противоположную сторону. Иначе бы он не колебался. «Переступать через себя»… О, да, в этом он мастер. Если он сам не может себя остановить, то это сделаю я. - Сейчас глубокая ночь, на улице может быть опасно, – я встал с кровати, и, подойдя к Матису, развернул его скованное тело к себе лицом, – Перестань искать проблему выбора. Просто останься... – я поцеловал его в губы и нежно коснулся уха, - Тео, любовь моя… И он отпустил ручку. _________________ Нас тянуло друг к другу с непреодолимой силой. Что это было - любовь, влюбленность, или же просто животная страсть, я не знаю, но одно точно имело место быть: мы не желали друг другу зла или кому бы то ни было ещё. Потребность быть наедине друг с другом отзывалась таким неизъяснимым наслаждением и мучением в каждой клетке тела, что я порой не понимал, как вообще могу терпеть все те часы, что Матис пропадал на пастбище. Вместо того, чтобы надоесть друг другу, смирить свою страсть, мы распалялись всё больше и больше. С каждым разом поцелуи становились всё более нескромными, а ласки оставляли на наших телах не только трепет от поглаживаний и лобзаний, но и царапины, укусы. Наверное, я так и не узнал бы, на что способен в науке любви, если бы не Матис. С мастерством искусителя он будил всю мою плоть, раскрывал все мои самые потаённые желания и играл с ними, удовлетворяя их. Будучи сущим бесом, он доводил меня до блаженства, сравнимого с райским. И с каждым днем я всё больше желал его подчинить себе. Глядя на него в повседневной жизни, где и он, и я на людях играли свои роли хороших знакомых, но не очень хороших друзей, я ощущал себя греком Пигмалионом, влюблённым в недосягаемую и прекрасную статую – произведение искусства, которого не должны были касаться ничьи руки. Если кто-нибудь узнает, что я нарушил этот запрет – мне конец. Статую же, как осквернённую, разобьют. О, Матис, тайная любовь Караваджо – я ненавижу сам себя, за то, что полюбил тебя: твой взрывной характер, твой ум, твое прекрасное тело, ненасытную страсть и сладостные губы – такие искусные, дарящие негу всему, к чему прикасаются! Я знал, что погиб во второй раз, но никогда ещё падение с высоты не было столь болезненным. Однажды, увидев Матиса на улице, разговаривающим с каким-то светловолосым парнем его лет, по виду тоже пастухом, я отметил в его облике странную болезненность. И она отнюдь не была похожа на недуг тела. Казалось, каждое мгновение, проведенное им в данном отрезке времени, в данной роли, в том, чем он сейчас является, было ему невыносимо. Невыносимо стоять, невыносимо произносить слово за словом, невыносимо видеть всё то, что он видел вокруг. Словно с него медленно снимали кожу, а он ничего не мог с этим поделать. Почему? Наконец, распрощавшись с собеседником, Канзоне развернулся и направился в сторону рощи. В руке он сжимал толстый хлыст, которым непрерывно сек себя по ногам. Я видел, что он сцепил зубы от боли. Зачем он это делает? Я позвал его. Матис остановился, и, посмотрев на меня, ускорил шаг. Я понял, что что-то не так. Во взгляде карих глаз была паника. - Эй! – я нагнал его только когда он ступил в рощу на холме, полную побуревшей от холода листвы и кустарников дикого орешника, – Остановись!Прошу тебя... – схватив за плечо, я развернул Матиса к себе, – Что с тобой? Почему ты так… испуган? Он не ответил, глядя на меня совершенно безумным взглядом. Казалось, ещё немного, и он – закрыв лицо руками, закричит во всю мощь лёгких. Меня так напугало это выражение, что я крепко обнял его, позволяя спрятать это безумие в складках своей куртки. А после услышал: - Убей меня. - Что? – я резко отстранился, глядя ему в лицо. Эмоции уже погасли на нём, и оно стало похоже на безжизненную маску, – Зачем ты это говоришь? Что случилось? – он молчал, опустив голову, – Если ты будешь молчать, я не смогу помочь тебе. - Вы и так не сможете мне ничем помочь, - ответил Матис. - И всё же? – настаивал я. Он наконец поднял голову, вверяя её в мои ладони и посмотрел на меня. Такую боль в глазах я видел впервые. Очень старая боль, глубоко вросшая в сердце. Как же долго?.. – Скажи мне, mia cara, что тебя тревожит. - Вы прямо как священник, – фыркнул он, правда, как я заметил, без особого ехидства. - Я стану им для тебя, если это поможет, - ответил я, – Говори, – он тяжело вздохнул, а после тихо промолвил: - Я задыхаюсь. - В смысле? – не понял я. - …Словно в капкане. Я задыхаюсь здесь. Ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, я схожу с ума, – он закрыл лицо руками, но не плакал. Как будто хотел спрятаться от всего, что его окружало. - Из-за того, что не можешь найти себе места по какой-то причине? - Да. - Что за причина? - Не знаю! - Тише-тише, ладно…- я убрал его ладони от лица и поцеловал в холодную от студеного ветра щёку, а после в губы, – Я знаю, что мы сделаем. Ты когда-нибудь бывал на озере Нойзидлер-Зе? - Нет, - ответил он, - Я слышал о нём, но до него далеко идти и всё никак не получалось наведаться… - Вот и пошли, – я схватил его за руку. - Куда?! Куда ты… - начал он, но я его перебил: - Если сидеть столько времени на одном месте, можно не только с ума сойти, но и повеситься. - Но мне через час идти на пастбище! Каспар мне голову оторвет, если я не приду! Я обещал! – крикнул он, упираясь. Я остановился. - Кто такой Каспар? - Я… я разговаривал с ним. Только что, – сказал Матис, высвобождаясь. Я вспомнил светловолосого пастуха в соломенной шляпе. - Он?! Да он же твой ровесник! – хмыкнул я, - Да к тому же, явно не силач. Уж ты-то ему наваляешь при желании. Ничего не хочу слушать. Обойдется сегодня без тебя. Мы едем на озеро и точка. К моему вящему удивлению, Канзоне молча повиновался, и мне показалось, что не так уж он был против, как хотел показать. _________________ Дорога к месту назначения заняла довольно много времени – четыре часа конного пути. Но я был уверен, что поступил правильно, вытащив Матиса в новые для него места, пускай даже добираться туда – довольно утомительное занятие. Хотелось вновь увидеть улыбку на его лице, вернуть былой задор и очаровательную колючесть. И вот, наконец, в четвертом часу вечера мы прибыли на место. Соскочив вслед за мной с лошади и погладив Одетт по морде, Маттиа шагнул в черное и буро-коричневое море из мерзлых ввиду наступления зимы трав. Тонкие руки-ветки, пальцы-стебельки и сморщенные ладони-листья цеплялись за одежду, словно хотели задержать, оставить рядом с собой его – такого живого и теплого, пускай и немного замерзшего за время пути. День уже клонился к закату. Алый, точно свежая роза, он обещал в ближайшие дни заморозки. Скорее всего, это последние дни перед настоящей стужей. Нойзидлер-Зе сверкало ледяными водами в холодных и одновременно сочных лучах последнего осеннего солнца. Один из самых завораживающих пейзажей на моей памяти. Сильный ветер пронзал тело насквозь, но… - Так вот оно какое – Нойзидлер-Зе…- Матис не спеша шел сквозь сплетения и заросли диких трав. – И сильный ветер. Мне это нравится. «Унестись в неведомую даль, где нет ничего, кроме вечного неба и мирно колыхающегося в прохладе ковыля...» - вспомнились слова Джанго. - Я рад, что смог сделать тебе приятное, Маттиа. – я смотрел, как солнце просвечивает сквозь завитки черных кудрей, играет на их блестящей поверхности оранжевыми, желтыми и алыми отблесками, как золотится его кожа в свете заходящих лучей; чувствовал приятную и одновременно мучительную не то боль, не то радость в груди, понимая, насколько прекрасен этот юноша. Эта красота не так явна, как твоя, Лоран. Перед ней никто не застынет в первые же мгновения видения. Она прячется, скрывается до тех пор, пока ты не разгадаешь эту ее особенность. Но после, поняв, что это такое, насколько она жива, насколько изменчива и многогранна, ты уже не сможешь забыть ее. Никогда. - Ты странный. Сумасшедший. – сказал Матис, глядя на пляшущую от ветра и золотистую от солнца воду. - Почему? – я смотрел на его профиль, как опустились вниз оранжевые от света ресницы. Мои волосы, наверное, красные сейчас. - Пощечины и удары ты воспринимаешь, как поцелуи. До сих пор не могу понять, как вообще вышло, что я сейчас здесь, с тобой. Как то, с чего началось всё, могло перейти в то, что есть сейчас? - По-настоящему больно бьет тот, кто бьет не намеренно, – сказал я, - Ты же постоянно пытаешься меня сломать. Зачем? Неужели я ограничиваю тебя в чем-то? Если да – то скажи мне, в чем. - Я не знаю. – ответил Матис, - Не знаю, в ком дело – во мне или в тебе. Но чувствую, что ты как-то связан с этим. - А может быть, дело в нас обоих? – спросил я. Он ничего не сказал, продолжая неотрывно смотреть на гипнотически колыхающиеся волны, а после прошептал: - Жаль только, что сейчас не лето. - А ты закрой глаза и представь, что хотел бы видеть. – предложил я, обводя взглядом окрестности и багровые в сумерках берега и холмы вдалеке. Посмотрев спустя несколько минут на Матиса, обнаружил, что он и впрямь последовал моему совету – закрыл глаза, подставив лицо последним осенним лучам. Мне безумно понравилось его выражение лица – спокойное и умиротворенное, с чуть подрагивающими ресницами на веках, чувственным изгибом мягкого рта и расслабленными бровями. Оно выглядело прояснившимся, и, напитавшись вечерним солнцем, словно светилось изнутри. Впервые пожалел, что я не живописец и не могу, подобно Бьерну, запечатлеть эту восхитительную свежесть, тепло и сияние на холсте. Передать все это в самых ярких и самых нежных красках, на какие только способна эта почти умершая осень. Одновременно, у себя в голове я уловил отзвук какой-то мелодии и понял, что, когда вернусь в Дойч-Вестунгарн, то пополню список своих сочинений еще одной композицией. И она, несомненно, будет возбуждать в душах то, что все называют любовью. Не страстью, и не похотью. Только любовь, и только счастье – тихое и безмятежное. Чуть наклонившись, я коснулся его губ легким поцелуем и понял, что они также теплы, как если бы вокруг царил летний день в середине августа. Взяв за куртку, он притянул меня ближе, согревая своим теплом и совершенно непривычной, какой-то доверительной и трогательной лаской, ощутив которую, я – вырвавшись из сладкого плена