Скрипка для дьявола

– Парис??! – совершенно растерявшись, Лоран не мог поверить, что этот добропорядочный месье мог так поступить с ним. Почему наставник не сказал ему, что его нашли? Зачем нужно было совершать такие подлые вещи?! - Зачем вы это сделали? Что вы хотели услышать и почему не спросили у меня?.. – выдавил он. – О чем ты говоришь, сын мой? Я не понимаю… – светловолосый англичанин с неподдельным недоумением смотрел на него. В глазах была мольба прояснить недоразумение. Господи боже, это Парис, ошибки быть не может! Зачем он пытается обмануть его?! – Почему сразу не сказали, что это вы?! А я… рассказал вам всё… как священнику… – Морель едва сдерживался, чтобы не заплакать от стыда. Как же он ненавидел свою раздробленную душу, из-за которой даже в руках себя держать по-мужски не может! – Прошу, не кричи – ты же в доме Божьем. Ты, верно, меня с кем-то путаешь…– начал священник, пытаясь его успокоить, но Лоран отчаянно замотал головой: – Парис, вы за сумасшедшего меня держите что ли?! Думаете, я не узнал вас в этой одежде?! – француз был просто в ярости, но в большей мере от того, что не понимал, зачем наставнику понадобилось разыгрывать весь этот спектакль с переодеванием. Да ещё и в сутану! Это было… просто глупо! Абсурд! – Парис?.. – позвал Лоран, так и не дождавшись ответа. Лицо британца внезапно вытянулось в изумлении, словно Морель дал ему пощёчину. Нет, это какой-то бред. Явно было что-то не так. «Это не… не Парис…» – юноша напряжённо всматривался в лицо служителя церкви. Те же золотые волосы, той же структуры и густоты. Даже длины той… или… чуть короче? Абсолютно идентичные черты лица, но вот мимика и выражение… это не Парис! – Что здесь происходит? – внезапно раздался строгий, но спокойный голос. Повернув голову, Лоран увидел направляющегося к ним Карла. Брови святого отца были чуть нахмурены, выдавая неудовольствие. – Кто позволил вам поднимать такой шум в церкви? – Карл… Прошу прощения, брат Карл. Мальчик перепутал меня с кем-то из своих знакомых и ужасно расстроился. Мы уже уладили это недоразумение. – Вот как, – коротко промолвил Карл и перевёл на Мореля взгляд, обычно мягкий, но приобретший стальной оттенок в эту минуту строгости. – Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, но если будешь шуметь, тебе придётся уйти. – Я понял, падре, – покорно опустив голову, ответил Лоран. Тот коротко кивнул и удалился к новоприбывшим прихожанам. – Пойдём лучше в сад, – сказал светловолосый, нервно перебирая в тонких пальцах агатовый розарий. В том, что они нежны как у Париса, он не сомневался. О, боги, какие знакомые руки! До каждой линии, до последнего изгиба знакомые! Быть может, это поразительное совпадение… или… это брат Париса?! Насколько Лоран знал, Линтон был родом из Лондона, но вот Парис никогда не рассказывал о своей семье. Вполне возможно, что это его близнец! Вот так встреча! – Святой отец, позвольте спросить… – нерешительно начал Лоран, в душе уже стыдясь своей вспышки возле исповедальни. – О чём, сын мой? – с непоколебимым спокойствием отозвался священник, неторопливо ступая по мягкой влажной траве по направлению к тому самому терновнику, в котором Лоран себя и обнаружил всего каких-то полтора часа назад. – Вам знаком человек по имени Парис Линтон? – Да... похоже на то, – остановившись, слегка вздохнул тот, – Я догадываюсь, что вы говорите о моём брате, хотя Линтон – это фамилия нашей матери. По отцу мы – Роззерфилд. – Вот оно что… – пробормотал Лоран. – Неожиданно. Я и не подозревал, что у месье Париса есть брат. Как вас зовут? – Моё имя Габриэль. Габриэль Роззерфилд. Прошу тебя, расскажи мне о Парисе: как он поживает и пребывает ли сейчас в добром здравии? Я давно не виделся с ним и уже думал, что потерял из виду вовсе. – Сейчас он премьер и проживает во Флоренции вместе со мной, моим наставником и месье Дегри, который держит частную балетную школу, – ответил Лоран, размеренно прогуливаясь вместе со священником по саду, вернее, по тому, что должно было стать им в ближайший месяц: несмотря на довольно тёплую погоду, деревья пока не стремились выпускать наружу нежные почки, а свежая трава не восставала из земли зелёными стрелами для радости глаз. Пожалуй, единственным бодрствующим цветком в этом сонном царстве был Габриэль, чьи похожие на лилии руки продолжали терзать розарий, а на лице помимо безмятежности – так свойственной служителям Бога – застыло выражение какого-то непостижимого, едва заметного страдания. Мореля не оставляло ощущение, что тот натянут, как тетива. Юноше даже захотелось коснуться его, дабы удостовериться в своей догадке. Но он, конечно же, не стал этого делать. – Насчёт здоровья я не могу ничего сказать точно, но он редко когда отменял занятия, – заключил Лоран, внимательно следя то за руками, то за лицом Габриэля. – Что с вами, месье? – А… о чём ты? – Роззерфилд вопросительно посмотрел на француза. – Мне показалось, что вы чем-то взволнованы, – ответил Лоран, глядя, как он, скрыв аквамариновые глаза за ресницами, опустил взгляд в землю. – Нет, тебе… показалось, сын мой. Нельзя лжецу иметь такие честные руки. – Благодарю вас за исповедь, отче, – сказал Морель, сглаживая неудобный момент, - Я боялся, что ни один священник не захочет простить мне мои ужасные проступки. – Но, почему ты их свершал? Я до сих пор не могу поверить, что ты – такой красивый юноша, с таким невинным взглядом, – сделал всё это, – в глазах Роззерфилда угадывалось такое искреннее непонимание, что Лоран не удержался от тяжёлого вздоха, преодолевая секундное стеснение в груди. – Не всегда мы делаем то, что хотим. В одних случаях эти поступки совершал мой дьявол, а в других – я сам, под влиянием обстоятельств или силы. Но после мне каждый раз было ужасно больно от осознания того, что я натворил – вольно или невольно. Я проклят, отец мой, именно поэтому убиваю, внутренне даже не прикасаясь руками к жертве и её крови. Не хочу этого делать, но делаю. Я могу кого угодно обмануть своим лицом, но только не себя. – Я понял... – сказал Габриэль, и, остановившись, задумался на минуту; после чего промолвил, глядя Лорану в глаза: – Я хотел бы тебя кое о чём попросить. – О чём, святой отец? – спросил Морель. – Не говори Парису о том, что встретил меня. – Но почему? – не понял француз, но дальнейшие расспросы пресёк знакомый и полный тревоги голос. – Наконец-то! Что ты тут делаешь?! – Андре, запыхавшийся и уставший от явно продолжительных поисков, схватил Лорана за плечи и слегка встряхнул, требовательно глядя ему в лицо. Встревоженный и уже постепенно унимающийся в облегчении от найденной пропажи. Карл, который, по всей видимости, послужил ему проводником, скромно стоял за плечом Романо, переводя взгляд своих безмятежных глаз с юноши на Габриэля. Само спокойствие и самообладание – настолько бесстрастных людей Лорану ещё не приходилось встречать. – А вы… – начал Андре, и, подняв взгляд на лицо Габриэля, осёкся. – Познакомься, Андре – это отец Габриэль, – поспешил представить человека Лоран. – Он и отец Карл помогли мне прийти в себя. – Габ?.. – начал Романо, но юноша, схватив его за руку, быстро потянул к распахнутым кованым воротам. – До встречи! Спасибо за помощь! – крикнул он. – Куда ты меня тащишь?! Это невежливо – вот так уходить! – возмущался украдкой Андре, то и дело оглядываясь на смотрящих им вслед пасторов. - Что на тебя нашло?! – он уже не понимал, что происходит. – После объясню, – прошипел Лоран, не сбавляя шага. – Это не моя тайна. – Тайна? ___________________ Всю дорогу, пока они добирались до поместья, стояла тишина. Лоран молчал как могила, сколько бы Андре ни пытался уговорить его рассказать, в чём дело. И в конце концов Романо оставил эту затею. Потому что в принципе сам всё прекрасно понял – ведь тот священник в церкви Святой Маргариты был абсолютной копией Париса. Иначе говоря – братом-близнецом. Но вот почему Лоран так странно себя ведёт, словно ему государственную тайну доверили? Стукнув дверным молотком, Андре дождался, пока горничная откроет, а после вместе со своим подопечным вошёл в дом. Наставники находились в гостиной, перед горящим камином. Эйдн, как обычно, сидел в кресле с книгой на коленях, закинув ногу на ногу, а Парис – явно взволнованный – ходил туда-сюда по комнате. – Успокойся наконец. От твоих тревожных флюидов я одну страницу читаю уже полчаса, – негромко сказал Эйдн, переворачивая вышеупомянутый лист. – Сейчас уже девятый час, а Лоран пропал неизвестно куда, – отозвался Парис. Несмотря на сдержанный тон, в голосе проскальзывали нотки беспокойства. – По-моему, Андре даже так не волнуется за него, как ты, – хмыкнул Эйдн, – Конкуренция, а? – Помолчи! – прошипел Линтон, – Какой же ты несносный. – Зато реально смотрю на вещи, – ухмыльнулся тот, плутовато сощурив чётко очерченные ресницами, словно у египетского фараона, глаза. Когда мне, наконец, надоело прислушиваться к их разговору, я подтолкнул тоже замешкавшегося Лорана в спину и ступил в гостиную, мгновенно прерывая беседу своих учителей. Однако, вопреки всем ожиданиям, Парис проявил более чем умеренную эмоциональность по поводу возвращения пропавшего сожителя: – Слава богу, вы нашли его, – он подошел к Морелю и – наверное, впервые за всё время – прикоснулся к нему, взяв за плечи: – Как вы себя чувствуете, дорогой друг? Где вы пропадали? – Я хорошо себя чувствую, благодарю. А был я… – юноша замялся. Он не помнил названия той церкви. – Я нашёл его в Сент-Маргарет, – сказал Андре, видя, что протеже затрудняется ответить. – Он был с приходскими священниками - преподобным Карлом и вашим брато … – Андре! – яростно округлив глаза, воскликнул Лоран, но было поздно – Парис уже понял. – Моим братом? Что зна… Ты видел Габриэля?! – он впился в глаза Морелю требовательным, вопросительным взглядом. – Да, – ответил Лоран, укоризненно косясь на своего наставника. – Он приходской священник в той церкви. – Габриэль? Священник? – удивлённо, даже с некоторым недоверием снова переспросил Линтон. – Не может быть… – Тут из кресла раздался смех. Эйдн захлопнул книгу и бросил её на стоящий неподалёку диван. – Габриэль? Священник? – продолжая посмеиваться, он покачал головой, словно говоря: «Куда катится мир». – Похоже, он не сильно поумнел за восемь лет. – Дегри! – неожиданно свирепо рыкнул Парис и снова повернулся к ученикам: – Спасибо, что сказали мне об этом. Я непременно должен увидеться с ним, – он отвернулся и прошествовал обратно к камину. - Подумать только – Габриэль, в Вестминстере! Никогда не думал, что он окажется здесь! – Почему же? – с иронией в голосе осведомился Эйдн, подпирая черноволосую голову рукой. – Потому что считал, что он будет жить в унаследованном после смерти отца доме. – С вашего позволения, мы пойдём, – с присущей ему скромностью, сказал Андре, в глазах у которого, как и у Лорана, отражалось по крошечному каминному огоньку. Сейчас они были как никогда похожи – оба с рассыпанными по шее и плечам изысканными кудрями и по-ангельски полуопущенными усталыми веками, только разного возраста. И впрямь как братья. – Да, разумеется. Я рад, что всё хорошо закончилось, – ответил Парис. Те кивнули и удалились. – Я думал, что после того ужасного случая с похищением и бесконечной бумажной канители с наследством, он, наконец, успокоился и стал счастлив, – продолжил англичанин, опускаясь на диван напротив Эйдна. Переплетя пальцы, он сверлил их взглядом, и итальянец подумал, что когда дело доходит до Габриэля, Парис становится совершенно беспомощным. – Думал… Значит, ты плохо знаешь своего брата, – глядя на огонь, отозвался Дегри. Тьму непроглядно-агатовых глаз не могло разогнать даже пламя, лишь отражаясь там, как на поверхности чёрного зеркала. – То есть? – возмутился Парис. – Хотите сказать, что я не прав? – Именно, mon cher, именно. – Почему вы так уверены в этом? – Я ни в чём не уверен, я уже говорил тебе. Уверен я лишь в том, что мне достоверно известно, а именно, что Габриэлю не нужны деньги и то ничтожное наследство графа, и никогда не было нужно. Он сам сказал мне об этом. – Когда?? – Парис был в недоумении. И когда только этот лукавый успел выведать у его брата что-либо?! – О, давно, друг мой, – непринужденно улыбнулся Эйдн. - Ещё восемь лет назад. – Подумать только… – прошептал Линтон. – Пускай так, но за эти годы могло многое измениться. Ты сам говорил мне об этом. – Я и не спорю. Наверняка знать никогда нельзя. Но существуют люди, которых время если и меняет, то незначительно. Да, они могут стать умнее, да, они могут приобрести жизненный опыт, но по сути останутся всё теми же. И Габриэль – один из них. – И что ты предлагаешь мне делать? – вздохнув, спросил Парис. – Не видеться с ним? – О нет, совсем наоборот, – ответил Эйдн. – Ты должен пойти к нему – расставить все точки над «i». Ты думал, что проблема была решена уже давно, но нет. Она до сих пор висит мёртвым грузом над тобой и твоим братом. В особенности над ним. Иначе бы он не избегал встреч с тобой и не наказывал Лорану молчать о том, что он здесь. – Но… – Да, Парис. Вы должны встретиться и поговорить, – премьер протянул руку и накрыл ладонью пальцы Париса. – Уверен, ему есть о чём рассказать тебе. _________________ – Лоран, ты не видел мою рубашку? – спросил Андре, осматривая полки в платяном шкафу. Лоран молчал. Они находились в комнате Романо и готовились ко сну. Возможно, было рановато – всего лишь десять вечера, но сегодняшний день выдался крайне насыщенным событиями и эмоциями, и потому Лоран ощущал себя совершенно вымотанным и донельзя уставшим. Однако, несмотря на это его обуревало странное волнение. Было ли это следствием пережитого страха и удивления, связанного с обрядом экзорцизма и встречи с Габриэлем, или лишь злостью по отношению к наставнику, которая колола его как тонкая игла, но Морелю было неспокойно. Можно было бы взять сейчас скрипку и превратить это лёгкое возбуждение в музыку, но ему было лень. Юноша стоял напротив окна, бездумно оглядывая мрачный, но не лишённый почти готической красоты уличный пейзаж, продолжая молчать и игнорировать Романо. – Лоран? – так и не дождавшись ответа, Андре подошёл к нему. - Что случилось? – Ничего. Зачем ты сказал Парису о брате?! – раздражённо спросил Лоран. – Кто тебя просил? – Я случайно сказал. Как-то не подумал. Да и потом – что страшного в том, что Парис будет знать, где сейчас находится его близнец? Они же братья, – возразил тот. – Если Габриэль просил не говорить ничего, значит надо было сделать, как он сказал. Это совершенно не наше дело, раз он не хотел встречаться с братом, значит, у него были на то свои причины. – Откуда мне было знать, что он о чём-то тебя попросил? Ты даже не сказал мне ничего! – Я хотел сказать тебе, но ты сразу потащил меня в гостиную, – огрызнулся француз. – И почему ты никогда меня не слушаешь… – Ладно, прости, я сглупил – сказал не подумав. Больше не стану вмешиваться в это дело, – сказал Андре, которому уже порядком надоело препираться со своим протеже по совершенно идиотской – на его взгляд – причине. В ответ – тишина. Морель продолжал упрямо таращить синие глаза куда-то в неопределённую даль за стеклом, плотно переплетя руки на груди, покрытой атласным, карамельного цвета халатом. – Лоран? – позвал его Романо, осторожно обнимая рукой за узкую талию и привлекая спиной к себе. – Ты меня слышишь? – дуется, как дитя малое. – Лора-ан… – наклонившись, Андре лизнул кончиком языка нежную мочку уха. Если уж дразнить, то до конца. – Уйди, я зол на тебя, – пробурчал тот, дёрнув головой, и Андре едва подавил желание громко расхохотаться. Боже, какой он милый, когда злится, просто прелесть. Усмехаясь, итальянец провёл языком ещё раз, только уже по изгибу шеи. – Я же сказал!.. – резко повернувшись, начал Лоран, но договорить не сумел, оглушённый глубоким, чуть грубоватым поцелуем, чувствуя, как сильные пальцы крепко обхватывают его запястья, не давая пустить в ход кулаки. Сделав шаг назад, он уперся затылком в оконное стекло. От обнаженной кожи Андре исходило волнующее живое тепло, а лёгкий ветерок дыхания щекотал губы. «Чёрт возьми, он ещё и без рубашки», – с лёгкой досадой подумал Морель, будучи в полной растерянности – то ли сдаться и оттаять, то ли дальше прикидываться обиженным. Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо и загорелись щёки, выдавая смущение и беспомощность перед этим яростным напором. Оказывается, иногда покладистый Андре может быть порывистым. – Ты прелестен, любовь моя, – прошептал Романо, скользя губами по щеке своего протеже и чувствуя, как разжимаются кулаки в его пальцах, а вслед за этим по изящному, пленительному телу проходит еле заметная дрожь, выдавая желание его красноволосого Амати. – Ты что делаешь! Прекрати и оденься уже! – опомнившись, процедил Лоран сквозь зубы, пытаясь отпихнуть от себя любовника. Но Андре явно не собирался сдаваться: – А что – тебя смущает мой вид? – сграбастав хрупкого подростка в охапку, поинтересовался он. – Ещё как смущает… – проворчал Морель, прижатый щекой к плечу Андре и будучи даже не в силах пошевелиться – так крепко стиснул его Романо в объятиях. – Как барышня, ей-богу, – хмыкнул тот. – С чего это вдруг тебя на истерики пробило? Ты раньше никогда себя так не вёл. А после, подумав, добавил: – Без серьёзного повода. – Я не знаю, в чём дело, – тяжело вздохнул Лоран. – Я весь на нервах после нашего первого визита к преподобному Милтону. Я, конечно, не специалист, но… мне кажется, что он не тем путём идёт. Экзорцизмом мне не поможешь. – Но ведь демон пробудился после того, как тебя полоснули освящённым серебром по ладони, – возразил Романо ему в волосы. – Стало быть, твоя кожа – это защита демона от церковных реликвий. Если её повредить – начинаются приступы. – Нет. – Лоран попытался покачать головой, но в том положении, в каком он до сих пор находился, это было более чем проблематично. – Нет, нет… – Упрямец, – смирился тот. – Ладно, пускай дело в другом. Но мы не можем бросить это на полпути. Ты сам мне говорил, помнишь? – Да, – отозвался Морель, вдыхая душистый аромат тёплой кожи наставника. Он не был похож ни на один из существующих запахов и успокаивал, убаюкивал тревогу, гасил грусть. Лёгкий и насыщенный одновременно, словно отдалённое благоухание неведомого цветка. – Тогда ты должен понимать, что и я не позволю тебе сдаться, потому что быть разбитым - значит быть сломанным. – Я понимаю, Андре, и я благодарен тебе за это, – ответил Лоран, и, пригревшийся, втайне мечтал не отделяться от тёплого тела возлюбленного, чтобы дойти до кровати. Но усталость брала своё, заставляя поверить в произвольное падение на месте. – А сейчас... пойдём в постель. Я сегодня буду спать с тобой, хорошо? – Романо молча приник к его губам, поднимая своего Амати на руки. Спать вместе? Как будто могло быть по-другому. ___________________ – С тобой всё в порядке, mon ami? – спросил Эйдн, ставя чашку с недопитым кофе на блюдце. Звякнул фарфор о фарфор. Линтон вздрогнул. Стояло пасмурное утро середины марта, и погода отнюдь не улучшилась с момента их приезда в Лондон. Хотя удивляться подобному положению дел было бы странно, ведь это же Англия... Парис подумал о солнечной и тёплой Флоренции. Там сейчас, наверное, уже ходят в лёгких накидках. Однако, как бы ни манило его медовое тепло итальянского климата, лишь по возвращении сюда, в родной город туманов, он почувствовал себя по-настоящему собой – тем, кем он и должен быть. Всё же, как бы ты ни старался прижиться в других местах, тебя всё равно манит земля, по которой ты бегал, будучи ещё совсем ребёнком. – Да. – Он собирался сегодня увидеться с братом и потому волновался. Несмотря ни на что, Линтон до сих пор не мог привыкнуть к тому факту, что Габриэль – его родной брат и его близнец. Как если бы обезноженному много лет назад человеку показали отрезанные ноги и попытались уверить его в том, что они – его. – Ты сегодня на редкость презентабелен, как пай-мальчик перед воскресной мессой. Куда-то собрался так рано? – поинтересовался Дегри, откидываясь на обитую мягкой материей спинку стула. На больших старинных напольных часах было восемь утра и служанка, зевая украдкой, убирала ненужную после завтрака посуду со стола. – Я иду в Сент-Маргарет. Мне нужно увидеться с ним. – Тогда понятно, почему ты ел свою овсянку с таким видом, будто тебе туда сырую лягушку подложили, - хмыкнул премьер, беря у Эльзы с подноса свежий выпуск «Таймс». – Твой чудесный твидовый комплект и выражение лица просто неприлично несовместимы. – Зато ваше... соответствует всем нормам приличия, – покосившись на собеседника, отозвался Парис, тоном давая понять полную противоположность смысла своей реплики. Эйдн и впрямь совершенно не озаботился тем, чтобы одеться к завтраку подобающим образом: облачённый в тёмно-алый длинный халат из тончайшего мягкого бархата, закинув одну мускулистую ногу на другую, венецианец самым естественным образом демонстрировал полное пренебрежение всеми правилами дресс-кода и этикета. Даже волосы не завязал, и теперь они вороными блестящими волнами окаймляли одну сторону смуглого лица-маски. Другую половину Эйдн имел обыкновение заправлять за ухо. Не знай Линтон его, то возмутился бы подобному поведению. Но Дегри лишь был в своем репертуаре, а именно – золотоволосый готов был поклясться – знал, что в столовой не будет никого в столь ранний час, кроме него – Париса, которого, в принципе, уже ничем не смутишь, учитывая то, чем они порой занимаются наедине. Однако, как бы Парис ни укорял своего гениального наставника, он не мог не признать (пусть и нехотя), что в таком неформальном амплуа Эйдн выглядит куда более соблазнительно, чем в наглухо застёгнутой сорочке и затянутом на длинной смуглой шее галстуком. Особенно эти рассыпанные по шее и плечам волосы и угадывающиеся под тканью мускулистые плечи и грудь. Несомненно, Эйдн – один из самых привлекательных мужчин, которых доводилось видеть Парису. Поняв, что чрезмерно возбудился, Линтон отвёл взгляд и смущённо кашлянул. Пора было уходить, его ещё ждут сегодня дела. Англичанин встал из-за стола и направился к выходу из столовой, но, проходя мимо премьера, был вынужден резко остановиться – Дегри, не отрывая взгляда от газеты, поймал его за руку. – Постой. Когда ты вернёшься? Я скажу Эльзе, чтобы приготовила тебе другую одежду – эта чрезмерно строга даже для такого рассадника пуританских зануд, как Англия. – Я и сам не знаю, – ответил Парис. – Примерно через два-три часа. - Эйдн наконец поднял глаза от напечатанных страниц и посмотрел на любовника: – Что ж, я учту. – Тонкие губы изогнулись в лёгкой улыбке и он выпустил руку. Настолько притягательный в своей изысканной прямоте, что Линтон не удержался и, обхватив ладонями голову итальянца, глубоко, почти яростно поцеловал в губы, ощущая обнявшую его за талию руку. Хотелось в ответ обвить его руками за шею и – как в ночные минуты уединения, полностью отдаться на растерзание этим властным, но нежным пальцам и губам. Однако, Парис, поняв, что если сделает это, то уже никуда не пойдёт – вздохнул и с огромным усилием отстранился от Эйдна, напоследок насыщаясь отрывистыми, короткими лобзаниями. Нужно было идти, к тому же в коридоре по направлению к столовой послышался отчётливый стук каблуков горничной, начавшей утреннюю уборку. ___________________ «Интересно, сильно ли он изменился за те годы, что мы провели в разлуке?» – думал Парис, сидя в кебе и оглядывая проносящиеся мимо окрестности. Пасмурные тяжёлые тучи сейчас не столько давили, сколько нагоняли сон, успокаивая поднявшееся в груди волнение. Он сам не понимал, почему так боялся встретиться со своим братом. Быть может, подсознательно всё ещё опасался, что каждая встреча должна обернуться чем-то непоправимым или неприятным? Или… он страшился, что Габриэль – уже не тот, каким запомнил его Парис в последний раз, что он снова станет непредсказуем в своих замыслах и действиях. Юноша опустил золотоволосую голову и вздохнул. Ответ был найден – он боялся именно неизвестности. Того, что снова не сможет узнать своего брата. Наконец, вдали показались белые стены и пики церкви Сент-Маргарет – обители останков Кэкстона и Рэли. Превосходное строение позднеготического типа, но британца сейчас мало занимали изыски архитектуры или искусные витражи. Когда кеб остановился, Линтон буквально вылетел наружу, желая как можно скорее оказаться на свежем воздухе и немного прийти в себя. Сделав два-три глубоких вздоха, он почувствовал себя гораздо лучше и решительно направился ко входу. «Хватит уже оттягивать. Он же твой брат, жалкий ты трус, родной брат!» – мысленно говорил себе Парис, бесшумно шагая по погружённому в тишину залу. Несколько прихожан, сидящих на скамьях, на несколько секунд обратили на него взгляд, а после снова вернулись к своим молитвенникам и мыслям. Некоторые переговаривались шёпотом, и от этого создавалось ощущение, что где-то далеко шумит на ветру листва деревьев. Окружённый горящими свечами алтарь был пуст. Время мессы уже прошло. Рядом с алтарём с одной стороны стояла статуя Святой Девы в натуральную величину, а с другой возвышался большой деревянный крест с распятым на нём Христом. Искусно вырезанное и выписанное красками лицо было таким одухотворённым, что внушало невольный трепет. Одно из воплощений истинной красоты, совершенной гармонии проявлений внутреннего и внешнего. Преклонив колени перед распятием, Парис прочитал про себя «Pater Noster» и, поставив свежую свечу к огненному облаку остальных, обозрел зал в поисках своего брата или других служителей обители, которые могли бы ему помочь. Наконец, он увидел выходящего из исповедальни старого священника с щетинистой бородой и молитвенником в жилистых, словно кора дерева, руках. Женщина в чёрной шляпке и платье встала на колени и он, благословив её, отпустил, а после обратил взгляд водянисто-зелёных глаз на подошедшего прихожанина. Пухлые старческие веки слегка приподнялись в немом изумлении при виде Париса, но после приобрели обычное своё выражение. – Могу чем-то помочь? – негромко проскрипел он. – Да, падре, – ответил Линтон. – Я ищу отца Габриэля. Вы не знаете, где он? – Ах, Габриэль… Да, он тут. Я так и понял, что вам нужен именно он. – Покачав головой, старик не спеша направился к двери, которая, вероятно, вела в задние помещения для священников. – Следуйте за мной, сэр, – он махнул рукой и Парис направился следом. Остановившись возле двери, он постучал в неё, и, приоткрыв, сказал: – Габриэль, к вам пришли. «Кто?» – услышал Парис и у него на мгновение перехватило дыхание. Этот голос он не мог не узнать. – Ваш брат. – «Чт… Я… я сейчас приду. Скажите ему». – Хорошо, – старец прикрыл дверь и повернулся к Линтону. – Он просил минуту подождать. – О, не страшно. – ответил британец. – С удовольствием, – священник кивнул и удалился. А Парис, облокотившись спиной о стену, стал ждать. Прошло минут пять, а Габриэля всё не было. «Куда он подевался?» – с лёгкой досадой подумал Парис, и, оглядевшись, подошёл к двери и слегка приоткрыл её. В комнате находились двое людей: его брат и другой священник, который, заправив русые волосы за ухо, что-то терпеливо объяснял ему, но так тихо, что Парис не слышал слов. Габриэль же, опустив голову, кивал. Вид у него был такой испуганный, словно он вот-вот заплачет. Его тело, облачённое в чёрную сутану, казалось ещё более хрупким, чем прежде, и было напряжено до такой степени, что Парису даже стало не по себе и он спросил себя – а не зря ли он пришел сюда? Быть может, действительно было бы лучше оставить всё как есть и больше не искать проблем себе и другим? Внезапно его сомнительные размышления прервала фраза: «Хватит. Не заставляй его ждать, иди, – незнакомый священник, взяв лицо светловолосого в ладони, коснулся губами его лба. – Я буду с тобой, я никогда не оставлю тебя». Габриэль, послушно приникнув к высокому человеку с каре, сомкнул собственные пальцы на розарии в молящем жесте, а после отстранился. – Спасибо, Карл, – раздались шаги и Парис, мгновенно отпрянув от двери, поспешно отошёл от неё на метр, глядя себе под ноги. То, что он сейчас видел… это нормально? Всего лишь проявление крайнего доверия, или… Уж он-то прекрасно знал, как это бывает. Англичанин вздрогнул, услышав тихий скрип петель. – Здравствуй, Парис. – Габриэль, помедлив, вышел из-за двери, глядя на брата совершенно прозрачным взглядом небесно-голубых глаз. С тех пор, как они виделись последний раз, он, несомненно, расцвел. Настолько воздушная красота, что католическая сутана из чёрного сукна казалась на нём необыкновенно тяжёлой, словно была единственным препятствием, мешающим ему оторваться от земли подобно бесплотному ангелу и взмыть в небеса. – Здравствуй, – отозвался Линтон, поворачиваясь к близнецу. – Давно не виделись. Честно говоря, для меня стало большой неожиданностью, узнать, что ты здесь – в Вестминстере. И подумать не мог… – Я тоже, – тихо ответил он, глядя на Париса исподлобья с какой-то невообразимой грустью. – Как ты узнал, что я здесь? – Мне сказал один из моих учеников. Не Лоран, – добавил он, предупреждая появление разочарования на лице брата. – Его друг случайно оговорился и я понял, что он говорит о тебе. – Вот как… – пробормотал Габриэль, опуская взгляд в пол. – Ты не рад меня видеть? – спросил Парис. – Если да, то я… – Нет-нет, что ты! – вскинулся Роззерфилд и, подойдя, взял его за руку и потянул в сторону выхода из церкви. – Пойдём наружу. Мне столько нужно сказать тебе… но здесь нельзя разговаривать. – Конечно, – они поспешно вышли на улицу, игнорируя заинтересованные взгляды прихожан. В небе сгущались тёмные тучи и начинал накрапывать мелкий дождь, больше похожий на мокрую пыль. – Я слушаю тебя, – сказал Парис, когда они спустились по мраморным ступеням на мягкую прошлогоднюю траву. – Я хочу знать обо всём, что упустил, пока был далеко. Я уважаю твой выбор, но хочу знать, почему ты избрал такой путь, – он посмотрел на сутану, струящуюся по телу его брата. – Вот так… внезапно. Ведь ты ещё так молод, Габриэль, ты не успел даже узнать всей прелести мирского существования, а быть священником, это… не принадлежать самому себе. Зачем? – Так было нужно, – с тихим вздохом, ответил тот. – Иначе бы я просто сошёл с ума. Вера помогла мне выжить и защититься от своих внутренних демонов. «Внутренних демонов», – подумал Парис, невольно вспомнив Лорана, а после возразил: – Но ведь можно верить и точно также бороться с демонами, не запирая себя в рясу священника. Ты понимаешь, чего лишаешь себя? – Габриэль остановился и Линтон повторил его действие. – Да, я сознаю это, – промолвил он. – Не знаю, как объяснить, но… мне сейчас нужно это. Мирские нравы ввергают меня в отчаяние, а в стенах церкви я нахожу покой. – Странно, но не похоже, чтобы ты был счастлив, Габриэль, – осторожно заметил Парис. – Счастливым может быть лишь тот, у кого легко на душе, – ответил Роззерфилд. – А на мне висит тяжёлая вина, которую я не знаю, как искупить. Есть человек, который помогает мне и старается облегчить этот груз, но даже его сил недостаточно, увы. – Этот человек – Карл? – не задумываясь, спросил Линтон и тут же осёкся. Габриэль же испуганно расширил глаза, по выражению лица брата видимо поняв, что тот знает. – Откуда тебе известно?! – Я случайно услышал ваш разговор, – признался Парис. - Не в моём праве осуждать тебя, но… тебе нужно быть осторожнее. Ты можешь сильно пострадать, если о вас кто-нибудь узнает. Ты же ко всему прочему ещё и священник... С духовенством шутки плохи. Габриэль молчал, отведя глаза в сторону и слегка покраснев не то от ярости, не то от смущения. Не зная, как высказать то, ради чего сюда пришёл, Парис судорожно подбирал в уме слова, пока, наконец, не произнёс: – Я хочу, чтобы ты знал, Габриэль: я ни в чем тебя не виню. Каждый человек волен выбирать то, что делает его счастливым, пускай и в малой мере. Если кто-то или что-то приносит тебе утешение и радость, то это – твоё, и это – частица того, из чего состоит твоя суть. Ты – есть то, что ты любишь, только и всего. – Твои речи, как всегда, приводят меня в смятение, дорогой брат, – мягко усмехнулся Габриэль, переступая через камень и медленно - явно по привычке, перебирая чётки. – Если каждый будет поступать так, как хочет, мир превратится в хаос, и ты не выживешь. Мнение большинства всегда одерживает верх. – Часто, – кивнул Парис. – Но не всегда. Это не так Габриэль – мир не может потерять упорядоченность, иначе он просто перестанет существовать. Он может лишь изменить свои методы восстановления этого порядка, только и всего. Пока есть мир, есть и мы. А вот человеческий разум и личность могут погибать из-за невозможности проявить себя и попросту комфортно существовать в обществе. Возможно, я прожил немного, но за эти годы понял одну вещь: чтобы быть счастливым, нужно быть честным с собой и принять себя таким, какой ты есть, изменяя в себе все, что не нравится тебе и только тебе, но не другим. Если всегда ориентироваться на мнение окружающих, то со временем ты станешь никем, и тебя просто отшвырнут с дороги, как изношенную тряпку. Природа построена на честности и её не обманешь. Если что и разрушает мир, так это ношение масок и самообман. – Ты, как всегда, критичен и далёк ото всех писаний, – улыбнулся Габриэль. – О нет, брат. Даже Иисус стоял на своём, вопреки всем мнениям, и стал святым. – Парис сощурил глаза от упавшего ему на лицо солнечного луча. «Все мы дети человеческие, и всем нам свойственен стыд. Но Бог изгнал людей, познавших его, из Эдема, потому что из-за него они перестали быть правдивы по отношению к своему Создателю…», - Габриэль вспомнил собственные слова и вздохнул. Похоже, Парис – его мирской брат Парис, всё же был прав. Или же… он сам, несмотря на сутану, до сих пор оставался самым настоящим человеком – мирянином, подверженным соблазнам человеческой плоти. _________________ Через некоторое время Линтону пришлось распрощаться с братом – Габриэля ждали прихожане и обязанности священника, учитывая, что было воскресенье. Как он пояснил, воскресенье – самое хлопотное время, потому что большинство людей именно в этот день приходит на исповедь и причастие. Направляясь к экипажу, Парис заметил у главного входа Карла: священник разговаривал с мальчишкой-курьером, который, высунув от усердия язык, перехватывал поудобнее целую охапку белых, как снег, лилий, передавая её получателю. – Падре, они подойдут для алтаря? – перекрикивая многозвучный гул улицы, спросил паренёк, которому на вид было не более двенадцати лет. – О, разумеется, Оливер. Ты, как всегда, выбрал самые длинные, – с улыбкой ответил Карл, вручая посыльному какую-то бумажку. – Вот, отдай это миссис Кастл и она тебя угостит своим фирменным пирогом. Мальчишка просиял: – Спасибо, сэр! – через секунду его уже и след простыл, а Карл, посмеиваясь, направился в церковь. – Преподобный Карл! – крикнул Парис. Священник остановился и вопросительно посмотрел на него, а после слегка переменился в лице. «Надо же, он так красив, – подумал Парис, – причём, не столько из-за черт лица, сколько из-за его мимики. И так заметно реагирует. Вероятно, это из-за нашей с Габриэлем схожести», – Линтон поспешно поднялся по ступенькам. – Не могли бы вы уделить мне пару минут? – Да, разумеется, – ответил тот. – Если не ошибаюсь, вы брат Габриэля? – Да, моё имя Парис, – представился юноша. – И что же вас интересует, мистер Роззерфилд? – Я хотел поговорить с вами о Габриэле. – О Габриэле? Со мной? – приподнял вверх тонкие брови Карл. – Именно. Я хотел бы попросить вас позаботиться о нём, – ответил Парис. Лёгкая улыбка изогнула тонкие губы священника. – А почему вы просите об этом меня, сэр? – Потому что Габриэль доверяет вам. Вы с ним друзья, верно? – уточнил он, и, видя, как неуловимо лицо служителя являет немое изумление, понял, что так и есть. – Вы хотите сказать – любовники? – вернув невозмутимое выражение, вдруг промолвил он, и настала уже очередь Париса впасть в ступор. – З-зачем вы говорите мне это?! – опешил Парис. – Не вижу необходимости искажать имена вещей, если того не требует нужда, – ответил Карл, разглядывая нежные чашечки лилий, а после вновь переводя на собеседника взгляд серо-голубых приветливых глаз. – Почему вы так решили?! – Потому что Габриэль вам доверяет. Я думаю, раз он рассказал вам обо всём, то мне нет необходимости скрывать от вас истинное положение дел, – во взоре Карла были смешаны такие простота и неумолимый разум одновременно, что Линтон просто растерялся, не зная, что теперь и думать об этом человеке. Но священник, похоже, не сильно нуждался в его выдавленных через силу словах, потому продолжил: – Я очень рад, что ваша встреча с Габриэлем прошла хорошо. Этот шаг дался ему нелегко. – То есть? – вопросительно вздёрнул бровь вверх Парис. Карл, замявшись, задумчиво облизал нижнюю губу, а после ответил: – Он до сих пор чувствует свою вину перед вами, поэтому не хотел, чтобы вы появлялись здесь. Но вы всё же пришли, и это прекрасно. Иначе бы он так и остался в том же состоянии, в каком был. – А в каком состоянии он был? – допытывался Парис. Этот священник в курсе причин и нюансов внутреннего разлада Габриэля. И Парис хотел знать их тоже. – В том, в котором притупляется чувство самосохранения. Проще говоря, он стремился наказать себя за совершённое когда-то. Он до сих пор не может простить себе, что предал вас. – Как?! Но ведь я тогда уже всё сказал ему! Что простил его и что не держу на него зла! – Линтон требовательно посмотрел на священника, словно бы тот обязан был знать ответ на этот вопрос. Карл вздохнул и с грустью посмотрел на лилии, которые, подставив нежные