уст, просто обнял его, зарывшись лицом в благоухающие совершенно с ума сводящей терпкостью волосы. - Ты пахнешь им. – вдруг прошептал Тео мне в шею. - М? – я удивленно отстранился, отмечая, какой завораживающий у него сейчас взгляд. - Ты пахнешь летом. – сказал он. _______________ Однако, после возвращения в Дойч-Вестунгарн, я понял, что ничего не изменилось. На следующий день Матис вновь напоминал натянутую тетиву, и я не мог понять, откуда… откуда все это появилось?! Почему раньше, всего пару недель назад он так страстно и беззаветно, с восхитительным упоением сжигал меня и себя в огне ошеломляющей любви, а сейчас… Нет, она никуда не пропала, но ей мешало что-то. Канзоне что-то тяготило, и я не мог понять, что именно. Решив понаблюдать за ним, я стал часто отлучаться из дома, за что расплачивался непрерывным ворчанием Марии о «несоблюдении режима и порче желудка». И моя слежка принесла мне определенные плоды. Каждое утро, в семь часов, Матис приезжал на пастбище верхом на мустанге, ведя за собой табун лошадей, а после, освободив животное, что доставило его сюда, сидел на холме, под раскидистым дубом, следя, чтобы табун не заходил слишком далеко. Иногда он, по мере необходимости, покидал свой пост и хлыстом вразумлял непослушную скотину, загоняя ее на определенный участок пастбища. С одной стороны, работа простая, а с другой – однообразная и скучная. Развлекался он тем, что играл на лютне. Однако, сейчас его пальцы мерзли, и игра надолго не затягивалась. Я жалел, что не мог присутствовать в эти краткие минуты, чтобы насладиться его музыкой, видеть вблизи, как эти красивые руки с чуткими золотистыми перстами перебирают струны, плетя искусные, такие неспешные музыкальные кружева. А быть я с ним не мог по одной причине. С недавних пор Матис стал работать в паре с Каспаром – мальчишкой-пастухом его лет. Ростом как и Канзоне, он был чуть более худощавый, чем Маттиа, со светлыми прямыми волосами до шеи. Серо-голубые, небольшого размера глаза, чуть вздернутый нос с мелкой россыпью веснушек. Дуги практически бесцветных бровей. Рот Каспара имел обыкновение некрасиво кривиться всякий раз, как он выражал какую-либо эмоцию, причем независимо от того, какой она носила оттенок – положительный или отрицательный. Довольно неприятная особенность, на мой взгляд. Если бы не это, может быть, я бы и не испытал к нему такой неприязни. Но этот парень так и вился возле него. Казалось бы, ничего подозрительного, и это лишь мои ревнивые мысли, ведь они работают вместе, а значит, и общаются. Но именно в присутствии Каспара мой Тео выглядел особенно подавленным. И, когда я наконец понял, в чем дело, немедленно обозвал себя идиотом. И как я не догадался раньше! Матис, чертов маленький лгун… Ведь, этот парень - вылитый Микеланджело из твоей истории, что ты мне поведал в одно пасмурное утро, сидя напротив меня в гостиной! - Идиот! – прошептал я, покачав головой и еще раз посмотрел вниз, на практически уже негодный для пастбища темный луг. Вот Каспар, громко смеясь, и что-то говоря Матису, подходит к нему, активно жестикулируя, а после вдруг беря его в захват. Начинается что-то похожее на драку, но явно не всерьез. Так дерутся десятилетние мальчишки, изображая из себя опасных противников. Наконец, Канзоне спихивает с себя хохочущего до колик Каспара и идет к холму, где, одиноко возвышаясь, легонько колышется на ветру дубовая крона. Мне показалось, что то, что было для Каспара грубой шуткой, Тео задевало за живое. Как же они были различны – уму непостижимо, хотя происходили, в общем-то, из одного сословия. Каспар казался настоящей деревенщиной рядом с Матисом. Хотя мрачность Тео – это приобретенный возраст, а вовсе не суть. И я не могу позволить еще одному неотесанному чурбану разрушить то, что осталось от самообладания этого мальчика. ________________ Когда я вечером в очередной раз увидел Маттиа, то с ужасом понял, как он осунулся. Вблизи стали заметны отчетливее проступившие скулы и темные круги под глазами. - Здравствуй, - поприветствовал я, заходя в конюшню, где причина моего беспокойства снова занималась внешним видом Одетт, - Ты выглядишь уставшим. Тяжелый выдался день? - Да, - с едва заметным вздохом отозвался он, приостанавливая руку, расчесывающую гребнем гриву лошади. – Пришлось основательно побегать сегодня за двумя...- он не договорил, а после оглядел свои руки и спросил: - Ох… а где гребень? Я ошарашенно смотрел на него. На моей памяти Матис никогда не был настолько рассеяным. Определенно, дела плохи. Мне нужно попытаться до него донести мои опасения, предостеречь. Я любил его и мне было больно смотреть, как на моих глазах увядает этот цветок. Я подошел к нему, и, вынув из гривы потерянное, протянул ему. Канзоне молча смотрел на гребень, не торопясь брать его. - Есть разговор, – сказал я, - И я прошу тебя – выслушай меня. Это важно, Маттиа. - Хорошо, - выдохнул тот, махнув рукой, сел на тюк плотно скрученного сена и выжидательно уставился на меня. Он устал, смертельно устал – я видел это. И мне было страшно за него по-настоящему. - Тео…- начал я, - Я хотел поговорить о твоем напарнике. - Что? - О Каспаре, парне, с которым ты пасешь табун. - Зачем о нем говорить? – фыркнул он, но, как я заметил, несколько озадаченно. - Мне кажется, тебе не стоит с ним общаться. – сказал я. Матис мигом переменился в лице. - Что? А может, ты запрёшь меня в башне, как принцессу? – в голосе послышался знакомый презрительный тон, и я не удержался от хмыканья. - Может и запру, если ты меня не выслушаешь до конца. - Ну, – он скрестил руки на груди, и я понял, что, скорее всего, все мои увещевания отлетят от него, как от стенки горох. - Помнишь тот день, когда я отвез тебя на озеро? - Да. - Ты помнишь, в каком состоянии я тебя увез? - Смутно. Точно помню, как мы вернулись. – ответил Канзоне. - Вот именно. Тео, с тобой что-то не так. - Со мной все в порядке. - Нет, не в порядке! – разозлился я, вскакивая на ноги, – Если у тебя все прекрасно, зачем же ты тогда просил меня убить тебя?! - Что?! – с явным изумлением округлил глаза тот, – Ты порешь какую-то чушь… - Да какая, к черту, чушь?! Ты вел себя, как псих! Ты изменился! Посмотри на себя – ты словно умираешь! Ведь это – то удушье, о котором ты мне говорил, началось совсем недавно, примерно две недели назад, не так ли?! - Так, но… - И тогда же появился этот Каспар, разве нет?! - Да, это так, но он тут совершенно ни при чем!!! Я больше не желаю ничего слушать! – он быстрым шагом направился к выходу из конюшни. Но не тут-то было – я поймал его за плечо и развернул к себе: - Кому ты лжешь - разве что только себе! Ты ведь лгал, когда говорил, что не знаешь причины своего безумия! Это ведь он – верно?! Каспар! – я пристально вглядывался в перекошенное в страдании и ярости лицо Матиса, - Он похож на него, да? - О чем ты… Отпусти меня немедленно!! – прорычал Маттиа, выдергивая свою руку. - Вылитый Микеланджело! – он замер, глядя на меня в злости и бессилии одновременно. Я же, пытаясь отдышаться после гневной тирады, смотрел ему в глаза, пытаясь угадать, как он поступит через секунду. Но он ничего не сделал. Он молчал, глядя на меня. - Тео, послушай меня…- я, стараясь успокоиться, как можно нежнее взял его за плечи, заглядывая в темную глубину глаз. – Отстранись от него. Он не твой Микеланджело. Я вижу, что тебе день ото дня становится хуже. Твоя душа устала и дрожит. Я люблю тебя, Il mio buon (мой хороший (ит.))…- я поцеловал его в бровь, и погладил по голове, словно сына, - …и мне больно это видеть. Я не ограничиваю твою свободу, лишь хочу предостеречь. Каспар плохо влияет на тебя – хочет он того или нет. - Не хочу ничего слышать, – вдруг тихо отрезал Матис, глядя куда-то мимо меня, - Ты ничего не знаешь. - Чего же я не знаю? Молчание. - Ответь что-нибудь. Я не умею читать мысли, – подтолкнул я его, но догадывался, в чем дело. Как же он любит Микеланджело… Любит настолько, что готов видеть его в каждом, кто хоть отдаленно похож на него – все равно, чем – ликом, или характером, умениями… И я наконец осознал, что тоже был одним из них всех – одной из тех бледных копий, что заменяли Матису истинную его, но недосягаемую любовь. Микеле. Только его он всегда и любил по-настоящему. Я слегка улыбнулся и понял, что улыбка вышла грустной, а боль приковала меня к земле. - Не обманывайся, Маттиа. Микеланджело сейчас в Кремоне, и, я уверен – он совсем не то, что являет собой Каспар. Ты должен… - Да никому я ничего не должен! – внезапно рассвирепел Канзоне, стряхивая мои руки с себя. – Мне не нужны ничьи поучения и ничья милость – ни твоя, ни других!! И такой урод, как ты, мне тоже не нужен! – через мгновение створка ворот захлопнулась с оглушительным грохотом, а после наступила тишина, словно никого здесь и не было ранее. Сказать, что последние слова были как пощечина – это ничего не сказать. Может быть, он наконец-то сказал то, что хотел сказать. Но я уже не мог бросить это дело незаконченным. Корень зла мне был известен и он лежал в прошлом Матиса – в Кремоне. Вот туда-то я и отправился. Собрав следующим утром небольшой саквояж и прихватив приличную сумму денег, я нанял кеб, который вывез меня из Дойч-Вестунгарна прямиком в один из австрийских портов, из которого мне предстояло небольшое корабельное путешествие через Адриатику, а затем еще пару дней сухопутного пути до Кремоны. Источник всех бед – это сложившееся у Матиса мнение, что он не прощен. Источник прощения – Микеланджело. Все просто. Мне нужно найти его и поговорить с ним. Лучше даже, если он напишет письмо Маттиа, со словами утешения и прощения, ведь именно в нем – как я понял, и нуждался Канзоне, который в свое время потерял контроль над ситуацией, почему и совершилось то, что совершилось. Но он не в силах понять, что от него тогда ничего не зависело! Не он виноват, что его отец оказался ублюдком, и не он виноват в том, что шел к Микеланджело – своему настоящему утешению, когда не было больше сил держаться самостоятельно. Один он просто бы сломался. Он ни в чем не виновен, но поверит Матис только Микеле. «Что движет мной», - думал я, прислонившись виском к холодному стеклу кеба и вслушиваясь в стук лошадиных