лепестки под лучи весеннего солнца, испускали сладкий, тревожный аромат: – Быть может, вы и простили его. Но, как бы это абсурдно и эгоистично ни звучало, гораздо важнее для человека – не прощение его обиженным, а прощение его самим собой. Ведь вы же не станете отрицать это, мистер Роззерфилд? – Нет, не стану, – согласился тот. – Вы правы, Карл. – Так вот – он не простил себя и, скорее всего, не знает, как это сделать. К этому подвести его сможете только вы… Я, пожалуй, пойду, – сказал тот. – Прошу вас, придите сюда ещё раз. Быть может, Габриэль решится поговорить с вами на эту тему при повторной встрече. Он очень ранимый человек и боится вновь совершить ошибку. – Да, разумеется, – ответил Парис скорее по инерции, чем намеренно. Он находился в подобии ступора и почему-то плохо соображал. – А за Габриэлем я, конечно же, присмотрю, – улыбнулся Карл. – Он – моё вино и мой хлеб, – с этими словами он удалился, оставив после себя сильный аромат распустившихся лилий. А Парис, всё ещё находясь в лёгком затмении, спустился по ступенькам обратно, захлопнул за собой дверцу кэба и только после этого с облегчением вздохнул. «Вино и хлеб, значит… – подумал он, снимая цилиндр и прислушиваясь к раздающемуся стуку лошадиных копыт. – Этот Карл – пугающий человек. Несмотря на свою улыбку и всепонимающий взгляд. Он благороден и добр – это видно сразу, но его упорство в отношении Габриэля поражает». Откинувшись на обтянутую кожей спинку сиденья, англичанин продолжил анализ той задачи, что теперь стояла перед ним: «Однако, теперь я спокоен за брата хотя бы в этом плане – он его сохранит, это точно. Нечто подобное я всегда замечал в Эйдне… Я должен понять, как мне помочь Габриэлю обрести душевное равновесие. Это мой долг. Он мой родственник – единственный, кто остался в живых из моей семьи, и я люблю его. Я не могу так просто отмахнуться от всего этого. Поэтому сделаю всё, что в моих силах». За застеклённым окошком кеба проносились прохожие, улицы и спящие под слегка прояснившимся небом сады Лондона. «Но, Габриэль… зачем ты до сих пор мучаешь себя и неужели ты настолько любишь меня, что готов лишиться всего ради одного прощения? Всего лишь прощения… Нет. Целого прощения. Я дам тебе его и попробую убедить, иначе эта вина тебя убьёт», – Парис смежил веки в надежде задремать, пока экипаж будет катить по гладким, раскатанным множеством колес камням мостовой. ___________________ – Ах, отец Карл, какие чудесные лилии, – прошептала дама в синем – одна из прихожанок Сент-Маргарет. Она посещала церковь по воскресеньям, и он не раз принимал у неё исповедь. Очень милая леди, которая порой вызывала у него не то снисходительную, не то сочувствующую улыбку – в одном своём грешке она так и не призналась ни разу – в том, что питает тайную страсть к священнику. – Согласен с вами, миледи. Это цветы к подножию Марии, – с обычной своей улыбкой, также едва слышно ответил Карл. – Скоро должны доставить розы для Спасителя. – Вы говорите о святых так, будто они и впрямь стоят возле алтаря круглые сутки, – улыбнулась она, тряхнув тёмными кудрями. – И не только возле алтаря, мисс Ричелтон. Они повсюду, и частица их творящего духа есть в каждом цветке. И в вас в том числе, – слегка поклонившись, Карл продолжил свой путь. На самом деле, он её прекрасно понимал. Знал, что это значит – желать, но иметь препятствие в виде обета целомудрия. В особенности, если ты – священник, а объект твоего желания – даже не женщина, а мужчина; причём мужчина, который дал точно такой же обет и ни за что его не нарушит не столько по причине того, что беззаветно предан своему долгу, но и просто потому, что его приводит в ярость одна лишь мысль об отношениях с себе подобным. «Через сколько препятствий пришлось мне пройти, прежде чем он признал меня, – подумал Карл, раскладывая лилии у ног Девы. – И сколько времени прошло с того момента, как я встретил его. Тогда я думал, что проще добиться взаимности у ангела, чем у этого человека. Впрочем… – мужчина усмехнулся, глядя на белые цветы, – …Я и сейчас так думаю». ___________________ Когда я начал этот путь, мне было всего девятнадцать. До этого я жил в маленьком городке Нортгемптоне, в семье из четырёх человек. Отец был приходским священником и я, закончив в восемнадцать лет школу святого Альфонса, решил пойти по его стопам. Мой родитель не возражал, но спросил – почему я избрал для себя именно этот путь? Честно говоря, я тогда не нашёлся, что ответить, лишь сказав, что хочу помогать людям и быть похожим на него. Отец же, покачав головой, промолвил: «Единственный, на кого надо равняться – это на себя самого или Бога. Для верующих идеал – Он. Для неверующих – они сами. Ни то, ни другое не является ошибкой. Если Бог существует – то даже равняясь на себя, на свою душу, мы равняемся на него, ибо наша душа – это частица его души». Уже тогда я понял, как мой отец отличается от остальных священников. Большинство из них, веря в Создателя, просто заучивали наизусть священные писания, даже не пытаясь понять их в полной мере. Мой же отец в одном высказывании, взятом со страниц Евангелия, видел множество разных вариантов толкования, порой даже таких, что становилось непонятно, чьи уста изрекли их когда-то – Бога или Дьявола. Многие служители его порицали за излишнюю въедливость, по их мнению больше присущую безбожнику-учёному, чем духовному лицу. Отец только фыркал и пропускал эти замечания мимо ушей. Я же всегда считал их попросту недалёкими. Среди прихожан нашего городка мой родитель снискал репутацию мудрого человека. Его уважали и шли к нему за советом. Порой мать даже жаловалась, что наш дом превратился в проходной двор для страждущих. Меня отец воспитывал в соответствии с высокими моральными нормами, но основной упор делал на гибкость характера. «Главная ошибка многих моралистов сейчас, – говорил он, – в том, что они, уяснив, что хорошо, а что плохо, представляют этот мирок в чёрно-белых тонах. Тех, кто по их мнению поступает плохо, они стремятся уничтожить, а тех, кто на их взгляд блаженен – превозносят. Но мир не разделён на чёткие тона и никогда не был таким. В нём никогда не было ничего определённого и абсолютного. Поэтому даже в святом найдется грязь, а в злодее – свет. Мир – как песочные часы. Зло может перетечь в добро, а добро – в зло. Никогда не суди о людях однозначно. Человек – слишком сложное существо, чтобы вешать на него ярлыки». С детства впитывая эти слова в себя как губка, я со временем понял, почему мой отец мог победить людей, шедших против него, заставить поверить в свою силу – куда более значительную, чем физическая – одним лишь взглядом. Он никогда не мыслил однозначно, не выстраивал границ своему разуму и всегда допускал любую возможность свершения чего-либо, неважно чего. Именно поэтому многие верили в безграничные возможности его души, разума и тела. Помнится, незадолго до своего ухода я спросил у него: «Скажи, как ты ещё не сошёл с ума? Мыслить обо всём и сразу и при этом оставаться в здравом уме и твёрдой памяти невозможно!» – на что он мне ответил с насмешливой улыбкой: «Если будешь и дальше придерживаться этого мнения, то со временем станешь, как те люди, которые каждый божий день стремятся доказать мне, что я – идиот, вместо того, чтобы заниматься саморазвитием. Ограниченный человек – тот, кто ставит границы своей мысли, неправда ли? Если будешь бояться мыслить в новом ключе, будешь бояться мнения других, то навсегда останешься в стойле. Страх – это сад зла, который человек сажает сам для себя». Думаю, лишним будет говорить, что тогда моё мировоззрение поменялось раз и навсегда. И вот, в день своего восемнадцатилетия я покинул родной дом и переехал в Блэкберн, близ Манчестера, чтобы поступить в католическую семинарию, располагавшуюся в этом городке. Это место сразу же пришлось мне по душе, поскольку напомнило мой любимый с детства Нортгемптон. По сути, я и забрался недалеко от отчего дома: учиться в родных краях – на английском языке – мне было удобнее, нежели в той же Вене или Италии. Но, тем не менее, я испытывал невольный трепет, ведь мне предстояло вскоре начать новую жизнь – поступить в главную семинарию Англии и делать первые существенные шаги к достижению своей цели – стать хорошим священником и, возможно, понять гораздо больше о сути этого мира, чем ранее. Но я колебался: правильно ли я поступаю, лишая себя возможности в будущем жениться и завести детей? Я знал многих людей, которые, повзрослев, начинали беспокоиться о появлении потомков. Ведь быть настоящим священником – значит посвятить Богу не только душу, но и тело. Даже мой отец, несмотря на свою любовь к теологии, предпочел любовь земную недосягаемой милости небес. Что если мой нынешний выбор – не более, чем юношеский романтизм, и после я горько пожалею об этом? Так, размышляя, я остановился в одной из скромных блэкбернских гостиниц, где продолжал готовиться к поступлению, усиленно изучая катехизис, историю Библии и церкви, а также основы латыни. Времени оставалось немного – чуть более полугода. Мои сомнения сохранялись, неумолимо усиливаясь с каждым днем, пока, в один из весенних майских вечеров я не встретил его. Эта весна не была похожа на весну, скорее на осень. В Блэкберне хлестал дождь. Ветер рвал низкое ланкаширское небо на куски. Синие просветы то и дело заволакивались грязной ватой облаков, однако, в тот день мне не хотелось возвращаться в уже порядком надоевшую гостиничную комнату и я, натянув на голову почти до самого подбородка капюшон непромокаемого плаща, бродил по залитым улицам, не обращая внимания на промокшие ноги и штанины брюк. Запах умытой листвы пьянил меня, а шум дождя убаюкивал все тревоги и сомнения. Через некоторое время я набрёл на одну из маленьких церквей, скорее даже часовен, которые то тут, то там встречались в этих местах. Толкнув тяжёлую дверь, я вошёл внутрь, на ходу стягивая с головы капюшон. Мои волосы были влажными от косых струй дождя. В лицо пахнуло ладаном и сладким ароматом расплавленного воска. Неспешно пройдя по центральному проходу между скамьями, я сел на одну из них в первых рядах, прямо перед алтарём, на котором стояло тяжёлое металлическое распятие, а чуть позади, в двух нишах, располагались вырезанные из дерева статуи Святой Девы и Спасителя. Маленькая, бедная часовня, но я ощущал истинное блаженство, находясь здесь среди непогоды и раскатов грома, доносившихся до моего слуха словно сквозь подушку. Читая про себя «Gloria Patri», я внезапно уловил ещё какой-то звук, и, прислушавшись получше, понял, что мне не показалось. Я был не один. Еле слышный шелест, словно шёпот, но вот его источник я определить никак не мог, сколько ни вертел головой. Под конец, потеряв терпение, я встал со скамьи и только тогда увидел человека, которому принадлежали звуки. Он стоял на коленях сбоку от алтаря, от меня его заслонял большой канделябр со множеством горящих свечей. Это был юноша примерно моих лет, может, чуть младше, англосаксонской внешности. Сцепив руки в молитвенном жесте, он тихо шептал что-то. Разобрать слова могли, пожалуй, только святые. В тёмном сюртуке он казался тонким, словно совсем юный мальчик, а золотые локоны до середины шеи в свете свечей словно сияли, делая его похожим на… «Ангел», – невольно подумал я, будучи не в силах оторвать от него глаз, от этого нежного профиля с золотыми трепетными ресницами. Даже звук его дыхания казался мне прекрасным. И я с отчаянием понял, что пропал. Мой разум молчал: меня почему-то не смутило и не ужаснуло, что этот незнакомец был мужчиной. Наоборот, я был уверен, что будь он женщиной, то не был бы уже так по-особенному прекрасен, как сейчас. Мне не терпелось заговорить с ним, узнать его имя и кто он такой. Сердце бешено стучало, было трудно дышать. Я буквально обезумел и сел обратно на скамью, с силой вжавшись в деревянную твердь спинки. Нужно подождать, когда он закончит свою молитву. Прерывать человека в такой момент было непозволительно. Наконец, он, прошептав: «Аминь», поднялся с колен, и, направившись к одной из скамей, взял с неё оставленный плащ и набросил на плечи, застегнув у горловины, а затем направился к выходу. Тут я заметил слабое серебристое мерцание на скамье. Молитвенник! Он забыл свой молитвенник! Похоже, небеса всё же дали мне шанс. Недолго думая, я вскочил, и, схватив его, побежал следом. Нагнал я незнакомца только у дверей часовни. – Сэр, подождите! – он остановился и я, замедлив шаг, подошёл к нему. Повернувшись, он посмотрел на меня, и я увидел его пронзительно-голубые глаза. «О боже, как красив! Он точно ангел», - пронеслась мысль и я, на секунду замявшись, сказал: – Вы забыли свой молитвенник. Ведь он ваш? – я протянул ему книжечку в серебристой матерчатой обложке. – О нет, снова… Благодарю вас, сэр. Вы очень внимательны, – поблагодарил он, беря молитвенник и пряча его в карман сюртука под плащом. – Всего вам доброго, – он повернулся, чтобы уйти. – Как вас зовут? – спросил я, моля небеса задержать его ещё хоть на минуту. – К чему вам знать моё имя? – он подозрительно сузил глаза и я слегка растерялся, не зная, что ответить. Сказать ему, что я неравнодушен к нему, было бы полнейшей глупостью, и я только и смог, что выговорить: – Просто подумал, что неплохо было бы познакомиться. Меня зовут Карл. Карл Уолтон, – я протянул ему руку. Немного поколебавшись, он пожал её: – Габриэль Роззерфилд. – Габриэль? Почти что Гавриил, - сказал я. - Тот, что принёс благую весть Марии. – Увлекаетесь теологией? – спросил он, как мне показалось – немного смущённо. – Да. Собираюсь поступать в Блэкбернскую семинарию, – ответил я и сам подивился тому, как легко сказал это, ведь до сего момента мучился сомнениями. – А вы местный? – Нет, – покачал головой Габриэль. – Я приезжал узнавать об обучении здесь. Думаю, куда пойти учиться. – Вот оно что… – пробормотал я. – Надеюсь, ваши поиски увенчались успехом. – Вполне возможно, – он едва слышно вздохнул и вновь поднял на меня глаза. – Что ж, было приятно познакомиться, мистер Уолтон. Прощайте, – он ещё раз пожал мне руку и я неохотно выпустил её. Габриэль явно не был рабочим простолюдином – руки оказались нежны как у аристократа. И ощущение этой кожи было таким приятным, что сама мысль о его безвозвратном исчезновении показалась мне невыносимой. Однако, мой названный ангел уже скрылся за стеной дождя и вечерних сумерек. А мне остались лишь воспоминания. Но с того вечера я твёрдо решил поступить в семинарию и больше уже не терзался изнуряющими мыслями. Единственное, о чём я сожалел – об исчезновении Габриэля. То наваждение момента, когда я его увидел, так и не прошло, порой являясь мне ночами в виде его образа, погружённого в молитву или смотрящего на меня глазами самого ясного неба. Я был благодарен этому чудному видению, которое, как хранящая десница направило мою смущённую сомнениями душу и указало путь, вернув ей былую уверенность. Время шло. Дождливая весна сменилась тёплым и сухим летом. Май сменился июнем, июлем, а затем и августом. Я сдал вступительные экзамены и в числе первых желающих стал студентом Блэкбернской семинарии. Это классическое старинное двухэтажное здание из коричневатого кирпича, окруженное зарослями высоких дубов и клёнов приводило меня в приятное волнение. Новые места всегда будоражили мои чувства, наполняли новой энергией и желанием действовать. В этом году студентов поступило немного – всего шестьдесят. Кто-то не прошёл по результатам экзаменов, кто-то просто передумал, но меня это даже радовало: будет легче узнать своё окружение и наладить контакты. – Это семинаристское общежитие, – сказал Александр Джоэл – светловолосый старшекурсник с чуть надменным выражением лица, комендант общежития. – Здесь вы будете жить на всём протяжении своего обучения. После одиннадцати вечера и до семи утра никуда выходить нельзя, в том числе и из своей комнаты. У нас каждую ночь обход, а учитывая, что общежитие соединено галереей с главным зданием, то можно и на дежурного преподавателя нарваться. Поэтому рисковать я бы не советовал. Ясно? – Да, сэр, – с покорным выражением лица ответил я. – Ещё у нас есть собственная небольшая церковь, где проводятся литургии, утренние и вечерние молитвы, – продолжил Александр. – Её найти легко – двухшпильное готическое здание в конце сада, неподалёку от общежития. Перед ним ещё растет яблоня. – Да, видел. – Вот и прекрасно, – он остановился и ещё раз смерил меня строгим взглядом. Боже, да ему не в священники надо, а в учителя. – Тогда располагайтесь. Второй этаж, комната двадцать два. – Благодарю вас, – я, взяв чемодан за ручки, зашёл в здание и по широкой лестнице поднялся на второй этаж. Все помещения семинарии были обставлены со вкусом и без излишеств: обитые тканевыми обоями и тонкими листами полированного дерева стены, ковровые дорожки на лестницах и полу. В общей комнате отдыха, мимо которой я прошёл, разыскивая коридор с личными комнатами, мебель была выполнена в стиле, отдалённо напоминающий распространённый в Европе стиль Адама, но в гораздо более простом его варианте. Прямоугольный камин из светлого камня, тяжёлые портьеры на окнах. Наконец, я нашёл нужный мне коридор, и, углубившись в него, толкнул дверь комнаты номер двадцать два. Не успел я зайти, как меня оглушил всепоглощающий вопль: – Эй! Стучаться надо! – сверкнув зелёными глазами, воскликнул черноволосый паренёк и с деланно-оскорблённой миной натянул одеяло почти до подбородка. Сидящий на соседней кровати рыже-русый юноша хмыкнул, и, обратив взгляд золотистых глаз на меня, сказал: – Мы думали, это опять тот комендант. Решили, что снова вернулся, дабы прочитать нам лекции. – Никто не виноват, что вы, едва ступив в комнату, уже разбили кувшин с водой… – возя тряпкой по полу, проворчал ещё один студент, чьи пепельные, собранные сзади в тонкий хвост волосы придавали ему необычайно солидный, взрослый вид. Все сожители уже были в подрясниках из чёрного льна, и у каждого спереди на воротничке выделялся белый квадрат нижней рубашки. – А ты, значит, Карл Уолтон? – спросил меня рыжий и подкинул на ладони чёрный свёрток с ярлыком, перевязанный тесьмой. – Да. – Я Джек Линдслей, – представился он и бросил мне одежду. Поставив чемодан, я еле успел поймать её. – Приятно познакомиться, – ответил я, проходя к свободной кровати у открытого окна. Заправив выбившиеся волосы за ухо, я развернул сутану и быстро переоделся, пока мои соседи по комнате устраняли улики и собирали воду. Застегнув последнюю пуговицу, я услышал свист. – Да ты красавчик, Карл, – хмыкнул Джек, кидая мне ещё и полотенце. – Таких в священники не берут – прихожанки мгновенно забывают о Боге и начинают идолопоклонничать. – А ты не завидуй! – засмеялся черноволосый парень, швыряя подушкой в Линдслея, – раз сам рожей не вышел! – Кажется, они давно уже были знакомы. – Меня, кстати, Альфонс зовут. Альфонс Кеннет, – сказал он, глядя на меня блестящими глазами. – Приятно познакомиться, Альфонс. – улыбнулся я. – Моё имя Дарси Вернер, – сказал парень с пепельными волосами и я пожал ему руку. – Будем знакомы, Карл. Что ж, похоже, отношения я наладил. Значит, всё будет хорошо. ___________________ Так прошла неделя. Днём я пропадал на занятиях, а вечера и время, когда мне не спалось, проводил в компании своих соседей. Они оказались хорошими ребятами, из простых семей. Джек и Альфонс были главными заводилами в нашей компании, всегда много шутили и были неисправимыми лентяями. Лично я не мог представить их себе в роли священников. Дарси Вернер же был самым серьёзным среди моих сожителей. Начитанный и ответственный, он мне слегка напоминал нашего коменданта, разве что закрывал глаза на шалости двух друзей, а иногда и сам принимал в них участие. Я же был совершенно нейтральной личностью в этом отношении – в меру веселился, в меру работал, и, кажется, никак не реагировал на дружеские подколы, пока однажды вечером, когда все уже ложились спать, Джек не сказал: – Карл, ты в курсе, что во сне разговариваешь громче, чем в реальности? – Что? – я приподнял голову от подушки. – Что ты хочешь сказать? – То и хочу сказать, – ответил Линдслей. – Ты разговариваешь во сне, всё время зовёшь кого-то. – Зову? – я даже приподнялся на локте. – Да. Какого-то ангела, – у меня перехватило дыхание, и мгновенно прошиб холодный пот. – Ты видишь ангелов во сне? – Нет… Может быть, тебе спросонья показалось… – пробормотал я, чувствуя, как лицо вспыхнуло, и я понадеялся, что не покраснел.- Я не видел никаких ангелов. – Тем не менее, уже вторую ночь ты нам мешаешь спать, – проворчал Джек. – Турни их обратно на небеса. Для визитов есть дневное время. – Эй, каналья, не богохульствуй, – сонно хмыкнул Альфонс с другого конца комнаты. Линдслей в ответ заворчал на него как разбуженный пёс. – Я постараюсь больше не шуметь. Извините, парни, – сказал я и опустился обратно на подушку. Да, мне прошлой ночью снова снился Габриэль. Он часто приходит ко мне, пронизывая аквамариновым взглядом всё моё существо. Если я и дальше продолжу мечтать о нём – вольно или невольно – то просто сойду с ума. Уйди, жестокий ангел и направь свою любовь – это смертельное оружие – против демонов, но не против меня. Аминь. __________________ Однако, здесь тоже было не так всё гладко. Убеждение, что семинария, словно рай, – место исключительно добрых и отзывчивых людей, было огромным заблуждением. Смесь различных сословий в одном месте создавала такую же классовую ненависть, как и в любой школе или университете. Студенты знатного происхождения фыркали и морщили носы, когда видели рядом с собой простолюдинов, а юноши из небогатых семей презирали аристократов за их снобизм. Попытки духовных наставников привить своим подопечным толерантность и веру во всеобщее равенство неизменно заканчивались провалом. От возможного тотального накала атмосферы спасало только разделение по комнатам: аристократы жили с аристократами, простолюдины с простолюдинами. Порой я совершенно недоумевал, как некоторым людям вообще пришло в голову пойти учиться теологии с их жизненной позицией и характером. В один из солнечных сентябрьских дней, когда я возвращался с урока богословия вдоль длинной каменной террасы, что славилась великолепными готическими арками высотой в несколько футов, меня окликнули: – Эй, Карл! – я остановился, отыскивая глазами источник звука. Им оказалась компания возле стены, состоящая из Альфонса, Линдслея и незнакомого коротко стриженого человека. Выглядел он куда взрослее меня, даже Джека, однако, выражение лица давало возможность понять, что истинный возраст его хозяина – восемнадцать-девятнадцать лет. – Ты не знаешь, в каком зале у нас будет проходить латынь? – спросил черноволосый Альфонс, когда я подошёл поздороваться. – Насколько я помню, в третьем зале, в главной части здания, – ответил я, по очереди пожав руки своим соседям, а после посмотрел на незнакомца. – Бенджамин Хафнер, – представился тот, окинув меня взглядом с ног до головы. Я непроизвольно сжал губы. Не люблю подобных оцениваний. Хотя, возможно, всё дело в тяжёлом, неприятном характере этого взгляда. – Карл Уолтон, – представился я в ответ и Хафнер удивлённо вздернул кверху бровь: – Уолтон? Ты случайно не из семьи Уолтонов, которые имеют крупное дело по производству мебели? – Нет, вы, верно, меня с кем-то спутали, сэр, – сказал я, чувствуя, что этот человек меня начинает раздражать. Значит, Бенджамин происходит из «знатных», раз одним из первых вопросов у него стоит вопрос о благоустройстве семьи собеседника. – Я из семьи приходского священника. Никогда не мог понять политики общения между аристократами. Они и на человеческие отношения-то были не похожи, скорее напоминая куплю-продажу в бакалейной лавке. Мне это казалось слишком низменным, и я, как ни старался, пока не находил в себе сил уважать их. – Вот оно что, – ответил Хафнер, мгновенно теряя ко мне интерес. И то радость – избавь меня Боже иметь общие дела с человеком, для которого название развитого семейного предприятия является синонимом имени людского! – Как ты смотришь на то, чтобы пойти во двор? – спросил у меня Альфонс. – Погода чудесная, да и я уже засиделся в четырёх стенах. – Погода? – я повернул голову в сторону сквозного террасного окна и внезапно замер. – Д-да… чудная… погода… – Кеннет ещё что-то спросил у меня, но я не услышал. На уши словно наложили подушку и я окаменел, будучи не в силах поверить собственным глазам. У окна с книгой стоял Габриэль. Более того, на нём был белый подрясник для летнего времени года. Это значит… «Неужели он учится здесь?!» – казалось, я сейчас задохнусь от волнения: воздух с неожиданным трудом начал выталкиваться из лёгких, и даже вдыхать его сталось для меня вдруг нелёгким делом. Я не знал – счастлив или нет от того, как в очередной раз круто повернулась моя судьба. Я с трудом отвёл взгляд от пленительного профиля. Альфонс, видимо заметив моё состояние, тоже посмотрел в сторону окна и вытаращил глаза. – Ничего себе! – негромко сказал он, – Какой красивый. Кто этот парень? – А? Вы о ком? – Джек, который до этого разговаривал с Хафнером, вопросительно посмотрел на нас. – Это Роззерфилд, – процедил сквозь зубы Бенджамин, метнув косой взгляд на одинокую фигуру в белом, - Габриэль. – Красавчик, – присвистнул Линдслей. – Местная шлюха, – внезапно сказал Хафнер и я почувствовал, как внутри всё холодеет от зарождающейся ярости. Похоже, подобная резкость вызвала негатив не у одного меня. – С чего это вдруг такое нелестное мнение? Ты же его совсем не знаешь. – спокойно поинтересовался Джек, тем не менее начиная источать своим видом холодную угрозу. – Меньше месяца проучился, а уже позволяешь себе в отношении других грязные оскорбления. – Придержи язык, Линдслей, и вспомни, с кем разговариваешь! – процедил сквозь зубы Хафнер, глядя на Джека с высокомерием, присущим лишь людям, которых с детства учили смотреть на других, как на мусор. – Я учился с ним в одной школе, в Шеффилде, и насмотрелся на постоянные обнимания в тёмных углах. К тому же он, кажется, ненормальный. Ощущение, что хочет в могилу поскорее сойти. – Слушая подобное сквернословие, я едва сдерживался, чтобы не отвесить ему пощёчину. Оставила меня на месте лишь непреодолимая потребность ещё хоть раз взглянуть на нежное лицо и хрупкую мальчишескую фигуру. Воистину, он исключительно прекрасен. – Лично я не удивлён, что у него было много девушек, – хмыкнул Альфонс. – С такой-то внешностью. – Девушек? – аристократ внезапно расхохотался. – Если бы он встречался хоть с одной женщиной, я был бы о нём лучшего мнения. А так… с виду ангелочек, а на деле - распутник, каких поискать. – В смысле?! – ошалел Альфонс и моё терпение лопнуло. За драки могли исключить из семинарии, и поэтому я, кое-как проглотив свой гнев, просто развернулся и пошёл прочь, не обращая внимания на удивлённый оклик Альфонса. Меня тошнило от одной только близости Бенжамина Хафнера и одновременно я спрашивал себя: неужели всё действительно так и под личиной архангела Гавриила скрывается гнилая сущность инкуба? Я не мог так просто в это поверить. «Человек – слишком сложное существо, чтобы вешать на него ярлыки…» «Нет, – я прошагал по коридору, ведущему к личным комнатам. – Я должен сам решить, как к нему относиться. Всякое мировоззрение субъективно. А чужое – и подавно». Зайдя в пустую келью, я захлопнул дверь и подошёл к окну в надежде успокоиться. Нет – в моих глазах он был прекрасен и каждое слово, произнесённое тем грозовым вечером в часовне… Он не мог быть таким! Нет! Нет! Нет! Глубоко вздохнув, я открыл глаза, бездумно глядя на зелёные, шелестящие на свежем ветру деревья в семинаристском саду. Ты здесь. Да, ты снова рядом со мной, и это не сон. Я так боюсь, что всё это на самом деле лишь иллюзия, состояние между реальностью и лёгкой дремотой сморённого предосенним зноем человека. Сон в летнюю ночь. Я поднял руку и коснулся лица. Почувствовав прохладу собственных пальцев, убрал ладонь. Итак, он всё же здесь. И я намерен был сблизиться с этим человеком, узнать его, чтобы удостовериться, что моя вера не ложна и Габриэль – предмет моего восхищения и вдохновения – действительно таков, как я о нём думаю. Одновременно я с усмешкой подумал, что никогда ещё не проявлял такой сильной реакции на ту или иную личность. Может быть, потому что никогда ещё не был так отчаянно заворожён кем-либо из людей. Разве что… ангелами. _________________ Так прошло две недели. Теперь я старался не терять Габриэля из виду, но из-за разного расписания наших учебных групп это было весьма непросто. Шанс встретиться с ним у меня был либо за общей трапезой, либо в перерывах между занятиями. Из всех случаев, когда мне удавалось видеть его, я выделил одну тенденцию: он всегда был один. Несмотря на свою ослепительную красоту, которая, казалось бы, должна была притягивать окружающих, как манила она меня, он был всегда и неизменно одинок и погружён либо в собственные мысли, либо в чтение. И вот однажды, направляясь со своими соседями по комнате в трапезную, я снова увидел его. Габриэль стоял в саду и разговаривал с одним из учителей. Убавив шаг, я незаметно отстал от болтающей компании и вернулся обратно. Учитель же, приветливо кивнув Габриэлю, прошёл мимо меня и я, вдохнув поглубже, вышел из-за колонны и направился навстречу своему знакомому. Стоило Роззерфилду заметить меня, как он резко остановился с изумлением глядя мне в лицо. – Здравствуйте, Габриэль. Весьма неожиданно встретить вас здесь, – сказал я, надеясь, что мой голос не дрожит от волнения. – Взаимно, – с лёгкой растерянностью в голосе ответил он и замолчал, вероятно, не зная, как продолжить разговор. – Когда вы упомянули, что приехали сюда по поводу учёбы, я почему-то решил, что речь идёт о светском учреждении, – продолжил я. – Вот оно что. Видимо, я не похож на человека, который хочет стать священником, – отозвался он, как-то остро взглянув на меня кошачьими глазами. – Чего не скажешь о вас, мистер Уолтон. – Карл, просто Карл, – поспешил возразить я. – Карл. – Прошу меня извинить, если ненамеренно задел вас, – промолвил я как можно мягче, находясь в лёгком недоумении. Откуда такая острота? Словно… он опасается, что я могу причинить ему вред. А ведь я даже повода не дал… – О, ни в коем случае. Вы не сделали ничего, чтобы у меня был повод для беспокойства, – тем не менее, сказал он. Значит, мне что – показалось? И он, и я чувствовали себя неловко – это было видно по слишком долгим и глубоким паузам между фразами, по тому, как Габриэль будто избегал моего взгляда, стараясь смотреть мне в лицо не дольше пяти секунд. Господи боже, как же я хотел стереть все эти границы и сказать ему что-то гораздо более важное и правдивое, чем эти ничего не значащие, банальные фразы! Просто смести преграды, словно горку бумажного мусора и поговорить о чём-то очень личном, что помогло бы раскрыть его истинную суть, задать вопросы, о которых я сейчас и помыслить боюсь, и за которые вполне бы получил изрядную пощёчину - и не одну. Некоторые добиваются искренности обезоруживающей прямотой, но я так не умею. В этом отношении во мне много лукавого, поэтому нужно потерпеть, прежде чем я смогу более свободно вести беседу с этим человеком. И тут я почувствовал, что он сейчас уйдёт. И верно – Габриэль еле заметно подался вперёд. – Окажите мне честь – разделите со мной трапезу, – наконец, сумев преодолеть ступор, поспешно сказал я, заставив его замереть от неожиданности. – Если, конечно, я не отвлекаю вас от важных дел. – Солнце постепенно скрылось и голубое небо побледнело. Где-то далеко послышались отдалённые раскаты грома. – Скоро дождь начнётся. Пойдёмте, – негромко промолвил он и направился под крышу коридорной террасы. Когда мы вошли, трапезная была уже полна семинаристов, которые, весело разговаривая и смеясь, утоляли голод и жажду общения, чтобы после снова сесть за книги, а затем предаться вечерней молитве вместе с духовными наставниками в маленькой церкви на заднем дворе. Каким-то чудом отыскав свободный столик у дальней стены, мы снова оказались лицом к лицу и, признаться честно, я ощутил себя здесь куда комфортнее, чем стоя посреди сада, подобно столбу. – Могу я задать вопрос? – внезапно спросил Роззерфилд. – Конечно, – ответил я, немного удивлённый его неожиданной инициативой. – Почему вы так усердно стараетесь удержать меня рядом? – я чуть не поперхнулся от этих слов. Так он заметил! И даже не постеснялся спросить прямо. Не то что я. Что ж, придется поступить также. – Потому что вы мне стали интересны, – я отпил немного вина из бокала, глядя на него и стараясь не смутиться от пронзительного взгляда. – Мне захотелось узнать о вас побольше. Особенно после того, как я увидел вас в качестве студента Блэкбернской семинарии. Почему вы – человек знатных кровей, выбрали этот аскетический путь? – С чего вы взяли, что я из знатной семьи? – нахмурился он. – О, по вам видно, – улыбнулся я. – Да я уверен в этом. И всё-таки, почему? – На то у меня были свои причины, – ответил он. – Но не стану врать – не ради людей. Скорее, ради себя. Я хочу понять Бога, хочу понять его поступки и его философию. Я люблю его, но не совсем понимаю. Быть может, здесь я смогу найти ответы на волнующие меня вопросы. Единственный, кому я предан – это Он. Хочу стать достойным слугой Господа нашего. – Понимаю, – кивнул я. – А что привело сюда вас? – Габриэль в свою очередь пригубил из бокала и я невольно залюбовался через прозрачную стенку, как багрянец губ сливается с багрянцем вина, но после, вновь вернувшись в реальность, сам пришел в ужас от своего более чем странного поведения. Только бы Габриэль не заметил этого... Мне не хотелось его терять так же внезапно, как в первый раз. – Мой отец – священник, – не сразу, но смог проговорить я. – Для меня он – один из самых удивительных людей, которых я встречал когда-либо и я хочу стать таким же… вернее, я хочу быть не хуже него. Хочу узнать, каково это – видеть этот мир его глазами, глазами священника. То есть, вы сами видите, Габриэль, я тоже здесь не ради страждущих и даже не ради близких. – Вот как… Значит, вы тоже ищете ответы. – сказал Роззерфилд и я понял, что теперь мы если не друзья, то союзники. _________________ И я не ошибся. Теперь, каждый раз, как выпадал шанс перемолвиться с Габриэлем словечком, он разговаривал гораздо охотнее, чем при первых моих попытках завязать с ним беседу. И с каждым разом эта доброжелательность крепла. Габриэль оказался поразительно противоречивым человеком, в котором сочеталось оружие и уязвимость одновременно. А ещё – некая ранимость. Почти незаметная, почти призрачная. Словно внутри у него была игла, которая мешала расслабиться и жить беззаботно и радостно, наслаждаясь окружающим миром в полной мере. В нём была какая-то завораживающая тайна и несомненная, почти суровая чистота, которая проявлялась в казалось бы незначительных жестах, словах и привычках: он не любил прикосновений и порой был излишне резок с людьми, которые ему не нравились, говоря им в лицо, что думает о них, что выдавало внутреннюю простоту и искренность, пускай и такую своеобразную. И вместе с тем я не раз замечал, как он ласкает какую-нибудь забредшую на территорию семинарии кошку или прикармливает птиц в саду. Всё это так не сочеталось со слухами, что ходили среди аристократов, что я перестал обращать на них внимание и, отбросив все сомнения, забыв обо всех недоброжелателях и косых взглядах, стал общаться с ним всё теснее с каждым разом. И не было для меня большего удовольствия, чем слышать от него искренние слова, вроде: «Порой мне кажется, что ты – самый чистый из всех людей, которые меня окружают» – это не столько тешило моё самолюбие, сколько давало понять степень его хорошего отношения ко мне. Постепенно мы из просто знакомых стали приятелями, а после – и друзьями. Подобное положение дел дарило мне невыразимую радость, ведь уже давно я мечтал вот так общаться с ним и очень скоро понял, что мою поначалу нечёткую цель теперь можно было описать более конкретно, а именно – я желал добиться его доверия. Зачем – сам не знаю. Мне хотелось знать о нём всё – до кончиков волос, до вороных ресниц. Понятия не имею, почему он так сильно задел меня, что я не мог найти себе покоя ни ночью, ни днём и буквально умирал от непонятного, мучительного чувства, названия которому я не мог подобрать. Любопытство? Нет. Что-то другое... связанное с чем-то, слегка пугавшим меня тогда, пока я не осознал весь ужас своего положения. Тогда я ещё не знал, что значит любовь. Я никогда её не испытывал. Осознание пришло ко мне после очередного ночного наваждения. Мне снилось, что я болен и лежу в своей кровати. Мне очень жарко и ломит, выворачивает всё тело – как при сильной лихорадке. И терзает страх сгореть, словно тонкая свеча. Внезапно до моего слуха доносится лёгкий шум прибоя, а вслед за этим до пылающего лица дотрагивается восхитительно прохладная рука – такая невесомая, словно дует слабый ветер, касаясь порывами сжираемой внутренним пламенем кожи. Приоткрыв глаза, я вижу смутный силуэт. Словно слоновая кость, белеет в полутьме обнажённая кожа. Тусклым золотом мерцают лёгкие локоны. А шум прибоя – лишь шелест мягких перьев на огромных крыльях, возвышающихся за спиной как два щита. – Гавриил… – тихо шепчу я, вновь закрывая глаза. – Тише, – пальцы накрывают мой рот, не давая больше произнести ни слова. – От слов все беды этого мира. С трудом приподняв руку, я накрываю ладонью тонкое запястье и провожу кончиками пальцев по нежной коже. Боже, какие же у него изящные руки!.. Прохладные и желанные, словно родник в пустыне. – Ангел, – выдыхаю я. – Ты – ангел, – после