копыт по твердой земле, - «И почему я не могу просто наплевать на все проблемы этого взбалмошного юнца, забыть о нем и жить дальше в праздности и творчестве? Почему мне так важно сделать его счастливым?». Что мне сказать на это? Быть может, всему виной человеческая любовь. _________________ Путешествие заняло довольно много времени – пять дней. В итоге, прибыл я в Кремону совершенно вымотанным. Но был рад смене мест. Пока экипаж вез меня на постоялый двор, где я намеревался снять себе комнату на пару дней – не больше, мне удалось полюбоваться площадью Коммуне, где красовались прекрасный собор Дуомо, башня Тораццо и Баптистерий. Собор был частично разрушен еще с нашествия готов, но, казалось, эти повреждения только добавляли ему особого очарования, некой старинной патины. Этот особый дух, казалось, распространялся по всему городу. Воистину, загадочное место. Наконец, экипаж через ворота въехал на постоялый двор. Небольшое белое здание в два этажа с массивными оконными рамами, а тяжелые железные ставни открыты. В одних окнах горит свет, в других – нет. Двухскатная крыша упирается в набухшее темными тучами небо. Я бы скорее даже назвал это место пансионом – столь невелики были его габариты. Но это меня мало волновало, ведь задерживаться здесь, несмотря на все красоты этого города, в мои планы не входило. Быть может, в другой раз. Зная, что Матису день ото дня становится хуже, я не мог думать о развлечениях. Мне нужно найти Микеле. Но сегодня надо отдохнуть. Я слишком устал. _________________ На следующее утро я отправился на поиски дома Моретти. Людей с такой фамилией в Кремоне оказалось немало. Посетив пять или шесть домов и не обнаружив там нужного мне человека, я решил пойти по другому пути – стал разыскивать именно Микеланджело Моретти, а не семью в целом. Два адреса, по которым меня направили, оказались не теми, а вот третий, наконец, завершил мои более чем утомительные поиски. Шел уже пятый час вечера, когда я подошел к небольшому, явно старинному дому из камня, угол которого был увит сморщенными от декабрьского холода лозами винограда. В Кремоне, в целом, было гораздо теплее, чем в австрийской провинции, однако, вышедший ко мне в вечерних сумерках человек, был одет в серую куртку и беспрестанно поеживался, пока шел через двор к воротам. Мое сердце учащенно забилось, когда створка приоткрылась и наружу выглянул юноша, я бы даже сказал, мальчик. Мне не требовалось доказательств, чтобы узнать его. И впрямь, есть нечто общее с Каспаром, но… - Микеланджело Моретти? – все же осведомился я. Лицо юноши приобрело удивленное выражение и он, кивнув, пошире открыл дверь, показавшись полностью: - Да, это я. Как Матис и описывал – выглядит младше своих лет, субтильный, светлые волосы длиной до шеи. Совершенно очаровательный внешне, с мягкой мимикой, в которой присутствовали какая-то детская простота и честность. - Мое имя Валентин Вольтер. Я хотел бы поговорить с вами о вашем друге – Маттиа Канзоне. Лицо Микеланджело вытянулось и он покачнулся. Мне на мгновение показалось, что он сейчас в обморок упадет. Но этого не случилось. Он лишь побледнел и выдавил: - Тео…что с ним? Он здесь? – отодвинувшись, он пропустил меня во двор и хотел пригласить было в дом, но я отрицательно покачал головой: - Нет, его здесь нет, только я. Думаю, будет лучше, если ваши уважаемые домочадцы не будут пока что знать обо всем. Вы сами решите после – рассказывать им или нет. – Микеле со мной согласился и мы присели за уличный столик, неподалеку от виноградника. - Я не видел Маттиа уже четыре года, даже больше. С тех пор, как он исчез… - промолвил он, тяжело вздохнув и глядя куда то в стол. Казалось, он еле сдерживается, чтобы не наброситься на меня с расспросами. Но в последний момент выдержка ему немного изменила: – Прошу вас, сеньор, расскажите мне, что с ним! Я не получил от него за все это время ни единого известия! – в светлых глазах читалась отчаянная мольба, и я его понимал. Желая добра, Матис сделал только хуже – ушел, оставив друга в тяжелый для него период. Пожалуй, это единственное, в чем его можно упрекнуть. - Успокойся, Микеланджело. Я расскажу тебе все, что ты пожелаешь, но взамен осмелюсь попросить тебя написать Маттиа письмо. Это очень важно для него сейчас. - Я сделаю всё. Расскажите мне о Тео, расскажите, в чем дело. – ответил он, необычайно тяжелым взглядом глядя на меня. Что я и сделал. _________________ Я рассказал обо всем, кроме моих с Матисом отношений. О его жизни, об истинной причине того, почему он не может все это время найти покоя, о том, что сейчас происходит с ним, и что именно требуется от Микеле, чтобы вернуть прежнего Тео. Я знал, что моя просьба выглядела непростительно наглой – вот так заявиться и просить его о чем-то. Но Моретти, похоже, это нисколько не смущало. - Наоборот, я очень рад, что наконец-то смог узнать, что Тео… Тео жив, и…- тут он осекся и замолчал. Видимо, все это время он боялся, что Маттиа не шлет известий, потому что мертв. – Но почему же он не написал мне сам? Почему не спросил ни о чем? - Потому что думал, что ты не хочешь его видеть и…связываться с ним, после всего, что случилось. - Да кто это сказал?! – вдруг рассердился Микеле, стукнув кулаком по столу, - Не он был виновен в том, что его отец – животное! А я…просто под руку подвернулся… - я был с ним мысленно согласен. И мне было безумно жаль Микеланджело, что его постигла такая судьба. Этот мальчик, несмотря на свои шестнадцать лет, был силен духом. Нет большей трагедии для музыканта, чем потерять нормальную подвижность рук, а он – по словам Маттиа, - жил музыкой. - Я сейчас, - сказал Микеле, поднимаясь со стула и скрываясь в доме. Спустя пару минут он появился вновь, неся в руках бумагу, конверт и чернильницу. Положив все это на стол, он взял в руку серое перо и, макнув его кончик в черную жидкость, начал писать. Тонкие пальцы, сжимавшие стержень, были покрыты мелкими и крупными белесыми шрамами. При взгляде на них у меня заныли свои собственные, и я отвел взгляд. Этим мы действительно были похожи. Я не пытался прочитать, что он пишет, и, отвернувшись, апатично разглядывал увядшие цветники и плодовые деревья, где местами еще сохранилась листва. Также, как и в прошлый день, стояла пасмурная влажная погода, больше присущая осени, чем зиме. По крыше соседнего дома кралась куда-то кошка. Мимо ворот, по дороге, проскользил прохожий. Наконец, звук сворачиваемого листа вывел меня из задумчивости и я снова перевел взгляд на Микеланджело. Он положил свернутую бумагу в конверт и протянул мне. - Передайте это ему, - сказал он. – О большем я не прошу. - Спасибо, - поблагодарил я, принимая послание, - Быть, может, что-нибудь еще передать? – он некоторое время сидел, раздумывая, но после покачал головой. - Ну что ж, тогда я, пожалуй, пойду…- я надел шляпу и направился к воротам. Юноша шел за мной. Когда я вышел на дорогу, он сказал: - Нет, все же…передайте ему кое-что. - Что же? – я повернулся к нему. - Что я люблю его. – с этими словами он закрыл дверь. Я же, пытаясь переварить все, что сегодня происходило, направился к перекрестку, где меня должен был ждать кеб. _______________ На следующий день, перед отъездом, я решил навестить еще одно место. В округе любой знал, где когда-то жила семья Канзоне и потому первый же человек – мужчина с шерстяной фуражке, указал мне дорогу. - Этот дом давно сгорел, - сказал он, - Так что смотреть там не на что. - Что значит «сгорел»? – не поверил я. - Да то и значит. Поджег кто-то, когда они уехали…- мужчина огляделся, и, выплюнув изо рта соломинку, тихо прошептал: - Поговаривают, что это дело рук Меритано. Вроде как дочь его замуж за сынишку Никколо просилась, а тот ее отверг. - А дом-то здесь причем? – не понял я, - Там даже не живет никто. - Да кто их знает, этих богачей, - собеседник презрительно скривил рот, - С жиру бесятся – одно слово. Может быть, Меритано спалил домик на случай, если они вернутся, чтобы жить им было негде. Но вообще, я не знаю точно – не буду врать. – и он вернулся к тому, чем занимался до моего появления – колке дров. Поблагодарив, я направился по указанному маршруту. Дом находился в двух кварталах от площади, среди других - похожих домов и совсем недалеко от жилища Микеланджело. По-сравнению с остальными строениями, он казался черным чудовищем. Полуразрушенные стены с обрушившимися балками, обугленное дерево, закопченный камень. В груди у меня что-то болезненно шевельнулось – я вспомнил пожар в своем собственном доме и подумал, как же похожи судьбы у некоторых людей. Одинаковые поступки, но при разных обстоятельствах. Это в очередной раз доказывает, что все мы произошли от одной матери. _________________ Вновь возвращение обратно, и вновь ужасающая тряска в кебе, затем качка на корабле, а после снова путешествие в экипаже. В Австрии, почти за две недели моего отсутствия, значительно похолодало и я время от времени даже немного замерзал, пока ехал в застекленном салоне. Подъезжая к Дойч-Вестунгарну, я понял, что успел даже слегка соскучиться по этим местам. А еще меня волновало состояние Матиса. Я надеялся, что ему не стало хуже за время моего отсутствия, а если и стало – то незначительно. К поместью Сарон я прибыл к ночи ближе. На холодном небе уже загорелись звезды, а тело неспешно пробирали ночные заморозки. Отсчитав замерзшему кучеру весьма приличную сумму, я подхватил свой саквояж и направился через двор к особняку, вошел внутрь, где был (уж не знаю – вознагражден или наказан) причитаниями Марии, что я пропадал очень долго и она начала уже волноваться – не случилось ли со мной чего. Немного отогревшись и поужинав, я узнал от экономки, что примерно неделю назад заходил Матис и спрашивал меня. - «Уж не знаю, зачем вы общаетесь с этим жуликом», - неодобрительно проворчала Мария, убирая со стола, - «Но мне его вид не понравился. Совсем, видать, спился. Сильно побледнел, когда я сказала, что вы уехали и неизвестно – вернетесь ли вообще». Я поблагодарил ее за новости и ушел спать, намереваясь утром найти Матиса и выяснить, в чем дело. _________________ Когда я проснулся, на старинных напольных часах было девять часов утра. Матис