чего тонкая ладонь снова приказала молчать. – Не бойся. Я заберу твою боль, – говорит он, и после этого моих потрескавшихся сухих губ касаются его – бархатные и свежие, словно полный жизненных соков созревший бутон. Я помню, что напился, смог напиться этим поцелуем, смог погасить болезненный пожар внутри, приникнув к этому хрупкому, шелковистому телу, что так ласково и бережно исцелило меня, впитав в себя огонь недуга. Помню, как обнимал его, чувствуя ни с чем не сравнимое блаженство лёгких поцелуев на своем лице и тихий, усыпляющий моё сознание шелестящий голос, произносящий на латыни какие-то фразы. И, из последних сил борясь со сном, я прижал его к себе и прошептал под шелест крыл, проваливаясь в забытье: – Я люблю тебя… ____________________ После этого, проснувшись чуть свет, я ещё долгое время лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию соседей по комнате и пытался вспомнить в малейших подробностях, осознать, что только что видел и чувствовал. – Я люблю тебя… – еле слышно повторил я и закрыл лицо руками, – Господи, что я несу… ну почему… – теперь я понял, что за чувство меня терзало каждый день, подобно боли от глубокой раны – любовь. Любовь и желание ответного чувства. Должно быть, я сошёл с ума, раз допускаю подобные мысли, хотя краем сознания понимаю, что такое вряд ли могло произойти. «А ещё, это крайне опасно. Подобные отношения… невозможно, – горько усмехнувшись, я уткнулся носом в подушку, словно надеясь задохнуться и в конце концов перестать испытывать эти мучительные переживания, – Мария, прости меня за нечестивые мысли, но я должен сказать ему всё, иначе сойду с ума». ____________________ И когда, много часов спустя, в полдень, я вышел в жаркий семинаристский сад, где Габриэль по поручению одного из священников срезал розы для алтаря в честь Рождества Святой Девы, то не смог даже слова вымолвить, глядя ему в лицо. Залитый ярким солнечным светом, с белыми, как снег цветами в нежных, чудом нетронутых шипами руках, он казался таким прекрасным, чистым и невинным, что я просто не смог произнести своих сомнительных признаний. Мне казалось, что они могут запятнать его: эти ясные, словно летнее небо глаза и сияющие золотом на солнце волосы. Я не мог так унизить себя и его, поддаваясь тёмным, совершенно неподобающим будущему священнику желаниям, делать его объектом скользких, грязных взглядов и помыслов. «Лучше сойти с ума от твоей красоты, чем потерять доверие и дружбу», – подумал я, глядя ему в глаза, которые вопросительно и выжидающе смотрели на меня. Смотрели, не отпуская, не позволяя отвести взгляда, не вызвав при этом сомнения или подозрения в чём-то дурном. Нужно было что-то сказать. Но ничего не шло в голову. «Не смотри так! Господи, спаси меня!» – не успев подумать, что делаю, я упал на колени, схватился рукой за толстую ветку розового куста и с силой отломил её, не обращая внимания на изумлённый крик Габриэля и глубоко входящие в ладонь толстые шипы. Только сильная боль в руке и сомкнувшиеся на моих плечах пальцы смогли отрезвить меня и дали понять, что то, что я творю – полное безумие. – Карл! – Габриэль, сжимая мои плечи, обеспокоенно смотрел мне в лицо. – Что ты делаешь?! Ты нездоров? – Я… хотел помочь тебе, – наконец выговорил я. – Этот стебель… слишком толстый для ножниц. Его можно только отломить. – Но твоя рука… Карл... – он с ужасом смотрел на мою ладонь и глубоко засевшие в ней вместе со злополучным стеблем крупные шипы. Из ранок довольно сильно сочилась кровь – такая пугающе алая, что я отвёл от неё взгляд. – Это нужно вытащить. Зачем же ты голыми руками схватился, идиот! – резко выдохнув, Габриэль положил срезанные розы на траву рядом с собой и нерешительно, словно боялся причинить мне боль, прикоснулся к стеблю. – Придётся потерпеть. – Внезапно, крепко схватившись за ветку, он рывком извлёк её из ладони, что сделало боль не столь ощутимой. Я виновато посмотрел на Роззерфилда. Мне казалось, я его разозлил своим глупым поступком, но после того, как он поднял на меня глаза, я увидел во взгляде такое волнение, беспокойство и вопрос, что почувствовал как по телу моему под тонким льном пронёсся жар, не имеющий никакого отношения к сентябрьскому солнцу. В тот момент Габриэль был так близко, что для того, чтобы поцеловать его, мне нужно было лишь податься вперёд на несколько сантиметров. Поняв, что если сейчас же не уйду, то потеряю контроль над собой окончательно, я вскочил и, неразборчиво пробормотав слова извинения, быстро зашагал прочь, в другой конец сада, чувствуя на себе ошарашенный взгляд. Мне нужно было успокоиться и побыть в уединении. Самым безлюдным местом в это время суток была церковь: все студенты и духовники находились в главном здании и раньше, чем к вечерней молитве, не появлялись. Толкнув массивную дверь, я скользнул внутрь и прижался к ней затылком, пытаясь взять себя в руки и унять неистово бьющееся сердце. Казалось, его гулкий стук был слышен извне, эхом отдавался в ушах и отражался от высоких округлых сводов церкви. В детстве, когда меня что-то терзало или пугало, я начинал читать молитвы и тем самым обретал под ногами небольшую опору, помогающую преодолеть все страхи и сомнения. Вот и сейчас я искал пристанища в священных словах, говорил со святыми, просил их вернуть мне разум и самообладание, умолял погасить грешную страсть и помочь мне преодолеть соблазн низменных желаний. Минуты тянулись, как бесконечная паутина. Под конец я совершенно выбился из сил и просто сел перед алтарём, упёршись ладонями в мраморные плиты пола. Меня била лёгкая дрожь. Правая рука была в запёкшейся крови и немного болела. Но я смог. Так будет лучше – и для меня, и для него. Я знал, что если поддамся этой любви и дам ей волю – она убьёт нас обоих. Разрушающая любовь, исполненная зла. О, как же я тогда ошибался... Разум говорил мне, что надо терпеть, и это лишь временная боль, что этот путь правильный, а сердце кричало, что идя против того, к чему так настойчиво влечёт меня всё моё существо и обстоятельства, я разрушаю себя сам. Я не знал, что мне делать, и лишь бездумно и устало смотрел на перекошенный в смертной муке лик Христа и мудрое спокойствие лица Девы. Какой гротеск и какая ирония. Всё вокруг рассечено на две половины, при этом являясь целым. Как и моё сердце: одна половина тянется к Богу, другая – к человеку. Эдем и Сад земных наслаждений. А я нахожусь между ними. Я – цветок из Сада Зла. _____________________ Все последующие дни я старался избегать встреч с Габриэлем, потому что знал, что моё неумение лгать выдаст меня с головой. А он явно понял тогда, что со мной что-то происходит. Не переживу презрения в его глазах. Ведь я предал его ожидания. На самом деле, я не чище всех тех, кто желал его когда-либо. Глупец! Я хотел оградить его от всей мерзости, а сам оказался её частью – существом, одержимым противоестественным влечением, плотским грехом под названием Похоть. Нет, лучше бы нам больше никогда не видеться. Люди никогда не могли коснуться ангелов, почувствовать их слишком чистую, слишком прозрачную для их грубого осязания плоть. Пускай же и я никогда не получу этой возможности, иначе… Иначе не смогу остановиться. Но встреча произошла куда быстрее, чем я предполагал. В один из будних дней после занятий я направлялся в общежитие. Из-за подготовки к предстоящей проверке я задержался в библиотеке, а потому спешил, опасаясь, что здание закроют раньше, чем я успею до него добраться через многочисленную вереницу галерей и коридоров. Внезапно за углом раздался быстрый топот и рычание: «А ну, стой, ты, сучье отродье!» – не успел я сообразить, что к чему, как из-за угла кто-то вылетел и на полной скорости врезался в меня. Мелькнуло белое пятно, а вслед за этим раздался испуганный крик. Через мгновение я очутился на полу, а Габриэль, мгновенно отпрянув, вскочил на ноги. – В чём дело? – я поднялся следом, но тут появился другой человек, в котором я с удивлением узнал Бенджамина Хафнера. Красный и злой, он тяжело дышал после быстрого бега и сверлил глазами Габриэля, который при виде него, сверкая глазами, шарахнулся мне за спину, как перепуганный кот. – Добрый вечер, Бенджамин, – сказал я, гадая – попадёт мне за вмешательство или нет. – Что случилось, почему ты такой злой? – Уйди с дороги, – прохрипел тот, глядя мне за плечо. – Нет, – ответил я. – Пока не узнаю причину, по которой ты гонишься за Роззерфилдом. Драки запрещены в семинарии – это правило. – А мне плевать на правила, – подойдя ко мне вплотную, тихо, но угрожающе процедил Хафнер. – Вали отсюда по-хорошему, святоша, пока тебе не перепало. – Должно быть, вы перепутали учебные заведения. Это семинария, сэр, – с ударением на последнее слово аналогично процедил я. – Здесь, к вашему сведению, святоши и учатся, – через мгновение мою щёку обожгла пощёчина, такая сильная, что я даже пошатнулся. – Жаль, ты мне нравился, Уолтон, - прошипел Бенджамин. - Даже несмотря на твоё происхождение. Я думал, мы найдём общий язык. Но вместо этого ты вынуждаешь меня портить твою благочестивую мордашку. – Как гласит Священное Писание: «Ударили по одной щеке – подставь другую» – отозвался я, чувствуя зарождающуюся ярость. – Давай же – бей! Уверен, тебе доставит это удовольствие, Хафнер… – Замолчи, Карл, – вдруг негромко сказал Габриэль. Я осёкся, переведя на него взгляд и тут же получил удар в челюсть, отбросивший меня к противоположной стене. Потеряв на секунду ориентацию в пространстве, едва успел увернуться от очередного кулака, что пролетел мимо и врезался в каменную кладку. Вот теперь я разозлился окончательно. Значит, без предупреждения бьёшь, гад? Что ж, поделом тебе! Хафнер заорал от боли. Я же, схватив его за горло, притиснул к стене и сказал свистящим от ярости шёпотом: «Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых» [1] – противник хрипел, задыхаясь. – Иди отсюда и впредь помни, где находишься и зачем ты здесь! – отпустив, я с силой толкнул Хафнера в сторону угла, из-за которого он появился: комнаты аристократии были в другом крыле. Но тот явно не собирался так просто сдаваться, и тогда я снял со стены массивное металлическое распятие. Я был настолько зол, что едва ли понимал, что держу в руках. – Оглох?! Неожиданно где-то неподалёку, на лестнице, раздались шаги и Бенджамин, метнув на меня ещё один свирепый взгляд, свернул за угол и, наконец, исчез. Тяжело дыша, я опустил руку с чугунным крестом, а после – как в тумане – перекрестился и, поцеловав распятого Христа, повесил его обратно на стену. Что ж, вера иногда бывает весьма действенным аргументом, особенно если отлита из тяжелого металла. Шум на лестнице стих. Видимо, кто-то из припозднившихся студентов поднимался в комнату. Гулкие шаги по мраморным плитам. – Карл, ты в порядке? – спросил Габриэль. Я – наконец, стряхнув прострацию – обернулся. - Да, всё нормально. – подбородок что-то щекотало и я не сразу понял, что это, пока Роззерфилд не сказал, достав из кармана брюк платок: – Вот, держи. Этот ублюдок разбил тебе губу, – было непривычно слышать от Габриэля такие резкие слова, но вместе с тем я уловил еле слышимое дрожание голоса, словно его душили слёзы. Это что – испуг? – Он напал на тебя? – спросил я, прижимая платок к губе. То, что вызвало зуд, оказалось сползающей по подбородку каплей крови. Габриэль молчал, не глядя на меня. – Почему? – спросил я уже настойчивей. Я уже не боялся задать неподобающий или неприличный вопрос. Потому что сложившаяся ситуация выходила уже за любые рамки приличия. – И… что с твоей одеждой? – только сейчас я заметил, что белый подрясник Габриэля выглядит, мягко говоря, потрёпанным: воротник-стойка наполовину оторван и смотрится нормально только когда юноша не шевелится, рукав на плече расползся по шву и через уродливую бахрому нитей проглядывает белый батист нижней рубашки. Мне надоело ждать и порядком раздражало молчание, поэтому я сделал резкий шаг ему навстречу: – Габриэль! – тот от неожиданности вздрогнул и отступил, но после, взяв себя в руки, ответил: – Это тебя не касается. – Подобный ответ разозлил меня ещё больше и, схватив за плечи, я встряхнул его: – Нет уж, я имею право знать, по причине чего меня только что ударили и от чего я спас твою безмозглую голову! – Я не просил тебя об этом! – крикнул Роззерфилд, оттолкнув меня. – Сам пожелал героем заделаться – теперь не жалуйся! – А как я, интересно, должен был поступить, когда ты у меня за спиной спрятался?! – огрызнулся я. – Вытолкнуть тебя вперёд?! – он молчал, видимо, не зная, что ответить, а после тихо промолвил: – Прости меня. Я благодарен тебе за твой поступок, но… – он опустил вдоль туловища руки, которые до того держал за спиной, и я только сейчас заметил, что они были забинтованы. Чёрт возьми, да что с ним такое?! Откуда это всё?! – Откуда? – коротко спросил я, указывая на туго затянутые бинтами запястья и он, спохватившись, снова спрятал их за спину. – Почему ты ничего не хочешь рассказать мне? Разве мы не друзья? – он с совершенно беспомощным видом смотрел мне в глаза, но ответа я так и не дождался. – Что ж, ладно. Я теперь буду знать, что дружба – ещё не значит искренность, – процедил я и, подняв с пола рассыпанные при падении книги, собрался уйти. – Я не рассказываю тебе не потому, что не доверяю, – сказал Габриэль. – Я просто не знаю, как сказать. Ты не поймёшь меня. Я не хочу тебя терять, Карл, поэтому молчу. Тебя устроит такой ответ? – Нет, – я снова повернулся к нему, сжимая в руках фолианты. – Мне лучше знать – пойму я тебя или нет. Я хочу помочь тебе, Гавриил, – он вздрогнул при звуке этого имени. – Потому что ценю тебя и не хочу, чтобы однажды с тобой случилось что-нибудь плохое. А ты не желаешь мне даже сказать, от чего хочешь избавиться. Но я не Господь Бог и не могу знать всё, не получив даже единой подсказки. – К чему тебе влезать в это? – прошептал он. – Я и так буду с тобой. Неужели тебе мало меня без моих тайн? – он так пронзительно смотрел на меня, что я едва не отвёл глаз. – Потому что они – твой недуг, – ответил я. – Ты молод, но на самом деле согбен, как старик, и в каждом твоём шаге я вижу боль и страдание. Думаешь, я не замечаю, что тебя что-то терзает? И как я могу быть беззаботным, когда мой друг в таком состоянии? – Хорошо… – тяжело вздохнув, наконец сказал Габриэль и закрыл на секунду лицо ладонями. Видимо, решение давалось ему нелегко. – Я расскажу тебе. Но лишь после того, как докажешь, что будешь верен мне. – Да, – ответил я, и он, потянув меня за рукав, направился в сторону крыла аристократов. Я последовал за ним, раздумывая над тем, куда это он меня ведёт. Коридоры в полночный час уже были пустынными и утопали в полутьме, разгоняемой лишь редкими масляными светильниками на стенах. На удивление, возле коридора, ведущего к комнатам аристократов, Роззерфилд резко свернул в сторону и направился в соседний, закрытый на реставрацию. – Куда мы? – спросил я. Но он не ответил, только подошёл к одной из дверей и, достав ключ, открыл её, а после скользнул внутрь. Я вошёл следом и он закрыл дверь. «Это его комната? – подумал я, оглядывая открывшееся моему взгляду помещение. – Неужели он живёт в ней отдельно?» Внешне она ничем не отличалась от тех, в которых проживали другие студенты – только гораздо меньше. Я догадался, что это бывшая комната дежурного преподавателя. Она единственная в жилом крыле была индивидуальной. Ободранные стены и старые полы были лишь снаружи, в коридоре. А так: одноместная постель у окна, рядом прикроватная тумба со стоящим на ней металлическим кувшином. У стены стул и письменный стол, на котором я увидел масляную лампу, громоздящиеся стопками книги и письменные принадлежности. У дальней стены, в нише, притаился чемодан с вещами. Висящее напротив кровати на абсолютно голой стене распятие... Раньше я никогда не замечал, насколько аскетичны кельи семинаристов, возможно потому, что делил комнату с другими студентами. Но сейчас, стоя в синеватой полутьме кельи Габриэля, я почувствовал странный холод и тоску. Он живёт здесь один… он всегда один. Я бы, наверное, не смог. Габриэль подошел к распятию и, перекрестившись, начал тихо читать молитву. – Зачем мы сюда пришли? – спросил я, когда он закончил. – Разве ты не хотел получить ответы на свои вопросы? – отозвался он, подходя к прикроватному столику и выдвигая ящик. – Да, но… – на кровать с тихим шорохом упало что-то длинное, но что – я не смог разглядеть. – Но прежде – ты докажешь, что сможешь помочь мне. – Ладно, – ответил я. В ответ Габриэль как-то странно посмотрел на меня и, повернувшись спиной, внезапно начал раздеваться. Я просто опешил, ошарашенно наблюдая за его действиями и чувствуя, как жарко вспыхнуло моё лицо и заметалось в груди сердце. Я… хотел его. С лёгким шуршанием, вслед за испорченным подрясником с плеч скатилась рубашка, являя моему взгляду красивую, изящно сложенную спину с чуть мерцающей в полутьме белой кожей, но… – Зачем ты… – Подойди сюда, Карл, – сказал он, не поворачиваясь и затянув одежду на поясе. Его голос уже не дрожал, как раньше, а наполнился какой-то странной, мрачноватой тяжестью. – Иди же. Я не посмел ослушаться и приблизился к нему на пару шагов, втайне же объятый страхом. Его красота по-прежнему сводила меня с ума, а сейчас – не скрытая спасительной завесой сутаны, угрожала и вовсе лишить самоконтроля. – Прошу тебя, не надо… – прошептал я. – Что с тобой? Я всего лишь попросил тебя подойти, – сказал Роззерфилд. С трудом взяв себя в руки, я приблизился и встал почти вплотную к нему. И впервые ощутил исходящий от его кожи аромат – этот чуть сладковатый запах и живое тепло гладкой кожи. Словно июньский цветок. Я закусил губу. Боже, дай мне сил. Это невыносимо, невыносимо! Чего ты добиваешься, заставляя меня терпеть эту пытку – сладостную и от этого самую кошмарную. Физическая боль по сравнению с мучениями, которые испытывало в тот момент всё моё существо, оказывалась лишь условным дискомфортом. – Что ты хочешь сделать, Габриэль? – отрывисто прошептал я, с ужасом слыша в собственном голосе лёгкую панику. – Лишь узнать – способен ли ты вынести знание моих секретов и не отречься от меня настоящего в первый же миг. – Я не понима… – Сейчас поймешь. Прикоснись ко мне, Карл. – Что?! – Положи ладонь на мою спину. – чувствуя жгучую боль в груди, я закрыл глаза, словно надеясь, что это удержит меня от необдуманных поступков и дотронулся до хрупких лопаток сначала кончиками пальцев, а после и всей рукой. И вздрогнул от испуга, ощутив вместо шелковистой кожи грубую сухость запёкшейся корки. – О Господи, что это?!! – значит, мне не показалось. Я думал, это лишь обман зрения из-за недостатка света, но всё было именно так: кожу Габриэля покрывали заживающие длинные рубцы. Ими была исполосована вся спина. – Габриэль, откуда у тебя эти раны?! – он не ответил и, наклонившись, что-то взял с кровати. Что это был за предмет, я понял лишь когда он сунул мне его в руки. Это была плеть. – А теперь – бей. – сказал он. ____________________ – Ч-что? – мне показалось, я ослышался. – Что значит «бей»?! Ты это серьёзно?! – Да, – ответил он, не поворачиваясь. – Если ты хочешь остаться со мной, ты должен меня ударить. И не раз. – Я не стану этого делать! – я с трудом заставил себя посмотреть на плётку. Девятихвостая, из жёсткой кожи. Я не мог даже подумать о том, что смогу причинить ему боль, рассечь эти только схватившиеся повреждения. Святые угодники, я не смогу и не хочу этого делать! – Тогда больше не требуй от меня искренности, – холодно и тихо отозвался Габриэль. Такой спокойный, словно собрался ложиться спать, а не терпеть бичевание. – Если ты не можешь даже этого, значит, ты не в силах принять меня настоящего. А я такой, поверь. Видишь эту спину? Она – моя истинная суть. Я заслужил это. Ты хотел мне помочь, а теперь отказываешься. Значит, нам не по пути. – Нет, я хочу помочь тебе… – Так бей! – Но почему именно так?! – Бей!!! – крикнул он и упал на колени, подставив израненную спину. – Бей, если хочешь знать! И я ударил. Я бил, стараясь не попадать по одному и тому же месту несколько раз, но плеть все равно рассекала тонкую кожу и после десяти ударов на спине Роззерфилда появилось пять новых ран. Но Габриэль не издал ни звука. Он терпел, вцепившись пальцами в покрывало на кровати. Казалось, их свело в судороге, а когда я остановился, он крикнул: «Десять!» И я обжёг его кожаными жалами ещё десять раз, безуспешно пытаясь уменьшить степень наносимых повреждений. Когда Габриэль уже не выдержал и в муке застонал, сорвавшись на хриплый крик, я прекратил экзекуцию и с отвращением отшвырнул от себя плеть, как ядовитое насекомое. – Габриэль! – подхватив его под руки, я сел на кровать и подтянул его к себе. – Сейчас, погоди… – чуть потянувшись, я снял со спинки кровати хлопковое полотенце и, намочив водой из кувшина, обтёр ему лицо и шею. – Карл… – шёпотом позвал он меня, когда немного пришёл в себя. – Да... – я развернул мокрое полотенце и осторожно накрыл им исполосованную спину, а после за талию попытался приподнять с колен. – Ты что – плачешь?.. – спросил он, и только тогда я осознал, что от той боли и стыда, которые терзали меня из-за того, на что я пошёл ради знания, у меня из глаз катятся слёзы – невольные и неостановимые, которые я был не в состоянии контролировать. – Не надо, Карл. Я благодарен тебе, – обняв за шею, прошелестел Габриэль мне на ухо. - Теперь мне хорошо. Мне спокойно. – П-прости меня. Я сделал, то, что ты просил… Но зачем, зачем тебе нужно это? Зачем ты так истязаешь себя?! – обнимая, я – сам того не замечая – судорожно целовал его лицо и волосы. На мокром полотенце уже проступили кровавые полосы. – Скажи мне. Я хочу прекратить это! – зарывшись пальцами в золотые волосы на затылке, я уткнулся лицом ему в плечо. Господи, всё бы отдал за исчезновение этих рубцов и его слабости. Ведь это по моей вине он сейчас едва стоит на коленях. – …Скажи мне. – Я – Каин, – прошептал он. – Я заслужил эту боль. – Что? – эти слова привели меня в ещё большее недоумение. – Я расскажу тебе обо всём, даю слово. Утром, – также негромко ответил Габриэль, смирно лёжа в моих руках. – Устал... Я устал... – Да, да... – сказал я, тоже ощущая себя вымотанным до крайности. Но, с другой стороны, я был рад. Рад вот так держать его в объятиях, позволив расслабленно упасть на себя и медленно, словно убаюкивая, перебирать мягкие волосы, что тусклым золотом слабо переливались в бархатной сапфировой полутьме. Я чувствовал его тепло и манящий запах тела, смешанный с запахом крови. Ангел. Прекрасный, израненный ангел. Если бы только можно было поцеловать его, хотя бы просто коснуться поцелуем губ, я был бы счастлив. Проведя ладонью по волосам, я коснулся щеки. Нежная, как тонкий бархат. От её ощущения бегут мурашки по спине. С лёгким замиранием я провёл по ней кончиком пальца и Габриэль, видимо и впрямь слегка задремавший, вздрогнул: – Карл… ч-что ты делаешь? – он слегка отстранился от меня, глядя с некоторым подозрением и вопросом одновременно. – Ничего. Я решил, что ты уснул и… – начал я. – Ясно, – ответил он и, опёршись руками о постель, поднялся на ноги. Пошатнувшись, чуть не упал и скривился – видимо, заболели раны. – Пожалуй, пора спать. – Да. Я пойду, – ответил я, вставая. – Куда? – поинтересовался Роззерфилд. – Сейчас почти час ночи. Все спят и комнаты заперты. – Ох, верно, – вспомнил я. Будить стуком соседей было, во-первых – невежливо, во-вторых – опасно. – Оставайся у меня сегодня. Ты не против? – он зажёг свет. – Нет. Спасибо. – сказал я. – Меня не за что благодарить, ведь это по моей вине ты не попал к себе в комнату до отбоя, – промолвил Габриэль, откидывая одеяло с постели. – Да и где спать? Кровать одноместная, – заметил я. – Придётся постараться, чтобы уместиться, – отозвался тот. – Выбора всё равно нет. – Он развязал испорченную сутану и рубашку и бросил всё на пол, оставшись в брюках. Зная, что последует за этим, я отвернулся, сосредоточенно разглядывая блики света от зажжённой лампы на медных стенках кувшина. С каждым разом мне было всё труднее и труднее противостоять искушению утолить плотское желание – даже насильно. В голове стоял образ Габриэля – стонущего и комкающего покрывало в руках в приступе агонии от ударов. Вспоминая словно разрезающий слух и нервы свист кожаных хвостов, я внутренне вздрагивал, у меня раз за разом всё переворачивалось внутри. Вздохнув, я закрыл глаза рукой: начинаю бояться себя уже по-настоящему. – Ты и вправду чист, Карл, – внезапно услышал я и обернулся. Габриэль – уже в длинной ночной сорочке, держал в руках сложенную одежду и слабо улыбался. Вид у него был довольно измученный. – Чист? – увлечённый своими мыслями, я слегка растерялся. – Да. Ты один из немногих моих знакомых, кто не подвержен любопытству увидеть меня без одежды. Должно быть, даже мои соседи ужаснулись бы, если бы узнали, какими словами я ругался про себя, услышав от Габриэля подобное. Сам о том не подозревая, он провоцировал меня. Наивный – думает, что я не подвержен низменным желаниям, словно святой, но как же он ошибается! На самом деле, я, возможно, хуже, чем все те, кто желал тебя до этого. Да, Габриэль, меня также раздирает чудовищное желание сорвать с тебя эту чёртову одежду, и да – я так же хотел бы узнать вкус твоих губ и твоей истерзанной кожи, обнимать тебя, прижимать к себе, называть своим – о да, тебе надо быть только моим и больше ничьим. Но я куда хуже всех твоих воздыхателей – я лицемер и прячу свои грязные желания под маской участия, милосердия и сострадания. Однако, я ничего тебе не сделаю. Потому что ты не хочешь этого. Потому что я люблю тебя. __________________ Проснулся я от того, что мне было трудно дышать. За окном тускло пробивался рассвет, а потолки и окружающие стены резали глаз своей непривычностью. Я находился в комнате Габриэля, а сам хозяин – виновник моего незначительного удушья – спал на животе, прямо на мне, и тихим дыханием волновал кончики прядей моих волос. Такой умиротворённый и нежный, словно никогда и не испытывал боли и разочарований. Отец говорил, что в рай попадают лишь сильные духом, способные принять себя и стать честными с собой. «Что если ты и есть моё испытание на прочность, Габриэль? – зарывшись рукой в мягкие волосы на затылке, я осторожно вдохнул его растворённый в запахе согретого тела сон, как вдыхают аромат ночного мака. – И, чтобы выйти из долговременного тупика собственных мук, я должен принять в себе то, что столь долгое время пытался отвергнуть, как не богоугодное?» – вслед за чем поцеловал его в угол рта, чувствуя тёплую, такую волнующую мягкость кожи и как приятно щекочет губы и язык спокойное и глубокое дыхание сквозь полуоткрытые во сне уста. «Я согласен. Ты полюбишь меня тоже, мой Гавриил, – он слегка вздрогнул, просыпаясь. – Я обещаю». __________________ Габриэль так и не понял, от чего он проснулся. Но я был удивлён его более чем неглубоким сном. А ещё я понял, что он о чём-то догадывается, потому что, ощутив дыхание на своём лице и слишком вольную близость тел, тут же, к моему глубокому сожалению, оттолкнулся руками от кровати и соскочил на пол. При этом было заметно, что он старался показать, будто все его действия естественны и ненамеренны. Не хочет меня обижать. Как мило. Тихо вздохнув, я невольно потёр ладонью шею, чувствуя, как нарастает вновь непонятно откуда взявшийся не то стыд, не то смущение. Эти несколько секунд, что он смотрел на меня спросонья, приоткрыв нежные губы всего в паре дюймов от моего лица, были переполнены такой интимной близостью, что я, похоже, вновь не смог проигнорировать его немыслимое очарование. – Как спалось, Карл? – он повернулся ко мне и я слегка похолодел, увидев на его губах улыбку – дружелюбную, но такую фальшивую, что, не успев подумать, я скривился. – В чём дело? Что-то болит? – спросил он, перестав улыбаться. – Нет. – Я поднял на него взгляд. – Но я человек простой, я не аристократ. Ты не обязан придерживаться со мной правил этикета. – О чём это ты? – Если не хочешь – не улыбайся. – Выражение его лица изменилось, став каким-то грустным и беспомощным, а после Габриэль кивнул и сел на другой конец кровати. Он выглядел таким усталым и покорным, что мне в какой уже раз захотелось обнять его, и точно также, как тем вечером, медленно убаюкать в своих руках, чтобы он забыл о том незримом камне, что тянул его к земле и заставлял спину чуть горбиться, а уголки прелестных чувственных губ опускаться. – Не знал, что тебя раздражают улыбки, – сказал он, и я покачал головой. – Вовсе нет. Я люблю улыбки. Они похожи на распускающиеся цветы. Но могильные цветы из бумаги и ткани не вызывают у меня никаких чувств. Ведь на самом деле ты не хотел улыбаться, правда? – я в ответ смотрел ему в глаза и ждал, когда же он, наконец, хоть что-то скажет, но Габриэль молчал, а после, отведя глаза, признался: – Правда. – Вот видишь. – Откинувшись на деревянную спинку кровати, я наблюдал, как он судорожно поигрывает кистями на скатанном в тонкий рулон покрывале. – Тебе нет нужды быть кем-то, по крайней мере со мной. Поэтому я прошу тебя – раскрой мне своё сердце. Я хочу узнать о тебе всё, что ты сможешь мне рассказать. Я не хочу принуждать тебя к правде, но хотел бы понять, почему ты так жесток с собой и какое стремление движет твоими поступками. – Я обещал тебе рассказать... – тихо промолвил Габриэль. – Ты помог мне вчера и я благодарен тебе за это. По правде сказать, я рад, что это сделал ты. Моё самобичевание выходит слабым из-за этого упрямого тела, слишком чувствительного, чтобы заставить замолчать глупый инстинкт самосохранения, а другому человеку я бы не смог доверить это дело… Да, я расскажу тебе, Карл. Я расскажу тебе обо всём, что привело меня к тому, что я сейчас имею, и о том, как я стал таким, какой сейчас есть. Возможно, тогда ты поймёшь, что я не сумасшедший и отнюдь не лишился разума, подобно святому Доминику. – Ты же не флагеллант [2]? – спросил я, надеясь услышать от него отрицательный ответ. – Или тебе нравится испытывать боль? – Ни то, ни другое, – покачал головой Габриэль. – Я отнюдь не люблю боль и также не имею никакого желания становиться последователем ордена самоубийц. Да и Христос с верой тут ни при чём. Со стороны это кажется безумием, верно? – он поднял голову и посмотрел на меня неожиданно твёрдым и сосредоточенным взглядом. – На самом деле, всё сложнее. Безумием я спасаюсь от безумия. Если я перестану это делать, то сойду с ума. – Но в чем дело? Что такого должно было случиться, чтобы человек сознательно доводил себя до изнеможения, почти теряя сознание от боли? Из-за чего? – должно быть, моё лицо выражало такой отчаянный вопрос и непонимание, что Роззерфилд слегка улыбнулся: – Ты, наверное, удивишься, Карл, если я скажу тебе, что из-за любви. Из-за любви и раскаяния за свою глупость и подлость. Я всегда был таким – недалеким и трусливым. Поэтому ненавижу сам себя за это. В прошлом я совершил ужасную вещь, из-за чего самый близкий мне человек много выстрадал и едва не отправился на тот свет. Как бы ни пытался, но я не могу забыть о том происшествии, и мысли об этом сводят меня с ума. С болью же им не остаётся места в моей голове, и мне становится спокойно только тогда, когда нет уже сил даже думать. – А ты не пробовал просить прощения у этого человека? – спросил я. – Уверен, он бы понял. – О, да… он простил меня, – кивнул Габриэль. – Но сам я… Не могу… Не знаю, как объяснить. Сколько живу, я нигде не мог найти себе места. Я везде был чужим и приносил только горе и неприятности тем, кто пытался мне помочь. Моя любовь оборачивалась для меня катастрофой. Словно моя жизнь была ошибкой с самого начала… – Не думай об этом, Габриэль, – прервал его я. – Ни одна жизнь, данная человеку, не может быть ошибкой. Бог не даёт душу случайно или просто так. Всё имеет свой смысл и свою цель. В том числе моё и твоё существование. Скажи, как давно произошло то, что тебя гнетёт? – Примерно восемь лет назад, – подумав, ответил Роззерфилд, и я замер, онемев на мгновения. Восемь лет – ничего себе! И он держал всё это в себе на протяжении столь долгого срока! Удивительно, как он ещё жив. – Ты кому-нибудь ещё рассказывал об этом? – спросил я, и юноша в ответ отрицательно покачал головой. – Я никому не мог рассказать. Никто не вызывал достаточного доверия. Не знаю, почему… но тебе не так трудно рассказывать обо всём. Уверен, из тебя выйдет превосходный священник, Карл, - усмехнулся он, но отнюдь не весело. – Расскажи, – предложил я. – Я не стану осуждать тебя, потому что не имею на это права, ведь я такой же человек, как и ты. Смертный и порочный. Но, возможно, я смогу помочь тебе, если узнаю всю историю. – Исповедь преподобному Карлу? – улыбнулся Габриэль. – Именно. Называй это как угодно, но будь честен с собой. Исповедь – дело довольно болезненное, требующее максимальной искренности. А искренность – это правда. А правда – это познание. Познание – корень первородного греха. Изрекая его, ты очищаешься. Помни об этом. – Да, – только и ответил он, глубоко вздохнув. – Ну что ж, слушай. __________________ Моя история начинается с того, что я даже не ведаю толком, где родился, поскольку – как я узнал в свои восемнадцать лет – семья, в которой я жил все свои годы до совершеннолетия, была приёмной. Поэтому скажу, что изначально я жил в Шеффилде, в родовом поместье семьи Тейлор, где и прошло моё раннее детство. Женщину, воспитавшую меня, звали Эмма Фостер, в девичестве Тейлор. Подтянутая и прямая, словно сухая ветка, она являла собой тип невероятно строгой дамы, что, честно признаться, редко когда способствовало нашему сближению. Даже будучи ребёнком я не понимал, почему моя мать так равнодушна ко мне, вплоть до жестокости, в то время, как другие женщины, имеющие детей, льнут к своим чадам всей душой, одаряя тех своей любовью и лаской. Но несмотря на это, я её любил, ведь кроме неё у меня никого не было. Как говорила мне всегда она, отец нас бросил, а после и умер. Его нечёткий образ, увиденный мною в раннем детстве, запечатлелся в голове серой тенью и я почти не помнил его. Поэтому я продолжал жить с матерью вдвоём, смиряясь с её холодом и отчужденностью. Эта бесчувственность всегда сильно обижала ребёнка во мне, и я даже обрадовался, когда в возрасте семи лет меня отдали на обучение в мужскую католическую школу-интернат при Эклсфилдском монастыре, что располагался к северу от Шеффилда, в Йоркшире. В то августовское утро раздался стук в дверь. На пороге поместья стоял человек в длинных чёрных одеждах. Подождав, пока Эмма спустится вниз, дворецкий открыл дверь и впустил гостя. Им оказался священник, но отнюдь не тот, что заведовал нашим приходом. Это был зеленоглазый мужчина среднего роста и тонкого телосложения, с каштановыми, зачёсанными назад прямыми волосами. Привлекала внимание бледная, с болезненной синевой под глазами кожа, отчего этот человек казался очень уставшим. На носу было закреплено пенсне в тонкой оправе и с правой стороны от линзы свисала серебристая цепочка, теряющаяся другим концом за стойкой-воротом католической сутаны. – Ах, преподобный Карл. Я так счастлива вас видеть в своём доме, – поцеловав по обычаю руку служителю Господа, женщина выпрямилась, со сдержанной, суховатой улыбкой глядя на него. – Добрый день, мисс Фостер, – я прятался за перилами лестницы на втором этаже и увидел, как растянул тонкие губы в вежливой улыбке священник. – Надеюсь, я вовремя… – О, да-да, конечно, – кивнула она. – Вещи моего сына уже собраны, ему осталось лишь одеться, и вы можете отправляться в путь. – Это прекрасно. Пунктуальность – ваше второе имя, миледи. – Что вы, святой отец. Безупречен только Создатель наш. А мы в каждом шаге имеем недочёт. – Вы слишком строги, мадам. Господь порой даёт жизнь поистине удивительным созданиям… – мягко возразил тот. Внезапно старая перекладина под моей рукой громко скрипнула, и гость, подняв глаза наверх, упёрся взглядом в моё испуганное лицо. Сердце так и зашлось от страха – меня обнаружили. А если это так, то быть мне снова наказанным. Эмма была строга как к себе, так и по отношению к другим. За малейшие провинности она наказывала: самым безобидным было заточение на двое суток в Красной комнате, где, по слухам, умер от болезни в страшных муках неведомый мне дядюшка Эклс, чей призрак так и не нашёл упокоения, обитая в каждом предмете данного помещения. Самым страшным же наказанием были побои, неважно чем: тисовым прутом ли, ремнём или же руками. Сейчас я понимаю, что переносить нападение мужчины куда легче. Всё же женщина – существо безумное: если её разозлить, она почти полностью теряет рассудок, контроль. В гневе дочери Евы безжалостны и жестоки, в насилии же - изощрённы. Женщина может легко убить. Гораздо легче, чем мужчина. – …Например, вот это очаровательное создание. У вас ещё и дочь, мисс? – удивлённо переведя взгляд на Эмму, спросил клирик. – Дочь? – Эмма обернулась, и, увидев меня, поджала губы. – Нет, преподобный. Это как раз мой сын. Габриэль, как ты посмел выйти из комнаты в таком виде?! Несносный мальчишка… – Что вы, всё в порядке, мадам. Не будьте так строги – он же совсем ребёнок, – сказал священник, ласково посмотрев на меня. Он поманил рукой: – Подойди ко мне, дитя. Не бойся. – Выйдя из-за перил, я, придерживая на ходу слишком длинную полу ночной сорочки, спустился вниз, шлёпая босыми ступнями по деревянной поверхности ступеней. – И впрямь, мальчик. Но какой! Боже, Эмма, вы дали миру ангела во плоти! – священник опустился передо мной на корточки, с умилением глядя мне в глаза. – Всё-таки, дети – самые прекрасные цветы на свете. Здравствуй, малыш. Тебя зовут