уже часа два, как должен быть на пастбище. Больше терпеть я не мог. Мне было необходимо увидеть его, иначе изведусь от беспокойства. Мария сказала, что он плохо выглядел. Насколько плохо? Ведь она не видела его уже много времени. Конечно, по сравнению с первым днем моего с ним знакомства, он смотрелся не лучшим образом. На улице было безветренно, от чего казалось, что стало теплее, чем вчера. К моему глубокому облегчению, Матис был там, где и было ему положено находиться. Вместе с Каспаром. Во мне медленно просыпалось раздражение. Кажется, я без причины начинал его ненавидеть. Интересно - раньше я за собой таких глупостей не замечал. Спустившись с холма, я направился к дубу, под которым обычно проводил время Маттиа, наблюдая за табуном. Я видел, что Канзоне, закутавшись в куртку и опершись спиной о ствол, молча сидел на седле, которое использовал вместо подстилки. Каспар же ходил возле него, периодически подталкивая и, размахивая руками, что-то говорил. Словно пытался его расшевелить, но попытки оставались тщетными. Половина груза у меня с души упала. Он жив, и это уже прекрасно. Осталось выяснить, насколько плохо дело в остальном. Поднимался на холм я с задней стороны, и потому первым заметил меня расхаживающий взад-вперед Каспар. - Ты кто? – остановившись, быстро спросил он. - Я к Матису. Есть разговор, - ответил я, краем глаза видя, что голова с шапкой смоляных кудрей медленно повернулась в мою сторону. - К Матису? – вздернул бровь кверху Каспар. «Да, к Матису, идиот!» - так и хотелось выпалить мне, но я сдержался. Впервые на моей памяти кто-то настолько бесил меня одним своим присутствием. «Успокойся, Валентин. Ведешь себя, как неразумное дитя!», - осадил я себя, смиряя свою неприязнь. Переведя взгляд на Канзоне, я увидел, что он смотрит на меня расширенными от удивления глазами. Никакой обиды, ярости или ехидства я в его лице не усматривал, наоборот – оно было совершенно растерянным и каким-то беспомощным. Но отнюдь не бледным. Небольшие синяки под глазами все же были, но выглядел он не так плохо, как я представлял себе из рассказа Марии. - Ты?!.. – это было произнесено едва слышно, почти с отчаянием. Маттиа поднялся на ноги и подошел ко мне, - Я думал, ты уехал…навсегда. - Не совсем так, – ответил я, - Нужно было кое-что уладить. Я расскажу тебе об этом, но…- я покосился на толкущегося рядом Каспара, - …чуть позже. - Хорошо…- рассеяно сказал Матис. – Пойдем. – он дернул меня за рукав и начал спускаться с холма. - Эй! Ты куда собрался?! Я что – один буду за всей этой оравой смотреть?! – крикнул ему вслед Каспар, но Канзоне никак не отреагировал. Казалось, он вообще не замечает напарника. Меня пробрало нехорошее предчувствие. - Матис, куда мы идем? – спросил я. - Туда, где сможем поговорить без посторонних ушей, - отозвался он, сворачивая с тропинки и углубляясь в небольшой смешанный лес. Я решил ничего больше не спрашивать, догадываясь, что более внятного ответа вряд ли добьюсь. Спустя минут пять мы оказались возле маленького покосившегося домишки, затерянного среди деревьев – такого дряхлого, словно через мгновение он должен был развалиться. Прогнившие доски, покрытая мхом крыша. - Где мы? - Сторожка. Давно заброшенная. – юноша открыл покосившуюся дверь и зашел внутрь. Я последовал за ним. Внутри, как это ни странно, было сухо, только чуть-чуть пахло сыростью. Чувствуется, что дом строили на совесть. Обстановку составлял старый деревянный стол, стул и одинокая полка на голой стене. Видно было, что прежние хозяева забрали все, оставив только ненужное. Не успел я сказать ни слова, как почувствовал поцелуй в губы. Такой отчаянный и острый, что в груди невольно появилось не то волнение, не то тревога. Он снова взял меня за живое. - Подожди…- попытался остановить его я, ошеломленный таким быстрым выпадом. - Прости, прости меня… - шептал он, целуя меня в шею, - Я не должен был так говорить тогда, не должен…- его губы и тепло тела были все такими же манящими и жаркими, а сумбурные поцелуи как никогда страстными и искренними, лишающими рассудка. Обнимая и притягивая к себе, я жадно искал его наполненные огнем уста, и пил из них самое обжигающее и пьянящее зелье из существующих. – Ты так мне нужен, Валентин… Не покидай меня больше, прошу…- вороша пальцами в возбуждении мягкие кудри на затылке, я глубоко поцеловал его, прерывая этот поток мольб, вызывающих с каждым разом все большее наваждение и смятение моих чувств. Стащив с Матиса куртку, я через рубашку наконец смог ощутить его явственнее, - Я так скучал по тебе… – его тихий шепот пробегал по моей щеке нежным ветерком и лобзанием. - Я тоже, любовь моя. – словно два обезумевших зверя мы метались в объятиях друг друга. Такие отчаянные и интимные речи я слышал от Тео впервые. Никогда я не видел его настолько беззащитным и податливым, как сейчас. - Еще, еще…- шептал он, раз за разом лаская меня устами. Казалось, он не мог напиться мной, постоянно испытывая непреодолимую жажду любви. – Я люблю тебя… Возьми меня… будь моим… - не в силах оторваться от него, я кое-как обрел равновесие, прижав завладевшего всем моим существом юного искусителя к краю стола. Мой разум был одной большой ослепительной вспышкой, всполохами языков пламени и мутного тумана. И пьяное наслаждение, от которого хотелось кричать, что есть силы… Во мне проснулся безумный голодный зверь, который жаждал вырваться на волю, взорвать все вокруг. Кровь кипела в венах и было жарко, несмотря на холодное помещение. Развернув Матиса к себе спиной и не прекращая смаковать его горячую кожу и мягкие губы, я, путаясь в тесьме, развязал шнурок у ворота его рубашки, и после – потеряв терпение, яростно дернул, разрывая тонкий хлопок. Как же давно я не ощущал это тело – эту шелковистую спину, упругие ягодицы, которые хочется бесконечно гладить и сжимать, мышцы живота и груди, тонкие ключицы, округлые плечи... - Тео… - Я хочу тебя, Валентин…- повернув голову, он жадно и моляще прижимался губами к моим. Его голос – тихий и хрипловатый от страсти, завораживал, лишая меня последних сомнений. Маттиа судорожно вздохнул, невольно напрягаясь, когда я проник в него, и тут же с тихим стоном прижался теснее, так, что я получил возможность еще наслаждаться и его губами тоже, ощущать грудью, как по-кошачьи двигаются его лопатки под ароматной разгоряченной кожей. - Тише, не сорви голос, mio caro, - ласково накрывая полуоткрытые губы ладонью, выдохнул я ему на ухо, шутливо подкалывая. В ответ на это, Матис несильно укусил меня зубами за палец, вслед за чем уперся руками в стол, пытаясь удержать равновесие. О, это чувство полного слияния было неповторимо в своей остроте и силе! Прислушиваясь к его хриплым, полным наслаждения крикам, я уже не пытался сдержать его или себя, и, быть может, впервые дал себе полную свободу, без боязни каких-либо последствий своей неосторожности. Эта самоотдача совершенно лишила сил нас обоих, но после особенно яркого оргазма, заставляющего сокращаться в конвульсивной неге каждую мышцу, чувство глубочайшего удовлетворения было как никогда реальным. Не в силах двинуться, мы пролежали на том столе часа полтора, не меньше: Матис – на животе, прижавшись щекой к деревянной столешнице, я – приникнув губами к его виску, обняв сзади и согревая своим телом. Хотя мы и находились в помещении, но оно оставалось холодным, несмотря на плясавшее несколько минут назад адское пламя. - Как думаешь, я уже умер? – нарушил молчание Матис. - С чего ты взял? Что за странные вопросы? – немного сонно хмыкнул я, чуть приподняв голову, и поцеловал своего Дафниса в плечо, а после в шею. - Просто я чувствую счастье. – ответил Тео, - Никогда подобного не ощущал. - Хочешь сказать, что тебя ничто не тревожит и ты рад? – полушутливо-полунедоверчиво повел бровью я. - Да…- он перевернулся на спину и посмотрел на меня – чуть влажный после занятия любовью и безумно соблазнительный в своей наготе и разорванной рубашке. Как никогда близкий, милый Тео, – Я думал, что умру, когда узнал, что ты куда-то уехал, возможно, навсегда, - прошептал он, виновато глядя мне в глаза, - Если бы ты знал, как я жалел о том, что сказал тогда…во время ссоры, сгоряча. Я думал, что ты из-за этого… - Нет. – я поцеловал его в губы. Глупый, неужели он и вправду думает, что лишь из-за пары слов можно уйти и бросить все, что было выстроено на миллионах таких фраз и еще большем количестве дела? – В конце-концов, ты снова не соврал. Я ведь действительно безобразен. – я почувствовал, что улыбаюсь – быть может, немного безумно. Мне самому стало смешно от своих слов. - А вот теперь ты действительно порешь чушь…- проворчал Канзоне, рукой убирая в сторону волну рыжих волос и осторожно погладив ладонью правую сторону моего лица. – Они тебя не портят, а… словно завершают. Это тоже красота, но более сложная, чем твоя прошлая. Ее не каждый поймет. Ты очень красив, Валентин. Твои черты лица, твой запах, твои волосы…- он пропустил между пальцев мои янтарные пряди. - …незабываемы. Как падший ангел, объятый огнем…- Маттиа, с немного усталым выражением лица убрал руку, позволяя волосам вновь скрыть мои шрамы. – Поэтому не верь и не слушай никого, кто будет утверждать обратное. Даже меня. Я молча улыбнулся и, проведя пальцем по его нежной щеке в знак благодарности, сказал: - Зачем ты меня сюда затащил? У меня мы могли бы оставаться столько, сколько хотели бы. А так уже пора идти, иначе замерзнем совсем. - Знаю. Но мне так хотелось тебя поскорее обнять. До дома я бы не дотянул. – он улыбнулся и отвел взгляд, словно смутившись. Я засмеялся и взъерошил ему волосы. - Одевайся, а то простудишься, и пойдем ко мне. - Если я дойду, - хмыкнул он, осторожно слезая со стола, - В этот раз ты явно перестарался. - Ну прости, - отозвался я, застегивая брюки, отлавливая за подбородок Матиса и запечатлевая на его устах легкий поцелуй. – Ты сам захотел меня, mio caro. ________________ Пожалуй, тот день был одним из самых счастливых дней моей ссылки. Его остаток мы провели в постели. Скажу, что нет зрелища более завораживающего, чем влюбленные глаза. Все те минуты, что я провел в объятиях Матиса, глядя ему в лицо, целуя бархатные ресницы и щеки, я мысленно сетовал, что не смог раньше добиться его сердца. Ведь - будучи доверчивым и страстным, испытывающим любовь, он становился в сотни раз пленительнее и прекраснее, чем когда-либо. Но сколько времени потеряно, и лишь только сейчас мне довелось испытать на себе это. Маттиа…воплощенный Лютнист, играющий песню любви, которую вряд ли вспомнит кто-нибудь спустя века… Обнаженный Лютнист с порванной струной где-то глубоко внутри, в моих руках; с улыбкой Эрато́[2], заставляющей сердце биться так часто, что кажется, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. В тот день он был таким, каким я его никогда не видел, и мечтать не мог увидеть в подобном свете. - «Voi sapete ch’io vi amo…» («Вы знаете, что я люблю вас...» (ит.) [3]- его руки скользили по моему телу, снова и снова возбуждая огонь чувственного наслаждения в каждой клетке. Но меня не оставляло чувство, что это было в последний раз. Проблема появилась словно из ниоткуда. Спустя три дня, в один из наших совместных вечеров, Матис выглядел каким-то излишне задумчивым, едва ли не мрачным. Я бы даже сказал, расстроенным, выбитым из колеи. Да что, черт возьми, теперь-то произошло?! - Что случилось? – спросил я, вырывая его из апатии, - У тебя все в порядке? - Да, - ответил он с натянутой улыбкой. – День просто выдался тяжелый и не слишком удачный. - Я могу чем-нибудь помочь? – он поднял на меня глаза и покачал головой: - Извини, но нет. Да это и не стоит того. Я решил оставить расспросы. Если он скрывает, значит не хочет мне говорить. А я не привык принуждать. Особенно, если это не касается меня. Но, как спустя еще два дня я понял, это касалось и меня тоже, причем самым непосредственным образом. Возвращаясь с почты, я встретил Бьерна Ганна, который, по-видимому, направлялся туда же, откуда я недавно вышел. - Привет, Бьерн, - я протянул ему руку для приветствия, но художник, остановившись, проигнорировал ее, сверля меня каким-то странным, брезгливым взглядом, какого я никогда раньше не замечал за ним. - В чем дело? – я опустил руку, недоуменно глядя на него. – Что за взгляд? – и Бьерн – всегда такой добродушный и простоватый, ответил: - А ты, оказывается, тот еще ублюдок, приятель. - Что?..- на меня словно ушат с ледяной водой вылили. – Бьерн, ты одурел? Какая муха тебя укусила? - Это я-то одурел?! Нет, я конечно понимаю, что он хорош и задница у него крепкая, но…не думал, что ты окажешься одним из них!!! - Каких «них»?! О чем ты говоришь?! Ты пьян что ли?! - Да я даже в пьяном угаре не мог себе вообразить такое! - Какое «такое»?!! – не выдержав, рявкнул я. - Что все это время общался с таким извращенцем-растлителем, как ты!!! - Что за…- я, открывший было рот, осекся. Благо, дорога, на которой мы стояли, была пустынна и никто не слышал вопля, как мне казалось, спятившего художника. Постепенно до меня доходил смысл брошенных мне в лицо слов. - Откуда ты узнал? – прошептал я. Голос у меня внезапно пропал, а желудок скрутило в тугой ледяной жгут от страха. - Неважно, откуда я узнал. – отозвался Ганн, - Вся округа знает об этом. Что ты и этот мальчишка Канзоне обжимаетесь при каждом удобном случае. - Что??! - Что слышал. Как ты вообще мог так поступить?! Заниматься этим, с парнем… Да ты больной. - поморщившись и замотав головой, он было продолжил путь, но тут же остановился и сказал: - Мой совет тебе, как бывшему другу – вали отсюда по-хорошему. У нас таких дел не любят. Это тебе не Париж, где даже император топчет ногами природу, делает из людей моральных уродов. Несколько лет назад были такие, как ты. И то были малявки – тринадцать лет. Так их не пожалели - обоих за яйца к лошади привязали и тащили, пока те не откинулись. А уж тебя-то и подавно… Прощай. – и он, отвернувшись, зашагал по направлению к почте, оставив меня в полной растерянности и ужасе стоять на дороге. Как могло случиться, что сведения просочились за пределы моих с Матисом отношений?! Какая тварь все разболтала?!! И что теперь делать?! Я чувствовал, что меня медленно накрывает паника, но усилием воли приказал ей замолчать, и пытался придумать, что же теперь делать. Горевать поздно – все уже всем известно. Надо понять, как нужно поступить, что бы изменить ситуацию в лучшую сторону. Хотя бы немного. Хотя бы на время избавиться от чувства неопределенности. Следуя к поместью, я решил сначала найти Матиса, чтобы расспросить его подробнее. Мне еще с того вечера не давал покоя его мрачный вид. Неужели он все знал, но ничего мне не сказал?! Дерьмо! Вернувшись, я в ярости швырнул на стул шляпу и плащ. - Хозяин… - Ну что еще?!! - Вас ждет гость. - Какой еще гость?! - Он не в доме, месье. В конюшне. - Что? – я метнул на нее взгляд и экономка, опустила глаза, избегая встречи. Я понял, что и она тоже знает. - Ясно. Спасибо, Мария. – я вышел на задний двор, хлопнув входной дверью и ворвался в конюшню. Как и ожидалось, там был Матис. Но он не занимался Одетт как обычно, а просто сидел на ящике, согнув одну ногу в колене и положив на него подбородок. Взгляд был стеклянным и устремленным в никуда. Увидев меня, он слез с ящика. - Какого черта?! – я схватил его за ворот и рванул на себя, - Какого черта вся округа знает о нас?! Это ты разболтал?! - Спятил что ли?! Отпусти!!! – он отпихнул меня, - Я этого не делал. - А кто же тогда?! – он молчал, глядя на меня исподлобья. – Кто?!! - Каспар. – ответил Маттиа, и я осекся. Так этот сукин сын… - Зачем? – вместо очередных ругательств вырвалось у меня, - Откуда он узнал? - Он следил за нами тогда… когда я отвел тебя в сторожку…- выдавил Канзоне и зажмурился, словно ему было невыносимо больно. – Я послал его к черту, и он сказал, что расскажет всем об этом. - Ты его…что? - Не дал я ему себя трахнуть, неужели непонятно?!! – схватив жестяное ведро с пола, Матис швырнул его в противоположную стену с оглушительным грохотом. Я заметил, что на глазах у него выступили слезы ярости. – Никогда…будь он проклят, ушлепок чертов!!! Я молчал, пытаясь спешно переварить то, что сказал Матис и принять новое решение, найти новый выход из сложившейся ситуации. Но в голову от злости ничего не лезло. - Говоришь, он приставал к тебе? – негромко спросил я, внутреннее пребывая просто в бешенстве. Матис неохотно рассказал мне о том дне. Это случилось на следующий же день после моего возвращения. Придя в очередной раз на пастбище, Матис приступил к своим обязанностям – пригнал лошадей и, оставив их пастись, поднялся на холм, где под дубом обычно коротал время. В этот раз он взял с собой лютню. Погода выдалась довольно теплой и пальцы не мерзли. Примерно через полчаса пришел Каспар и уселся рядом. Увидев лютню, попросил сыграть. Но у Матиса почему-то мгновенно пропало желание музицировать и он отказался, сославшись на то, что у него замерзли пальцы. - «Пальцы, говоришь, замерзли?» - прищурился тот, и, взяв его за руку, начал разминать их. Матис попытался высвободить кисть. Как я понял, он вообще не любил чужих прикосновений, за исключением контакта с близкими ему людьми. Не успел он опомниться, как его руку уже стиснули мертвой хваткой, и с силой толкнув в солнечное сплетение, повалили на землю. На мгновение у него перебило дыхание, а после Маттиа понял, что с него пытаются стащить одежду, а чужой язык упорно раздвигает губы. Несмотря на то, что на вид был слабее него, Каспар оказался довольно сильным и Матис смог высвободиться только с третьего раза. Прежде чем он вырвался, насильник прошипел ему в ухо: - «Хватит ломаться, ты, деревенская шлюха!» Завязалась молчаливая потасовка, в ходе которой Каспару разбили скулу. - «У тебя есть выбор, приятель, и ты это знаешь…», - шипел он, пытаясь заломить противнику руки, - «Или я всем расскажу, как тебя пялил там - в заброшенном доме этот мужик!». - Может, зря я ему морду набил – теперь у нас огромные проблемы…- пробормотал Канзоне с горькой усмешкой. - Дурак! – рассвирепел я, - Если бы ты согласился на эти грязные условия, я убил бы тебя собственными руками! Ты не обязан жертвовать собой! - А какой толк сейчас от моей чистоты? Я втянул нас в такие неприятности… Этого я и боялся… Ты не знаешь, что это за люди, Валентин. Они убьют нас, неужели ты не понимаешь?! – он смотрел на меня с отчаянием, готовым перейти в тотальную безысходность. - Успокойся. Слышишь меня? Успокойся. – я взял его лицо в ладони и слегка встряхнул. – Ты остался чист перед самим собой. Хотя бы за это ты не будешь презирать себя. - Да. – ответил он. - Мы не допустим, чтобы что-то случилось. - Но…- попытался возразить тот. - Нет, ничего не случится. – оборвал его я, сжимая в пальцах смоляной шелк кудрей. - Ты слышишь меня, Маттиа? - Да. - Хорошо. – я поцеловал его в бровь, а после в губы. – Мы придумаем, что делать. ____________________ Но прошло два дня, а я по-прежнему не мог решить, как нам поступить. Оставаться в Дойч-Вестунгарне ни мне, ни Матису было нельзя категорически. И ситуация ухудшалась с каждым днем, что заставляло изрядно нервничать как меня, так и его. Особенно доставалось Канзоне. Его все в округе знали. Меня же мало кто успел…так сказать, исследовать на предмет характера, потому особенно не совались. Порой тявкнет из-за угла какой-нибудь наглец, не более. А вот Маттиа пару раз порывались избить, но каждый раз он умудрялся выкручиваться и скрывался, отделавшись лишь царапинами и небольшими синяками. Но я знал, что так не может продолжаться вечно. И черный день все-таки настал. В тот полуденный пасмурный час я сидел у себя в кабинете и читал пришедшее письмо от Сарона. Он сообщал, что в Париже наступило затишье, и – о боги, - мне на кладбище Пасси, в шестнадцатом округе, воздвигнули над могилой памятник! От этого у меня по щекам потекли слезы, и я смеялся, как безумный. Подумать только – иметь при жизни собственную могилу, да еще и памятник в придачу! С момента появления в моей жизни тебя, Лоран, я перестал понимать, что с ней происходит: сплю я или бодрствую, на самом ли деле испытываю все это или брежу. Всë вокруг сошло с ума. Или это спятил я? - не знаю... Внезапно, в холле послышались крики, а затем топот на ступеньках – кто-то спешно поднимался по лестнице на второй этаж. Спустя мгновение дверь кабинета