Габриэль? – Да, – ответил я. – А вы пришли за мной? Вы заберёте меня отсюда? От мамы и дядюшки Эклса? – Дядюшки Эклса? – святой отец заметно растерялся. – Кто такой этот дядюшка? – Не слушайте его, – отрезала Эмма. – Глупые детские фантазии, не более. Я распоряжусь, чтобы его немедленно одели для путешествия. До Йоркшира путь неблизкий, – с этими словами она стремительно удалилась, предоставив меня гостю. – Меня зовут отец Карл, – представился он. – С этого дня я буду твоим наставником, Габриэль. – Наставником? – спросил я. – Что такое наставник? – в ответ на мои слова он тихо засмеялся и промолвил: – Это человек, который будет тебя защищать и обучать различным вещам. Это человек, который поможет тебе, к которому ты можешь прийти, когда тебе грустно или плохо. Это твой друг. – Как ангел-хранитель? – спросил я. – Да, – ответил Карл. – Как он. И вот, спустя некоторое время я сидел в двухместном кебе подле своего новоявленного наставника, впервые в жизни уезжая так далеко от дома, где я рос, где было пролито столько горьких слёз и задано столько вопросов. При монастыре мне предстояло провести почти двенадцать лет. ___________________ Мне нравилось учиться в школе, хотя поначалу пришлось нелегко: я был упрямым ребенком и смирения у меня было «не больше, чем у осла», как выражалась сестра Жозефина – одна из монахинь, ведших уроки. За различные проступки и недочёты я то и дело получал по рукам линейкой. Этого наказания боялись все мои одноклассники, но для меня, после методов воспитания моей приёмной матери, это было не больнее комариных укусов. «Это не ребёнок – это сущий дьявол!» – жаловались монахини отцу Карлу, но тот лишь неловко улыбался и разводил руками, призывая их быть помягче, ведь дети такие непоседы, и если что-то и делают, то не со зла, а по глупости. Но, тем неменее, после всё же провёл со мной пару воспитательных бесед. Он был всегда так добр, что мне становилось совестно и я обещал, что постараюсь вести себя получше. Я не хотел расстраивать отца Карла и давать ему лишний раз поводы для разочарования. После этих сердечных бесед моё поведение значительно улучшалось, но даже эти перемены мало что изменяли в плане отношения окружения ко мне. Несколько монахинь, правда, всё же прониклись ко мне симпатией, чего не скажешь о сверстниках: им казалось, что я всегда избегаю наказаний благодаря покровительству отца Карла, которого уважали в этой школе больше других и – по мнению моих однокашников – потому и делали мне поблажки: как его подопечному. Они думали, что я не плачу, потому что меня бьют по рукам слабее, чем остальных. Глупые дети, из которых вырастают не менее глупые люди. Не сказать, что меня ненавидели – вовсе нет, но старались со мной не водиться. Одно время я переживал из-за этого, но после нашёл успокоение и радость в беседах со своим наставником и другими учителями. Постепенно жизнь начала налаживаться, и спустя три года я привык к интернатскому образу жизни, пока не произошло одно неприятное событие, о котором я до сих пор вспоминаю с содроганием. Тогда я впервые познал грязь и алчность человеческой натуры. Увидел воочию, как безжалостно можно сломать только показавший свой цвет бутон, чтобы, насладившись несколько минут его ароматом, затем бросить в дорожную колею, где он проживет до первого же тележного колеса. В один из пасмурных сентябрьских дней, когда все учителя и ученики находились в классах, со стороны внутреннего дворика раздался пронзительный крик. Сестра Долорес, прекратив читать Евангелие, отложила книгу в сторону и – приказав нам продолжить чтение самостоятельно – поспешно вышла. Разумеется, мы – девяти-десятилетние лентяи, ни о какой учёбе и помышлять не думали в такой интересный момент, и потому сгрудились у окна, подминая друг друга под себя, чтобы разглядеть хоть что-нибудь в саду. В воздухе запахло грозой и переменами. Но, как выяснилось позднее, перемены эти были ужасными: из окна выпал один из учеников – Кристофер Браун. Мальчика нашли в саду, среди кустарников тёрна с треснувшим от удара о каменный бордюр клумбы черепом. Прелестные волны светлых волос в крови, а остекленевшие золотисто-зелёные глаза смотрят в никуда. Когда-то живой человек теперь походил на сломанную куклу, что никак не укладывалось у меня в голове – как такое могло произойти, как?! «Он сказал, что ему надо в уборную! Я выпустила его из класса только поэтому!» – захлебываясь в рыданиях, кричала сестра Маргарет сочувственно кивающему инспектору из Скотланд-Ярда. Но ведь Кристофер лежал вовсе не под окном уборной, а под окном своей комнаты на втором этаже, которое, к слову, и было распахнуто настежь. Всем стало понятно, что мальчик мог умереть по двум причинам: либо он на обратном пути из туалета решил за чем-то зайти к себе в комнату и, открывая окно, чтобы проветрить помещение, случайно выпал; либо же у ребёнка что-то случилось. Что-то, чего он не смог вынести и в итоге покончил с собой. Но какое, какое такое событие должно было произойти для того, чтобы обычно такой жизнерадостный и красивый юноша как Кристофер лишил себя жизни, наложил на себя руки и тем самым обрёк свою душу на вечные муки?! Неделю с лишним инспектор безвылазно сновал по интернату, расспрашивал монахинь и священников, а также наставника погибшего – отца Дэвида, но так и не смог ничего добиться. Единственное, что детективу удалось выяснить у одноклассников Кристофера – так это то, что в последнее время мальчик выглядел подавленным и был чуть более молчалив, чем обычно. С оценками у него всё было в порядке, его все любили. Кристофер был редкостно красивым и дружелюбным ребёнком, из тех, кто у каждого вызывает расположение и приязнь. Было даже не за что зацепиться. И дело вскоре закрыли. После похорон Кристофера я стал чувствовать себя неуютно, словно это место, которое по моему прибытию сюда было таким чистым и спокойным, навсегда пропиталось этим могильным холодом и никогда уже не станет прежним. Этот дух смерти, казалось, теперь жил в каждом кирпиче, в каждой рождающейся розе. И в каждом бутоне мне вместо растительных соков виделась кровь – та самая алая жидкость, что сочилась в тот день из головы Кристофера и впитывалась в рыхлую землю у подножия тернового куста. От каждого цветка пахло тленом, и я со страхом всё отчётливее понимал своим детским умом, что всё приходит в этот мир затем, чтобы умереть: в один прекрасный миг земля также равнодушно поглотит тебя, как и упавший с неба дождь. Эта мысль буквально загипнотизировала меня и я, проходя мимо места смерти, часто останавливался и смотрел на торчащие, словно толстые иглы, шипы и на кривые ветви кустарника. И думал. За этим занятием меня однажды и застал отец Дэвид, который, видимо, направляясь на урок, пересекал тот же участок сада, что и я. – В чём дело, Габриэль? С тобой всё в порядке? – спросил он, останавливаясь. – Да, святой отец. Я просто задумался, – ответил я. Этот человек мне очень нравился и я питал к нему доверия не меньше, чем к своему наставнику. Отец Дэвид имел весьма солидную внешность: высокий, с хорошо развитой мускулатурой и короткими чёрными волосами, он производил слегка угрожающее впечатление, но на деле был всегда ласков с учениками. По крайней мере, я никогда не слышал, чтобы он повышал голос или шлёпал линейкой своих подопечных по рукам. – Слушай, малыш, давай договоримся… – он присел на корточки и взял меня за руки, как некогда отец Карл, от чего я мгновенно отвлёкся от своих мыслей и сосредоточил своё внимание на нём. – Если тебя что-то тревожит – хоть малейшая проблема – расскажи о ней мне или отцу Карлу. Нельзя держать в себе боль или страх, иначе они разрушат тебя изнутри, – тёмно-карие глаза внимательно вглядывались мне в лицо. – Ты понял меня? – Да, падре, – ответил я. – Если меня что-нибудь встревожит, я расскажу вам. – Вот и хорошо, – улыбнулся он. – А теперь беги, ангелок. Колокол на урок звонил уже давно. ________________ Тянулись дни и я почти перестал думать о тайне смерти. Отчасти я смог отвлечься от своих мрачных мыслей благодаря отцу Дэвиду, с которым теперь проводил времени даже больше, чем с отцом Карлом. К тому времени я уже просто обожал преподобного Лемли. Он был не так занудлив, нежели Карл с его склонностью к пасторским поучениям, но в то же время оставался в моих глазах учителем и служителем Бога, перед которым испытываешь невольное почтение. На переменах мы часто сидели в школьном саду и разговаривали на различные темы. Я заворожённо слушал его и думал, как мне повезло встретить такого прекрасного человека. Но однажды я заметил, что отец Дэвид необычайно задумчив, словно пребывает мыслями не со мной, а где-то далеко. – Святой отец, – обратился я к нему, когда мы в очередной раз сидели на одной из садовых скамей в перерыве между занятиями. – Что с вами? Вас что-то гнетёт? – А? С чего ты взял, Габриэль? – словно очнувшись, спросил он и я окончательно уверился, что мой старший друг и кумир чем-то расстроен. – Вы выглядите грустным... – я с любопытством и сочувствием смотрел на него, и преподобный Лэмли, слегка улыбнувшись, промолвил: – Даже у меня бывают дни, когда мир кажется поблёкшим. Но это всё из-за бессонницы. Я не могу уснуть уже третью ночь и сильно устал. В эту тоже не сомкнул глаз - просидел в часовне наедине с собой и святыми. – Один? И вам не было одиноко? – удивился я. – Было, – засмеялся он. – Но это был единственный вариант. – Если хотите, я посижу с вами, если и сегодня не уснёте, - предложил я, и Дэвид, обнажив белые зубы в улыбке, взъерошил волосы мне на затылке. – Габриэль, милый Габриэль… Я благодарен тебе за заботу, но, думаю, не стоит. Тебе нельзя выходить из комнаты ночью, малыш. Устав школы. – Но ведь вы же преподаватель, – возразил я. – Если вы разрешите мне, то я не нарушу никаких правил. Ведь вы же разрешите мне? – я вопросительно смотрел ему в глаза и священник, слегка расширив от удивления свои, подумал и ответил: – На что ты подговариваешь меня, маленький искуситель? Ладно, так уж и быть – можешь сегодня прийти в часовню. Но не раньше двух. – Я обязательно приду, – приятное возбуждение от намечающихся приключений заставило меня даже рассмеяться. Позднее я убедился, что скука – воистину корень зла и причина многих бед. Люди, увлечённые делами, попадают в различные неприятности гораздо реже чем те, которыми овладевает уныние. ___________________ Часы на стене тихонько пробили два ночи и я, стряхнув назойливую сонливость, прислушался к тихому дыханию спящих в своих кроватях мальчиков, а после откинул одеяло и, спустив босые ноги на пол, бесшумно прокрался к двери и выскользнул в коридор. В школе стояла звенящая тишина, только едва слышно потрескивал огонь в настенных масляных лампах в конце коридора. Без особых происшествий добравшись до первого этажа, я пожалел, что не надел ботинки, пускай и скрипящие, как старые половицы, – каменные плиты были холодные, а когда я ступил, наконец, во внутренний дворик, то незамедлительно испачкал свои ступни в земляной пыли. Часовня находилась в дальнем углу двора и я, стараясь идти по более чистому булыжнику, припустил туда. Тяжёлая дверь поддалась со второго раза (всё же для такой махины моей десятилетней силы было маловато), и я оказался в освещённом многочисленными свечами помещении, своды потолка которого двойными готическими скатами взмывали вверх, в темноту, и там соединялись в невидимой глазу точке. – Ты всё же пришёл, сорванец, – раздался голос Дэвида с передних скамей, и я во мгновение ока оказался там. Священник сидел перед алтарём и перебирал в руках агатовые чётки. «Kyrie eleison» [3] – в последний раз пробормотал он и обратил на меня взгляд спокойных, бархатистых в полутьме глаз. – Конечно, падре, – ответил я. – Я же обещал вам. Если бы не выполнил обещание, то солгал бы. А ложь – это грех. – Непослушание – тоже грех, однако, ты нарушил правила школы и вышел ночью из комнаты, хотя я не требовал этого от тебя, – мягко усмехнулся Лэмли, взяв меня за руку. – В тебе явно живёт дух противоречия, Габриэль. – Я не хотел, чтобы вы чувствовали себя одиноким, поэтому пришёл… – я смутился и был готов заплакать от стыда. Значит, он сказал это не всерьёз – просто пошутил, а я принял всё за чистую монету. Я чувствовал себя обманутым. – Кажется, я обидел тебя, – священник отложил чётки в сторону и приблизил к себе, взяв за плечи. – Прости меня, малыш, я не хотел этого. На самом деле я рад, что ты здесь, и что так любишь меня. Поэтому не вздумай плакать, ты же мужчина… – он приподнял мою голову за подбородок и погладил по волосам. – Улыбнись, мой ангел. Вот, так-то лучше. – Он выпустил меня и только сейчас заметил мои босые ноги, серые от пыли: – Так, это ещё что такое? – он указал на них. – Поверить не могу – неужели ты пришёл сюда босиком? По холодному полу и земле?! – Ботинки слишком скрипят, – виновато промолвил я. – А взять их с собой, а после обуться? – Я не догадался. – Ох… ладно, – Дэвид вздохнул и сказал: – Подожди минуту, я сейчас вернусь. – С этими словами он встал и скрылся в дальней комнатке, предназначенной для священников и хранения литургического облачения и атрибутики. Проводив его взглядом, я подошёл к накрытому белой скатертью алтарю и стал вглядываться в лики святых, взирающих на меня со своих фресок и икон. Беспокойный огонь свеч дрожал и плясал перед моими глазами сотнями крошечных саламандр от малейшего сквозняка. Послышались шаги – вернулся Дэвид. В руках он держал маленький медный таз и белое полотенце. Не успел я возразить, как меня подхватили под мышки и посадили прямиком на алтарь. – О нет… падре, что вы делаете?! – я попытался слезть, но Дэвид удержал меня и сказал: – Успокойся и сиди смирно. Для твоей чистой души у тебя слишком грязные ноги. – Сказано это было на удивление твёрдым голосом, и я повиновался, сев ровно и позволяя преподобному омыть сначала одну мою ногу, а затем другую. – Зачем вы это делаете? Мыть чьи-то ноги… – сконфуженно пробормотал я, пытаясь преодолеть непонятное смущение. – Даже Христос мыл ноги своим ученикам, так почему я – обыкновенный человек, не могу поступить также? – ответил тот, и я не нашёлся, что возразить. – К тому же, если приходится омывать такие ноги, как твои. – Мои? – переспросил я, наблюдая за его действиями. – Да. Меня всегда завораживала нежная природа невинности – такая противоречивая и такая коварная, – сказал священник, повторно омывая мои ноги и бережно массируя ступни в руках. – Коварная? – я непонимающе смотрел на его обращённые к воде глаза. – Что же может быть коварного в невинности? – О, она порой может быть опаснее самой глубокой порочности, поверь, – заверил меня Дэвид, оборачивая чистым полотенцем сначала одну мою ногу, а затем другую. – Например, дети. Юные, свежие существа, вроде тебя… – развернув полотенце, он провел ладонью по моей голени и, чуть отодвинув вверх полу сорочки, приник губами к колену, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. – Мало кто в этом себе признается, но в детях столько нерастраченной и неосознанной чувственности, сколько никогда не было и не будет во взрослом. Посмотри… – он расстегнул несколько пуговиц у ворота моей рубашки и провёл кончиками пальцев по груди, от чего меня пробрала дрожь и странное волнение. – Твоё тело бело, как цветы на девственном лугу, нетоптаном лугу, а ноги так нежны, будто из бархата… Вновь прижавшись к моим ступням губами, он прошептал: – Разве может с ними сравниться огрубевшая от изрядного возраста мужская и женская кожа? Я не ответил – просто не смог. Сжавшись до боли в мышцах, затаив дыхание, я прислушивался к зарождающимся внутри ощущениям – не то страха, не то удовольствия. Я никогда ранее не видел отца Лэмли таким и он пугал меня. Но… вместе с тем, его действия пробуждали внизу живота неведомый жар, который, поднявшись, разлился по всему телу горячей волной, заставляя мои щёки вспыхнуть от смущения перед моей беспричинной неуверенностью, ощущением потерянности и неги. – Я чувствую, ты согрелся, малыш, – прошептал он, слегка вобрав ртом большой палец у меня на ноге. – Хочешь, я доставлю тебе удовольствие, сравнимое с райским? – Н-но… я не хочу умирать… падре, – я, задыхаясь от переполнявших меня непривычных ощущений, беспомощно посмотрел на него. – Это другой рай, Габриэль. Его необязательно менять на душу, – он посмотрел на меня так ласково и одновременно так странно, что я заволновался ещё сильнее. Дэвид, заметив мой страх, погладил меня по щеке и сказал: – О, Габриэль…мой прекрасный ангел, я не сделаю тебе больно, обещаю. Я люблю тебя и не причиню вреда. – Но…что вы тогда… – Это всего лишь удовольствие, малыш. За него не придётся ничем платить и ты ничего не потеряешь. Смотри… – он приблизился и я ощутил поцелуй в угол рта, а затем в щёку – жаркое прикосновение живых и мягких губ вместе с приятным, терпковатым запахом мужчины. – Разве я причинил тебе этим зло? Поцелуй – это символ любви, дитя моё, это желание погрузиться в душу объекта своей любви. А любовь моя к тебе безгранична… – обхватив ладонями мою голову, он вновь поцеловал меня, но на этот раз уже по-другому – раздвинув языком губы и проникнув им внутрь, касаясь моего языка, словно стремясь поглотить его. Мне было трудно дышать и сердце в груди колотилось, как бешеное. Словно пытаясь спастись от этого шквала ошеломляющих чувств, я, широко распахнув глаза, вцепился руками в его плечи, покрытые чёрной сутаной, как тонущий в отчаянии хватается за соломинку. Мне казалось, что я уже в аду и горю в огне. Человек, которого я считал едва ли не святым, затащил меня в самое пекло, которого боятся все без исключения католики. Это было неправильно, совсем неправильно. – Отец Дэвид… – умоляюще прошептал я, когда он немного отстранился от моего лица. Чёртов развратник уже возбудился и буквально пожирал меня жадным, грязным взглядом. От страха я едва ли мог двинуться. Я не знал, что со мной собираются сделать, но чувствовал опасность, с каждой минутой всё возрастающую. И исходила она от Дэвида. – Отпустите меня. Я никому не расскажу об… этом. Прошу вас, сэр… – Что такое? Неужели ты меня боишься? – удивился он, снова взяв моё лицо в ладони, начал покрывать короткими поцелуями щёки, нос и губы, удерживая меня на месте. – Сорванец эдакий… глупый мальчишка… Просто потерпи ещё минуту, и после тебе не захочется уходить. Я лишь хочу ещё немного насладиться тобой… вот так. Поцелуй меня, малыш. Да, ещё... ещё чуть-чуть… как же ты прекрасен... – его влажные губы блуждали по моей шее, после возвращаясь, чтобы вновь завладеть ртом; горячие руки, расстегнув пуговицы до живота, скользили по моему дрожащему телу, а после одна из них перебралась вниз и осторожно сжала мой полувозбуждённый член в ладони, вырывая у меня невольный крик. Да, несмотря на страх и смятение, я, к стыду своему, испытывал