распахнулась и в дверях я увидел до полусмерти запыхавшегося, незнакомого мне мальчонку-цыгана лет шести-семи, которого я сроду не видел, и маячившую за его спиной недовольную Марию, которая безуспешно пыталась выдворить незваного гостя из дома. - Помогите! Он…- и цыганенок что-то затараторил на незнакомом мне наречии. Как я догадался, это был язык синти. - Что он говорит? – спросил я у Марии. Она пожала плечами, показывая, что тоже не понимает. Мальчик же, видя, что его вопли не помогают, заметался, как пойманная птица, что-то в панике тараторя. - Погоди, сынок. Давай по порядку. – отлавливая малыша за рукав, спросил я: - Кто такой «он»? – тот же смотрел на меня огромными черными глазами, не понимая. Я повторил фразу на французском, немецком и итальянском. Но всё было безуспешно. Мальчик не понимал – слишком мал был, и, видимо, не успел еще выучить других языков, кроме своего родного. Тогда я в отчаянии перешел на язык жестов. - Что ты хочешь сказать? – он вновь что-то заговорил и я отрицательно замотал головой. – Короче, короче! – я подкрепил слова жестом. - М… Ма-атис…умер. – с усилием пролепетал он. Мое сердце рухнуло куда-то вниз. Казалось, от шока у меня на минуту даже отказали все органы чувств. Я ничего не видел и не слышал, даже отпустил маленького посыльного, которого до этого удерживал от стремительных передвижений по комнате. Когда ступор прошел, меня словно ужалило и я закричал, указывая на дверь: - Где он?! Пошли, быстро! – мальчишка пулей рванул вниз по лестнице. Я за ним. Мы выбрались за ворота и пересекли луг, а после и то место, где обычно пасли табуны. Сразу за холмом, отсекающим пастбище, располагался небольшой луг, следом за которым начиналась небольшая рощица. Вот на этом лугу я и увидел людей. Все столпились в одном месте и при взгляде туда грудь словно наливалась свинцом. Я себе никогда этого не прощу, никогда... Достигнув места скопления и протолкавшись внутрь круга, я обнаружил лежащего на земле Матиса, лицо которого было все залито кровью. Волосы слиплись и тоже были в крови и земле. Кто-то подложил ему под голову свернутую шаль. У меня все болело при одном взгляде на эту алую маску и безжизненно склоненную голову. Господи, как же я мог… почему так случилось?! Почему я не смог его уберечь?! Я прекрасно тебя понимал, Лоран. Я понял, что ты чувствовал в ту ночь, когда случился пожар. И это были поистине невыносимые муки. Чувствуя, что плачу, я опустился рядом с ним на колени и коснулся трясущейся рукой скользкой от крови и грязи щеки, а после взял его за руку – холодную и безвольную. Сквозь собственную боль, разрывающую меня изнутри, я мысленно звал его, умолял подать хоть какой-нибудь жизненный знак, открыть глаза, но шли минуты и ничего не менялось. Матис так и не двинулся. Холодный и мертвый. Но я не мог поверить… не мог заставить себя поверить, что он мертв! Может, поэтому в первые секунды я подумал, что мне почудилось биение пульса в венах его запястья? Но после, все же… - Жив…- прошептал я, не смея верить своему не то счастью, не то испугу. – Он жив!!! Люди засуетились, осторожно поднимая раненого на руки. Один из мужчин мне сказал, что его временно отнесут к ним на стоянку, где пуридаи, возможно, сможет помочь ему. Как я только сейчас заметил, вокруг были только цыгане. И ни одного местного австрийца. Я скривил губы. Как же, никто не станет помогать «деревенской шлюхе», не так ли? Более того, я был уверен, что это не просто несчастный случай. Матис слишком хороший наездник, чтобы вот так просто упасть с лошади на ровном месте. У меня не было никаких сомнений, что в этом кто-то замешан, и я узнаю, кто это. Но сперва нужно привести Тео в жизнеспособное состояние. Сейчас это самое главное. Резко выдохнув и с силой проведя ладонями по лицу, словно надеясь, что от этого камень на душе сделается легче, я направился в том направлении, куда ушли цыгане. Да, похоже, и Джанго, и старуха были правы: ты слишком свободен, чтобы быть счастливым, Матис. Слишком независим, чтобы быть любимым всеми. Как вольный ветер, как ледяной, но бурный Мистраль. Ты найдешь счастье либо в одиночестве, либо с такими же, как ты сам. Я же прошу тебя лишь об одном – живи. Когда я пришел на стоянку, Матиса уже занесли в один из шатров и приступили к оказанию помощи. Заглянув внутрь, я обнаружил, что там суетятся две женщины: сама пуридаи, которая, отдавая приказы на своем языке, что-то мешала в медном котелке, и девушка – то сидящая возле Матиса и собиравшая влажной тряпкой кровь с его лица, то кружащая по палатке, принося старухе в алой шали какие-то пучки, банки и склянки. Завидев меня, старуха плутовато прищурилась и протянула: - Ааа…явился-таки, странник. Никак, от глупости лечиться? - Может и так, мадам. – ответил я. – Если это в ваших силах. Старуха хмыкнула и сказала, дернув головой в сторону Матиса: - Вон она, твоя глупость – лежит, ногой двинуть не может. Говорила я тебе – бойся своих желаний, много бед они принесут и тебе, и другим. Не послушался ты меня, теперь расплачивайся. - Если бы я только знал, - тихо ответил я, опускаясь на колени возле бесчувственного Матиса, - Что именно это…и есть моя беда. Я не стал бы… - Стал бы, стал! – прикрикнула пуридаи, кроша какие-то сухие листья в кипящий отвар. – Ты не привык переступать через свои желания, странник. Они всегда были важнее всего для тебя – хоть отрицай, хоть не отрицай. Пока ты не научишься смирять себя, так и будешь страдать. - Ничего не могу с собой поделать, - проронил я, проводя кончиком пальца по щеке юноши. Согревшись в шатре, он вновь стал по-живому теплым, - Я люблю его. Пуридаи промолчала, возясь с лекарством. - Это верно, - наконец сказала она, - Да только не твой он. А того, кто далеко сейчас. Сюда приехал, а сердце свое там оставил. - Знаю. Я похож на того человека, поэтому он любит меня. – отозвался я, чувствуя, как внутри от этих слов все замерзает. – Я - замена. – старуха пристально посмотрела на меня, а после усмехнулась. Взгляд черных глаз немного смягчился: - Ну-ну, не казни себя. Ваша встреча была неизбежна. Она на твоей ладони высечена, странник. Глубоко высечена. Шрам от нее останется навсегда и урок будет усвоен. Но ты должен будешь сделать это. Если сейчас ты останешься с ним, быть его смерти, так и знай… - она перелила варево из котелка в стакан, подошла и опустилась рядом со мной на колени. – А теперь иди и погуляй. Не мешай мне. Я повиновался. Над Дойч-Вестунгарн уже сгущались сиреневатые сумерки, и я, поглощенный невеселыми мыслями, зашагал по дороге в направлении поместья Сарон. Когда я уже приближался к воротам, то обнаружил, что навстречу мне идет человек. Я не обратил бы на него внимания, если бы не знакомая до боли соломенная шляпа. До ненависти знакомая. Неожиданно даже для самого себя, я почувствовал, что на лице у меня появляется улыбка. Хотя, скорее даже не улыбка, а зверский оскал. Каспар останавливается, и, замечая ее, меняется в лице. Нагловато-недалекое выражение сменяется очевидным страхом. Испугался, щенок. И правильно, что испугался. Потому что спускать подобную подлость я не намерен. - Добрый вечер, Каспар, - продолжая улыбаться, дружелюбно поприветствовал я его. – Поздновато гуляешь. - Что тебе надо, урод? – процедил он, не расслабляясь ни на секунду. - «Ну и ну, а сам весь трясется», - подумал я со смесью отвращения и жалости. - Да вот, хотел спросить: каково это – унижать других за их же спиной? Бегать по дворам и как трусливая шавка растявкивать первое, что приходит в голову? - Что?!! – мгновенно вспыхнул тот, - Что ты сказал?! - А разве не так? – удивился я, не спеша подходя к нему, - Разве не ты, как старая сплетница, подглядывал в замочную скважину, а после разбалтывал всей округе секреты других? - Заткнись, иначе получишь! – прорычал Каспар, - Таких, как ты убивать надо! - Хорошо, тогда я убью тебя. – спокойно сказал я, и, схватив его за шиворот, швырнул на ближайший деревянный забор. Ударившись об доски, мальчишка зашипел от боли. - Ты – ублюдок!!! Какого черта!.. - Ты недоволен? Ты же сам хотел убивать таких, как я, таких, как Матис. Этим-то я и занимаюсь - убиваю нас. – сказал я, нависая над ним. – А еще, я убиваю труса, который, вместо того, чтобы достойно достичь своей цели, решил взять желаемое силой и грязными речами. – схватив за горло, я поднял его на ноги и пригвоздил пальцами к забору. – Как думаешь, мне поможет, если я сейчас вырежу этот гнилой язык? – я достал нож, давно забытый Матисом у меня и ребром с силой просунул между зубов скулящего от ужаса Каспара. Он замотал головой, дыша, как придушенный щенок. На глазах у него выступили слезы. – Ты прав. Это насилие. – продолжил я, - Ведь именно так ты пытался поступить с Матисом. Но мне непонятно одно…- я пристально смотрел в перепуганные серые глаза, и чувствовал, что выдержка мне изменяет: - Ведь ты сам захотел его, трус эдакий! Ты не можешь даже найти в себе сил и смелости признаться в собственных чувствах, так с чего ты взял, что сможешь погубить меня или его?! И кто дал тебе – склонного к тому же, право судить других?! Ты всего лишь человек! Не Господь Бог и даже не Дьявол! Просто зеленое яблоко, но уже гнилое внутри!!! – он смотрел на меня расширенными в панике глазами и я едва сдерживался, чтобы не избить его – безжалостно, до полусмерти. Чтобы он лежал точно также, как и Тео сейчас – обездвиженный и страдающий от мучительной боли. Я мог бы сделать это. Но чем мне бы или Матису это помогло? Разве это повернуло бы время вспять, или, может быть, изменило бы отношение Каспара и всех остальных людей к моей и Канзоне истории? Нет, ни в коем случае. Поэтому я вырвал нож из его рта, и, разжав руки, зашагал туда, куда и направлялся – к поместью. На душе было погано и тяжело. Я знал, что мой поступок мало что изменил, и потому разлука неизбежна. Пуридаи была права – я не умею и никогда не умел отказываться от своих желаний ради других. Этот эгоизм и был корнем зла всех моих несчастий. По возвращении в Париж я намерен похоронить его раз и навсегда. Могила уже есть. И даже памятник его былому величию. _______________ Когда я вернулся на стоянку, пуридаи уже успела закончить все свои процедуры и теперь Матис – чистый и расслабленный лежал под овечьей шкурой. К голове, ближе к макушке, был примотан компресс, пахнущий травами. Видимо, именно его и делала пуридаи в медном котелке. - Как он? – спросил я, не отрывая глаз от раненого. - Не бойся, странник - не умрет, но плоховат, - сказала старуха, попыхивая своей неизменной трубкой, - У него рана на голове – верно, лошадь копытом вдарила. И он не сможет ходить еще некоторое время из-за этого. Большего я сделать не могу, прости, червонный. - Я вызову лекаря. – сказал я. - Они не станут тебе помогать, - фыркнула цыганка, - Эти темные идиоты не в силах понять, что человеческое сердце может любить не только во имя размножения. Здешний лекарь не явится ни за какие посулы, можешь быть уверен. - Тогда я вызову его из Вены, - парировал я и посмотрел на спящего, - Ему необходима помощь. Одними травами тут не обойдешься. - Успокойся, золотой. Я смогу ему помочь. Но у нас тут холодновато по ночам, поэтому придется тебе взять его к себе, пока он не поправится. Он сейчас очень слаб и от малейшего сквозняка заболеет. - Разумеется, - ответил я и тут мне в голову пришла одна мысль, - А…где его дом? Где дом Матиса? - В часе ходьбы отсюда. – ответила пуридаи, - Но отправлять его туда бесполезно. Один он пропадет. - Один? А где его мать? – не понял я. - Отправилась на небеса к великой Луне уж пару недель как. – промолвила прорицательница, дымя трубкой и глядя куда-то вдаль, сквозь ночной воздух. - Что?.. – я в который уже раз лишился дара речи. Так вот почему Матис был таким мрачным. Мало того, что появился этот змеёныш Каспар и натворил бед, так еще и родной человек умер. Господи, какой же я глупец – уехал и оставил его одного! Совсем ничего не вижу! - А ты и не заметил, да? – хмыкнула старуха. - Конечно, я возьму его к себе! Я и не знал… Он даже не сказал ничего… - Гордец. Не любит жалости, - ответила цыганка. – Вот и молчал. Я не ответил. У меня не было ни сил, ни желания продолжать разговор. Я в очередной раз осознал, как слеп. И понял, что если Маттиа останется со мной и дальше, то в конечном итоге случится то, что едва не произошло сегодня. Нам нужно расстаться. Мне нужно его отпустить. Как же больно было это осознавать... И еще больнее понимать, что достанется он другому. Пускай даже так будет лучше для него, все равно - больно. Так думал я, неся завернутого в одеяло Маттиа в поместье Сарон. _____________ Пришел в себя он на второй день после происшествия. О том, что мальчик очнулся, мне сообщила Мария, которая готовила ему укрепляющий отвар по рецепту старой цыганки, и поила. Увидев меня, юноша чуть расширил умбровые глаза, но после снова сомкнул веки, чуть нахмурившись, словно от боли. - Тео…- я сел на кровать, возле него, - Как ты себя чувствуешь? - Нормально, только…ум…голова раскалывается…- он осторожно тронул рукой смоченный в отваре компресс и тихо зашипел от боли. – Как я здесь оказался? Я оглянулся на стоящую в дверях Марию и жестом приказал ей удалиться, а после снова повернулся к своему подопечному. - Тебя нашли цыгане Джанго Виттерштайна…- я замялся, не зная, стоит ли сейчас беспокоить Маттиа излишними расспросами о том дне. Но после все же решился задать вопрос: - Как это произошло? Ведь это же не случайность - я прав? – Маттиа немного помолчал, а после ответил: - Да, не случайность. - Кто? – проронил я. Канзоне снова слегка нахмурился: - Какие-то мужики. Я их не знаю. Но вот они, похоже… Гнались за мной через весь лес и орали, что пристрелят меня, как грязную скотину. У них были охотничьи ружья. Начали палить - Бенгх испугался и сбросил меня, видимо, немного потоптав… Я плохо помню, как все было…- он замолчал и закрыл глаза. Я понял, что он устал и потому задал последний вопрос: - Почему ты мне не сказал тогда, что остался один, что потерял мать? Я бы остался, и, может быть, смог бы чем-нибудь помочь. - Помочь? – Маттиа внезапно улыбнулся и я заметил, сколько горечи было в этой улыбке, - Ты смог бы вернуть мою мать из мертвых? - Нет, но… - растерялся я. - Вот и я о том же. Я не ребенок, Валентин. Давно уже не ребенок, несмотря на возраст…- он двинулся и снова поморщился, - …поэтому справлюсь сам. Не надо со мной нянчиться, как с пятилетним. В какой-то мере я даже рад, что мать обрела покой. Все свои годы не жила, а мучилась. Теперь хотя бы…- он не договорил и замолк и я понял, что он уснул. Похоже, я слишком утомил его своим любопытством. Поцеловав в тонкие веки спящего, я вышел, плотно прикрыв за собой дверь, а после направился в кабинет. Я знал, что мне делать. Но смогу ли я переступить через себя, или снова поддамся своей слабости и доведу до того, что Тео погибнет? Я закрыл глаза. Нет, ни в коем случае. Господи, какой же сложный и болезненный выбор! Открыв ящик, я достал из него плотный конверт. Даже не запечатан, но я ни за что в жизни не стал бы читать письмо, что лежит там. Не хочу знать его степень любви к Тео. Хватит с меня переживаний. Как только Матис придет в норму, я отдам ему это письмо и будь, что будет. _______________ Тянулось время и Канзоне быстро шел на поправку. Уже через семь дней он мог нормально передвигаться – без головокружений. Зажили синяки. А через две недели, с приходом февраля, и вовсе выздоровел. И вот, в одно прекрасное утро я решил исполнить свою задумку – отдать Тео письмо Микеланджело. Шел девятый час, когда я зашел в гостевую комнату, где сейчас проживал Матис и застал его полуодетым у окна. В одних штанах, он потягивался, сжимая в руке рубашку. Видимо, недавно проснулся. Пастух Дафнис, объятый мягким белым утренним светом – красивый, славный парень. - Доброе утро, - сказал я, закрывая дверь. Он вздрогнул от неожиданности, но после расслабился, узнав меня. - Доброе. – лицо юноши осветила улыбка, и он накинул рубашку. Мне стало как-то не по себе от осознания того, что я могу испортить ему настроение, вернув в болезненные для него воспоминания. - Иди сюда, Тео. Мне нужно с тобой поговорить. – я сел на разобранную постель и собирался уже достать конверт, но Матис, вместо того, чтобы сесть рядом и слушать, наклонился и приник к моим губам, мгновенно вогнав меня в ступор. Я не ожидал подобного поворота, потому замер, и, открыв рот, как-то рассеяно ответил на его поцелуй. - Есть одно дело…- снова начал я, когда он отстранился, но Канзоне не дал мне закончить: - Потом... – обхватив мое лицо ладонями и отрывисто, непозволительно сладко и нежно целуя, он сел сверху, стиснув мои бедра коленями. Стоит ли говорить, что этот человеческий прототип Бенгха мгновенно заставил меня забыть обо всех моих планах. Все, что я мог – это облокотиться спиной о стену и поддаться настойчивой страсти чернокудрого юнца, лакомясь его восхитительными губами и кожей через поцелуи, ощущая и оглаживая каждый сантиметр гладкой спины под тонким, словно мерцающим в утреннем свете хлопком, чувствуя, как тесно он прижимается ко мне бедрами и как возбуждена его плоть. Слегка пришел я в себя, когда почувствовал толчок в грудь и короткое, мягкое падение на подушки – высокие и упругие, приводящие в полулежачее состояние. - Тео…- предостерегающе сказал я, когда его пальцы забегали по пуговицам на моей сорочке – одну за другой высвобождая их из пройм. - Я хочу тебя. – шепчет он, обдавая теплым дыханием мое ухо и ластясь, как кот. Снова поцелуй, и вот уже горячие, словно нагретый бархат пальцы скользят по моей груди, слегка зарываясь в локон волос возле шеи, а после вновь возвращаясь под рубашку, раздразнивая прикосновениями соски и кожу возле них. Звякнула пряжка ремня. Шорох стаскиваемой одежды. Я почувствовал, как меня охватывает жар, когда Маттиа, проложив дорожку из кусающих поцелуев по животу, обхватил рукой мой член у основания, а после взял в рот его головку, водя по ней языком и заглатывая орган все больше. Наслаждение было столь велико, что я вжался затылком в подушку и запустил пальцы в густые смоляные локоны. Он ласкал и играл языком с моим фаллосом, заставляя меня, кусая губы, метаться то в беззвучной агонии, то в молчаливой неге. Проклятый факт того, что мы в доме не одни, лишал меня четверти всего удовольствия, но я был готов терпеть это, лишь бы мой милый, развратный любовник не останавливался. Почувствовав, что скоро кончу, я отвлек его от занятия, и рывком притянул к себе, стаскивая с него штаны и оставляя в одной расстегнутой рубашке. - Иди сюда, mio caro…- поглотив его влажный соблазнительный рот глубоким поцелуем, я вновь посадил юношу сверху и осторожно, стараясь не причинить боли, насадил на свой член. Тихо застонав, Маттиа вцепился перстами мне в плечи, запуская чуть отросшие ногти в кожу и поддаваясь толчкам, с каждой секундой все сильнее двигая бедрами и прерывисто дыша мне в рот. Такой страстный, такой горячий и обольстительный… почему же ты не мой. Кончая и смакуя свой и его пик удовольствия, прижимаясь к его полуоткрытым от наслаждения устам и видя совсем близко его затуманенный взгляд, ощущая себя в плену его разгоряченной плоти, я подумал, что никогда еще не испытывал такого экстаза от слияния с кем-либо. Быть может, особое, какое-то мазохистское наслаждение придавала разгоревшаяся внутри боль от осознания неизбежности окончания всего, что дарил мне этот парень: своей очаровательной ярости, с ума сводящей страсти, невообразимой любви и бархатной нежности. Желая отсрочить неприятный разговор еще хотя бы на пару минут, я крепко обнял его, целуя разморенные мягкие губы и смеженные ресницы, оглаживая ладонью слегка увлажнившуюся спину и аппетитные крепкие ягодицы. - Полежи так еще немного, любовь моя. – прошептал ему я, - Хочу насладиться тобой вдоволь. Ничего не отвечая, он с еле заметной, пронизанной райской негой улыбкой вяло теребил тонкими пальцами пряди моих волос. Боже, Тео, ну почему ты стал так дорог мне именно сейчас?! Тихо вздохнув, я еще раз поцеловал его в губы и приподнялся на подушках. - Ты говорил о каком-то деле…- начал Матис. - Да, - ответил я, - Я должен рассказать тебе о своей поездке. Ты должен знать, что я ездил в Италию. - Что?! – ошарашено проронил Маттиа, резко садясь на постели. – Куда?! - В Кремону, - ответил я, - И разыскал там Микеланджело. - Чт…- он смотрел на меня так испуганно, что я даже подумал, уж не натворил ли я чего-то непоправимого. – М-Микеле… - Да, - подтвердил я. – Он любит тебя и сильно беспокоится. Очень обрадовался, когда узнал, что ты жив. Уехав, ты не слал никаких вестей, и он боялся, что с тобой что-то случилось. Он передал тебе письмо. – я полез в карман брюк, достал оттуда порядком измятый конверт и отдал его Матису, который, поспешно развернув послание дрожащими руками, начал читать: «Здравствуй, мой дорогой Тео, Тот странный рыжеволосый человек, который принес мне радостную весть о тебе, сейчас сидит рядом и ждет, когда я окончу это письмо. Я просто в смятении и не знаю что сказать теперь. Столько лет прошло… Тео, почему ты ни разу не написал мне?! Почему оставил меня одного тогда?! С чего ты решил, что я возненавидел тебя и не хочу больше видеть?! Я места не мог себе найти после твоего исчезновения, искал тебя повсюду. Тео, ты мой единственный друг и брат, которого я любил и всегда буду любить. Я ни в чем тебя не виню. Не твоя вина, что весь мир тогда был против нас, с этим уже ничего не поделаешь. Возвращайся, Маттиа, возвращайся, если можешь! Ваш дом кто-то спалил вскоре после твоего и сеньоры Канзоне исчезновения, но это не проблема. Я и мои родители будем рады помочь тебе и твоей матушке устроиться, если ты не против. Я очень скучаю по тебе, Тео. Потеря тебя стала для меня страшнее потери собственных рук»… - внезапно голос Матиса задрожал и сорвался, и листок, выскользнув из обмякших пальцев, слетел на пол. - П-почему… почему все так случилось…- заикаясь, выдавил он. - Потому что мы эгоисты. Мы не умеем сдерживать себя и всегда переходим черту, которую переходить нельзя. – ответил я. – Вот чем похожи ты, я и твой отец. – Маттиа ничего не ответил: он просто тихо плакал, согнувшись и закрыв лицо ладонями. Его отчаяние я ощущал, как свое собственное. Это безысходное, наконец, понимание всего того, что непонятно, что мучило и ело тебя, как могильный червь все эти годы. И понимание наступившего конца одного из жизненных отрезков. - Ты должен вернуться туда, Тео, - сказал я, - Здесь ни тебе, ни мне уже нет места. Три дня назад, ночью, приходили люди с горящими поленьями и едва не подожгли дом. Ты же понимаешь, что это значит – нас не поймут и не простят. Мы должны уйти, пока не случилось беды. Я люблю тебя, и не хочу твоей смерти или даже твоих страданий…- я взял его за подбородок и большим пальцем стер соленую влагу со щеки. – Поэтому будет лучше, если ты забудешь обо всём и вернешься туда, где тебя любят и ждут. Тебя ждёт Микеланджело. Там твой настоящий дом, Тео. - Но, как же... я расстанусь с тобой? – хрипло прошептал он, меняясь в лице. – Я же люблю тебя, Валентин. Я не... смогу... Нет... Мне даже плохо стало от этих слов. Всё равно, что нож в грудь. Ну почему, почему мы начинаем любить тогда, когда надо ненавидеть?! - Так надо. – прохрипел я, дотрагиваясь ладонью до его щеки и чувствуя, как слезы сжимают горло. – Со мной ты умрешь, Маттиа. Я не хочу этого. Микеланджело не хочет этого. Думаю, ты тоже. Он молчал, сжав у лица мою ладонь в смуглых пальцах и глядя мне в глаза. Не смотри так! Не надо, пожалуйста! - Но... я не смогу!.. Я не выдержу… Когда ты уехал в прошлый раз, я думал, что умру! – воскликнул он, с болью глядя на меня, - А теперь ты гонишь меня?! Если нужно, я вытерплю, сколько хочешь дней, месяцев, лет, но... я не смогу расстаться с тобой навсегда! – он был так несчастен, устал и сломан, что я не мог больше на это смотреть. - Милый мой, хороший мой... Так надо, - шептал я ему, пытаясь нежностью хоть на йоту уменьшить свою и его боль, - Не забывай, что мир и жизнь изменчивы. Мы можем изменить их, даже поверив в то, чего нет. – обняв его и привычно зарывшись лицом в душистые волосы возле его уха, я с трудом дышал, до того тяжело было говорить ему всё это. – Ведь мы не умираем. Мы всего лишь расстаемся... Кто знает – может быть, не навсегда. Но мы расстанемся навечно, если кто-то из нас умрет. Тогда мы больше никогда не встретимся. И я так думал – поверь, когда увидел тебя на том лугу, окровавленного и безжизненного. Теперь ты понимаешь, что будет, если ты не уедешь? Мы можем потерять шанс когда-либо встретиться вновь. – Маттиа промолчал, видимо, осознавая мою горькую правоту, и я продолжил: - К тому же, тебе нужно встретиться с Микеланджело. Необходимо. Теперь ты знаешь, как он чувствовал себя, не зная ни о твоем местонахождении, ни жив ли ты. Вам нужно поговорить. И…ты всегда, и до сих пор так ищешь его в каждом, кто хоть отдаленно похож на него… Он нужен тебе, Тео. Я уверен: все, что было непонятным тебе до сегодняшнего дня, станет ясным, как только ты вернешься туда. - А что будет с тобой? – спросил он, отстраняясь, - Куда ты направишься? - Понятия не имею, - ответил я, - Может быть, вернусь в Париж, а может, остановлюсь в другом городе или стране. Не бойся – ты не потеряешь меня из виду. Я знаю теперь, где живет Микеланджело и напишу тебе. - Поклянись! – потребовал он, - Поклянись, что не забудешь обо мне, что будешь писать и мы встретимся снова! Обещай мне это! - Клянусь. – ответил я, возвращая его в свои объятия. _________________ На следующее утро, часов в шесть, к утопающему в зимней тьме особняку подъехал нанятый мной кэб. Я и Маттиа – сонные и уставшие, стояли в сумрачном холле особняка, тесно прижавшись друг к другу. Стискивая в кулаке его куртку на спине, я не мог поверить, что делаю это – что отправляю его так далеко от себя, что по собственной воле разрываю эти узы. В груди невыносимо болело и рвалось до такой степени, что уже не было слёз. Осталась только тоска и безмолвный, задавленный крик: "Я не хочу!!!". Наверное, также больно становится скрипке, у которой лопнули струны. Эта мелодия, которую ты подарил мне, была действительно прекрасна, Маттиа. Я обязательно запишу ее, чтобы не забыть. Я добровольно отпускаю тебя – Лютнист с улыбкой кисти Караваджо. Лучше я потеряю тебя на неопределенный срок, чем навсегда. Когда мы вышли за ворота, Матис, увидев кэб, как-то болезненно сжался. Я тронул его за плечо, призывая держать себя в руках. И тут я увидел кое-что, что привлекло мое внимание. - Матис…- позвал я, глядя в сторону ближайшего поворота. Маттиа, проследив направление моего взгляда, обернулся. Из-за забора выглядывали люди. Некоторые, словно призраки в темно-синей тьме, появлялись из лежащей в нескольких метрах от поместья рощицы. Бронза и сон – цыгане. Мерно позвякивая монетами на юбках, прикрыв горделиво веки, они не спеша приближались к нам. Я понял, что это люди Джанго Виттерштайна. Пришли попрощаться со своим братом. Бросив на меня взгляд, Маттиа направился к ним, прямо в протянутые к нему тонкие руки, унизанные кольцами и звенящими браслетами, в океан из шепота на непонятном языке. Женщины обнимали и целовали его, мужчины жали руки, и хлопали по плечам и спине. А после они скрылись, словно их и не было вовсе. Откуда они узнали, что именно сегодня и сейчас? Я посмотрел на одиноко стоящую на холме фигурку, которую возвращающийся Матис не мог уже заметить. После пуридаи скрылась. ______________________________ - И он уехал? – спросил Лоран. - Да, - ответил Валентин, - Хоть это было горьким и тяжелым поступком. По-другому мы не могли поступить. Мы не должны были рисковать. Старуха-цыганка никогда не ошибалась, и я не мог допустить, чтобы с Маттиа случилось что-то плохое. Я уехал из Дойч-Вестунгарна на следующий день. Поселился на первых порах в гостинице, откуда написал Сарону, сообщив, что не могу более оставаться в его доме. В ответ мне пришла утешительная весть, что я могу, если пожелаю, возвращаться в Париж, где наконец-то наступило затишье. Что я и сделал. Сейчас я снимаю неплохой дом в квартале Маре́, в третьем округе Парижа. После тихой австрийской провинции Париж мне показался совершенно безумным и сумбурным, но, пробыв здесь неделю, я привык. После чего решил попытаться найти тебя. Но дело в том, что я понятия не имел, где ты мог бы находиться. На месте своего прошлого дома я обнаружил лишь обугленные развалины, очень похожие на те, что я видел на месте дома Маттиа в Кремоне. Удивительно, как схожи друг с другом все сгоревшие дома. Позднее, проходя мимо кладбища Пасси, я решил зайти и взглянуть на так называемую «могилу» и памятник, установленные погибшему композитору и музыканту-виртуозу Валентину Вольтеру. Что самое удивительное, мне понравилось это место. Казалось бы, кому придется по нраву, когда его хоронят раньше времени. Но на меня этот памятник и холмик земли, покрытый сверху букетами цветов, действовали умиротворяюще. Здесь царит такая сильная атмосфера любви и горя, которую приносят с собой люди, приходящие сюда, что я не могу найти слов, чтобы выразить свое изумление. Я часто приходил сюда восстанавливать душевное равновесие, нарушенное неудачами в поисках, в творчестве. И вот, в один прекрасный день, я увидел тебя… - он посмотрел на Лорана, который, сидел на скамье рядом, намертво сцепив на коленях пальцы в «замок». – Повзрослевшего и чуть изменившегося. Но не настолько, что бы я не узнал тебя. – Валентин смотрел на него с такой любовью и теплотой, что сердце Мореля сжалось и он, не зная, что делать, просто опустил взгляд вниз. Как же он скучал по нему, засыхал, словно цветок без дождя, как проклинал небеса за разлуку, но теперь, когда встреча наконец произошла, юноша просто не знал, как ему быть. Единственное, чего он сейчас хотел – это обнять того, кем всегда восхищался и кого любил. - Я тоже узнал вас, маэстро. – прошептал Лоран, протягивая к нему руки. [1]Дафнис — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, сын Гермеса и местной нимфы (или возлюбленный Гермеса), либо сын Аполлона, любимец богов и в особенности муз. Он пас свои стада на склонах Этны и в других местах Сицилии, забавляясь игрой на сиринксе и пением им изобретенных буколических песен. [2]Эрато́ — муза любовной поэзии. Согласно Диодору, получила имя от умения обученных становиться желанными для страсти и любви. [3]«Вы знаете, что я люблю вас» (ит.). Фраза соответствует названию романса, который играет лютнист на картине Караваджо.