смутное удовольствие от этих подозрительных, явно нечестивых ласк с лёгким оттенком принуждения. – Не нужно бояться. Всё хорошо, мальчик мой. Я обещаю, тебе будет приятно… – раз за разом, словно заклинание, шептал он, оглаживая большими руками мои обнажённые плечи и спускаясь всё ниже и ниже, с каждым разом заставляя меня задыхаться всё больше от волнения - до плача, до почти стона. – Нет… – всхлипнул я, закрыв пылающее лицо руками. Если ты помнишь, Карл, какие всепоглощающие чувства способен испытывать ребёнок в столь юном возрасте, то понимаешь, о чём я говорю. – Да, прелесть моя. Доверься мне, – он был неумолим и, встав на колени, раздвинул мои ноги, плавно собирая вверх полу сорочки. – Ах, какой ты гладкий, нежный… настоящий цветок. – Поднявшись неторопливыми поцелуями по голени, он слегка прихватил зубами кожу на внутренней стороне бедра, заставляя меня тихо ахнуть от неожиданности. Я весь дрожал, горел и мне хотелось закричать: от отчаяния и страха, от блаженства и какого-то ненормального, сумбурного восторга. А когда мой совратитель туго обхватил ртом мой орган – тот самый, о котором монахини однажды говорили, что он побуждает на самые тяжкие из грехов, я и вовсе обезумел. Руки, которыми я упирался в алтарь, подломились, и я, тяжело и часто дыша, упал на спину, ничего не видя и не слыша, кроме собственного дыхания и ослепительно ярких вспышек в голове. Пронзительное, совершенно невыносимое наслаждение наполняло моё тело – в особенности там, где ласкал меня Дэвид. То и дело острая нега пронзала меня раз за разом, от чего я отчаянно стонал, вцепляясь пальцами то в распахнутую рубашку, то в алтарную скатерть. Из глаз текли слёзы, но я их не замечал, целиком и полностью отдавшись совершенно новым для меня ощущениям. Лишь краткая прогулка влажного языка по уретре и мошонке – и мне казалось, что я умер. Но через мгновение вновь воскресал и вновь сгорал от этой сладостной пытки. Наконец, блаженство достигло своего апогея и я с отрывистым криком излился. Мой растлитель не выпускал фаллоса изо рта до тех пор, пока моё тело не расслабилось. Казалось, он хочет опустошить меня, выпить до дна, свести с ума своими грязными речами и действиями. После того, как он прекратил меня ласкать, я, охваченный истомой, не мог вымолвить ни слова, даже глаз открыть был не в состоянии, настолько налилось тяжестью всё моё истерзанное поцелуями тело. – Вот видишь, дитя моё, это не больно, – по груди и часто вздымающемуся животу прошлась шероховатая ладонь, вызывая очередную волну содрогания. «Уйди, – думал я, – отпусти меня! Ты не отец Дэвид, ты – Лукавый, принявший его обличие. Оставь меня!» – одновременно меня пронзило такое сильное отчаяние, что я распахнул глаза и медленно сел. Всё тело болело, словно я спал на твёрдой земле. Застёгивая пуговицы онемевшими непослушными пальцами, я слышал шёпот на ухо: – Спасибо, что пришёл ко мне сегодня, милый цветок. Теперь я люблю тебя ещё больше… – он поцеловал меня в угол рта и невидящие глаза. – Но ты никому не должен рассказывать об этом, как и обещал мне. Ты никому не должен об этом говорить… – лаская, он провёл согнутым пальцем по моей щеке, но меня внезапно обуял такой гнев, страх и ненависть, что я ударил его по руке и, соскочив с алтаря, выбежал из часовни прочь. Мне было невыносимо больно. Я не понимал, что происходит, не знал, зачем отец Дэвид сделал это со мной, но мне было мерзко. Сколько бы удовольствия ни приносили эти возбуждающие манипуляции, меня не оставляло ощущение порочности и нечистоты всего случившегося. Я чувствовал себя грязным и униженным. Это унижение текло по лицу прозрачной водой. Нервное напряжение было столь велико, что я брёл по саду, едва разбирая дорогу, пока, наконец, не увидел огромный куст дикой розы. Забравшись внутрь, где ветви смыкались высоко над землёй, оставляя небольшое полое пространство, я смог дать волю слезам, а после, измученный пережитым, заснул, зарывшись лицом в сухую мягкую траву. ____________________ Очнулся я, когда солнце уже стояло высоко. На территории интернатского сада раздавались отчаянные крики: «Габриэль! Габриэль Фостер! Габриэль!» – мимо куста прошуршали монашеские облачения невест Христовых, но я даже не пошевелился, не издал ни звука. Мной владела странная апатия. Было ли это следствием пережитого потрясения или же просто резким нарушением режима сна, не знаю, но мне было всё равно – найдут меня или нет. Я был готов просидеть в своём убежище, пока не засну от голода, чтобы больше никогда не проснуться. Тогда я попросту не осознавал, что всему виной был страх. Страх встретить Дэвида. И снова попасться ему в руки. Так я и сидел на траве, глядя в одну точку, пока не обнаружил перед собой худое лицо сестры Жозефины, которая, опустившись на колени, заглянула под куст. – Святые угодники, вот ты где! – и, видимо, увидев моё выражение лица, она с лёгкой тревогой в голосе спросила: – Что случилось, Габриэль? – я продолжал только смотреть на неё. В голове у меня было пусто, как и внутри. Хотелось только спать. – Господи, мальчик, что с тобой? – протянув вперёд жилистые руки, она не без труда вытащила меня на свет божий, поставила на дрожащие ноги и, приобняв за плечи, осторожно повела в сторону жилого здания. – Ты только посмотри… весь в пыли. Ну, милый, в чём дело? Расскажи мне, что ты там делал?.. – но как бы она ни пыталась меня разговорить, я оставался нем. Ещё я видел в её глазах явное беспокойство. Она боялась, что я сошёл с ума. – Я не сошёл с ума, – прошептал я, чувствуя, что по лицу текут невольные слёзы. Лицо монахини немного смягчилось: – Конечно, я верю тебе, дитя. Ну, не плачь, милый. Пойдём, тебе нужно помыться и сменить одежду, а после ты всё мне расскажешь. Ведь расскажешь? – я промолчал, позволяя вести себя, куда ей заблагорассудится. Сказав другим двум монахиням, чтобы те приготовили ванну и чистую одежду, она привела меня в сестринскую комнатку, посадила на стул, и, велев дожидаться её, ушла. Сколько отсутствовала сестра Жозефина, я не знал. Похоже, на тот момент я вовсе потерял ощущение не только времени, но и вообще чего-либо. После же монахиня вернулась и повела меня в ванную, где меня искупали и, переодев в чистую сорочку, отвели в госпиталь. Оказавшись под одеялом, я мгновенно заснул. Когда сонная пелена, наконец, сползла, день уже клонился к вечеру. Открыв глаза, я увидел сидящего подле меня Карла. Святой отец, закинувший ногу на ногу под чёрной сутаной, углублён был в чтение молитвенника. «Неужели за спасение моей души?» – со смутной горечью подумал я. Но стоило мне лишь немного двинуться, как преподобный поднял взгляд от хрупких пергаментных страниц и устремил его на меня. – Хвала небесам, ты очнулся. Как ты себя чувствуешь, сын мой? – Я… – не зная, что сказать, я задумался. Сказать, что хорошо – было бы ложью, также, как и сослаться на плохое самочувствие. Поэтому я ответил: – Я больше не хочу спать, падре. – Понятно… – вздохнул он, закрывая молитвенник и кладя его на прикроватный столик. – Габриэль, ты ничего не хочешь мне рассказать? – Рассказать? – я слегка вопросительно посмотрел на него. – Если у тебя что-нибудь случилось, расскажи мне. Я не стану тебя ругать. Но тебе станет легче. Если у тебя есть какие-нибудь вопросы, ты всегда можешь задать их мне, сынок. Поэтому я повторюсь: ты ничего не хочешь рассказать мне? – он мягко и терпеливо смотрел мне в лицо и я, не в силах выдержать этот чистый, честный взгляд, отвёл глаза. От него ощущение собственной грязи только усиливалось. – Нет, сэр. Ничего. – Что ж, ладно… – тихо и успокаивающе промолвил он, но я понял, что он мне не поверил. – Мы ещё поговорим об этом, Габриэль. А теперь отдохни как следует. Если тебе что-нибудь понадобится, сестра Милдред дежурит у себя в комнате, за углом. – Спасибо, падре. – Доброй ночи, ангел мой. – с этими словами он удалился, оставив меня на растерзание собственной совести. «Ты никому не должен рассказывать об этом, как и обещал мне. Ты никому не должен об этом говорить…» - всплыли в памяти слова Дэвида. Но я не рассказал ничего не потому что боялся его, а потому что мне было стыдно. Я боялся подумать, какими глазами после этого посмотрит на меня отец Карл. Я не хотел его презрения и не хотел терять его, поэтому не смог вымолвить ни слова, не дал ни единой зацепки, которая могла бы изобличить порочного священника и раскрыть то, что он сотворил со мной ночью в часовне, на божием алтаре. От мысли о таком надругательстве мне стало плохо и я закрыл лицо руками. А ещё… я вспомнил о Кристофере Брауне. Кристофере – красивом, чистом ребёнке, чьё тело было найдено под окнами общежития – в пыли и с окровавленной головой. Да, всё именно так. Если я сломаюсь, меня ждёт та же участь. ________________ В госпитале я пробыл ещё два дня. Моё присутствие там продлил один небольшой инцидент: на следующую ночь после того, как меня нашли в зарослях розария, я проснулся от громкого вопля, весь в холодном поту, чем жутко перепугал дежурную монахиню-медика. Спустя мгновение я понял, что этот вопль исходил из моего рта и немедленно закрыл его, пытаясь отдышаться. Меня колотил озноб и острое желание заплакать: мне снова снилась та ночь в часовне, безжалостные руки, которые, скользя по моему телу, оставляли за собой алые следы. Проснулся же я от ужасного осознания, что весь вымазан в крови и земле. Всхлипнув, я уткнулся лицом в колени. Мне казалось, что кожу до сих пор покрывает отвратительный липкий слой. «Уйди! Уйди!» – я, что есть силы, стирал его с себя, не в силах восстановить дыхание от ужаса и омерзения. Как я мог позволить… как я мог… Теперь мне не отмыться. Казалось, эти эмоции заполнили меня до краёв, пока в реальность меня не вернула цепкая рука, впившаяся пальцами в плечо. – Ты что делаешь?! Немедленно прекрати! Сумасшедший мальчишка! – меня хватали за руки и ноги, пытались уложить на кровать, но я брыкался, как одержимый. Мне казалось, что со мной вновь хотят сотворить что-то непотребное, и я не мог позволить запятнать себя ещё больше. Я знал, что тогда не смогу жить. Но мой противник всё же смог совладать со мной, и через некоторое время я едва ли мог двинуться, привязанный руками и ногами к кровати. Раздался удаляющийся чёткий стук каблуков по каменному полу и всё стихло. Я лежал, прислушиваясь к звуку собственного дыхания, пока не услышал вновь знакомые шаги и сопровождавшие их другие, но уже негромкие. – Вот этот ученик, преподобный. Внезапно завопил посреди ночи. Когда я вышла посмотреть, в чём дело, то увидела, что он рвёт на себе одежду и пытается разодрать ногтями кожу. Несколько царапин уже нанёс, сами видите. С трудом связала его – брыкался, как безумный. Я слушал их, затаив дыхание и глядя в потолок. Я ничего не видел – перед глазами всё плыло и чувствовал я себя неважно. – Чей он? – спросил мужской голос. – Простите?.. – Под чьей он протекцией? – Ах, это… это мальчик отца Карла. Он его навещал ещё вчера. – Что здесь делает этот ребёнок? Почему он не в общей спальне, с другими учениками? – По всей видимости, у него шок. Его нашли в школьном саду, в зарослях шиповника. Он плакал и едва ли мог говорить. И ничего не рассказывает внятно, сколько его ни пытались опрашивать. А сейчас вот – кошмары. – Пусть с утра сюда наведается его наставник и побеседует с ним, а после заглянет ко мне, прежде чем покинет это место. Мальчик явно не в себе и ему нужна помощь. Вполне возможно, его придется отправить в одну из лондонских лечебниц для прохождения небольшого восстанавливающего курса. – Вы уверены, директор?.. – нерешительно начала монахиня. – Я всё сказал. – Мягкая поступь стала удаляться, пока не затихла вовсе. – Сестра Милдред… – позвал я её. – Да, в чём дело? – Пожалуйста, позовите отца Карла, – мне было необходимо его увидеть, сказать ему, что я в своём уме и что меня нужно оставить здесь. Мне так хотелось ему столько сказать – и как можно скорее! – Отец Карл сейчас спит. Потерпи до утра. – Скажите, что значит «прежде чем покинет это место»? Почему отец Карл… – я не договорил, глядя на неё. Глаза слезились и их нещадно жгло. Я то и дело смыкал веки, чтобы дать им отдыху. Сестра Милдред тяжело вздохнула и села на стул возле меня: – Отец Карл уйдёт, потому что не справился с обязанностью духовного наставника. По его вине погиб ученик, а это не прощается. – Что?! – я внезапно забился, заставив монахиню вскочить от неожиданности. – Успокойся! Чего это ты вдруг?! Уймись! – кричала она, пытаясь уложить меня обратно. – Неправда! Это не Карл! Это не он виноват! Я знаю! Знаю, по чьей вине… – Знаешь? – она приостановила свои попытки обездвижить меня и вопросительно уставилась мне в лицо. – Кто? – Позовите отца Карла, – всхлипнул я. – Пожалуйста… сестра Милдред. Мне очень нужно, чтобы вы позвали его. – Хорошо, – сдалась та. – Я позову его, но обещай, что немедленно расскажешь ему обо всём. – Да, – ответил я, чувствуя себя просто ужасно. В итоге, монахиня всё же поднялась и вышла из госпиталя, а я через пару минут провалился в густую и мучительно-жаркую темноту. ____________________ – О Боже, неужели вы привязали его?! Это же ребёнок, сестра! – Он бился и пытался нанести себе увечья. У меня не было другого выхода, падре, – оправдывалась Милдред. – Он ненадолго пришёл в себя и стал просить, чтобы я привела вас. Он сказал, что знает, кто виноват в смерти Кристофера. – В его смерти виноват только я, это уже слышали все на собрании. Я не справился со своими обязанностями. – Лишь одному Богу достоверно известно, падре, кто преступник на самом деле, но я не считаю, что в этом есть ваша вина. Я столько раз видела вас за протекционистской работой – вы стараетесь помочь каждому ученику, и ваши подопечные вас любят. Я не понимаю, в чём вы вините себя, Карл. Вы один из лучших духовников на моей памяти! – Пути Господни неисповедимы, сестра. Никогда не знаешь, к чему приведут твои побуждения и поступки. Видимо, я взялся не за своё дело и не смог сохранить тонкую суть Кристофера. Она оказалась слишком хрупка, а я разбил её своей неосторожностью. Быть тем, кому доверяют – очень ответственное дело, Милдред. Тебе вверяют в руки самое сокровенное, что есть у человека – душу. Она уязвима, как цветок – её можно сломать, а можно взрастить и после любоваться на её цвет. Любой каприз. Но если этот саженец попадет в нечестивые руки – ему конец. – Я чувствовал, как стягивающие мои запястья верёвки ослабевают – меня развязывали. Наконец, мои руки положили вдоль тела. – Сестра, похоже, у Габриэля температура. – Как? Когда успела подняться? – моего лба коснулась сухая рука, - Кошмар какой-то. Что за сложный ребёнок… – ворча, она куда-то ушла, вероятно, за лекарством. Тихий, но тяжёлый вздох наставника немного вернул меня к реальности и я смог выдавить: – Преподобный, простите... – За что ты просишь прощения, дитя моё? – устало спросил он. – Я разбудил вас. Но мне нужно вам сказать… – мне было так жарко, что казалось, будто я лежу в пустыне, под раскалённым солнцем. Всеобъемлющий зной поселился в каждом моём члене и я еле ворочал языком. – Я тебя слушаю, Габриэль. – Знаю… Я знаю, почему умер Кристофер. – Почему же? Расскажи мне, – Карл придвинулся поближе и наклонился ко мне, чтобы я не напрягался для усиления громкости голоса, но даже это мне мало помогло. Я постепенно проваливался в темноту. – Его… осквернили. – Осквер… Что значит «осквернили»? – встрепенулся священник. – Габриэль, что ты такое говоришь, каким образом?! – Алтарь, – ответил я, прежде чем меня окончательно сморила температура и унесла в спасительный сон. ____________________ Придя в себя на следующее утро, я никого не обнаружил рядом с собой. Сквозь высокие полукруглые окна пробивался белый дневной свет, и свежий ветерок доносил из-за приоткрытой в дальнем конце госпиталя рамы далёкое щебетание птиц. После ночного жара меня одолевала некоторая слабость, я чувствовал себя лёгким и прозрачным, словно лебединое пёрышко. Это было приятное ощущение, но оно сменилось тревогой, как только я понял, что отец Карл, возможно, уже уехал. Навсегда. «Как же так?» – я внезапно почувствовал себя каким-то беспомощным, словно обнажённым на морозе. Отец Карл был единственным, кому я доверял безоговорочно и в ком не сомневался. Он оберегал меня и поддерживал, был мне верным другом и заменой отца. Если он покинет меня, я останусь один. Внезапно мои размышления прервал гулкий звук шагов по каменным плитам пола. Повернув голову в направлении входа в госпиталь, я похолодел: по проходу, меж двумя рядами больничных коек ко мне шёл Дэвид Лэмли. Один шорох его сутаны теперь наводил на меня ужас. Поэтому я быстро поднялся и сел на кровати, насторожённо глядя на него. – Здравствуй, малыш. Я узнал, что ты заболел, и пришёл тебя навестить. Как ты себя чувствуешь? – с улыбкой спросил он, но теперь она мне казалась змеиной усмешкой. Я отодвинулся от него подальше. – Зачем вы пришли? – Я, кажется, уже сказал – проведать, – заметил он. И, прищурившись, спросил: – В чём дело? Почему ты так неприветлив? Тебе не понравилось наше маленькое ночное развлечение? – Это было отвратительно, отец Дэвид, – отрезал я. – И я хочу, чтобы вы больше ко мне не прикасались. Я не хочу закончить, как Кристофер. – От моих слов он переменился в лице, словно вспыхнув от ярости, но после взял себя в руки и процедил сквозь зубы: – Кристофер был глупым, трусливым мальчишкой. Мелкий, капризный, развязный сатир. Он сам виноват в том, что с ним случилось. – Что?! – опешил я, – да как вы… Вы принудили его, и ещё… – Знаешь, что я думаю, малыш Габриэль… – оборвав на полуслове, он упёрся обеими руками в кровать и приблизился, заставив меня в страхе отпрянуть ещё на несколько сантиметров. Лицо Дэвида было искажено кривой ядовитой ухмылкой. – Я думаю, что вы, дети, хуже размалёванных шлюх с Пляс Пига́ль [4]. Ваши внешне невинные личики и нежные тела на деле являются вместилищем такого изощрённого порока, какой вряд ли найдёшь в лучшем из борделей! И Кристофер… о, если бы ты только видел, как он смотрел, как прижимался своей попкой при каждом удобном случае, сидя у меня на коленях, причём так естественно, как будто бы подобное поведение было в порядке вещей! Эта маленькая потаскуха не сказала ни слова протеста, когда я целовал его и гладил это хрупкое тельце, также как любил тебя той ночью. Он хотел этого. А когда я выполнил все его желания, этот идиот испугался! Чего – одному ему известно! Но ты другой, Габриэль. Возможно, я сошёл с ума, но ты мне нужен! Я вижу, что ты понимаешь всё… Как несовместимы твоё отроческое тело и разум... И это… сводит меня с ума! – внезапно он схватил меня за руку и я, вскрикнув, попытался выдернуть кисть, но он крепко держал её и ничего не вышло. – Прошу тебя, малыш, будь моим. Ты прекрасен, как ангел, я выполню любое твоё желание. Ведь есть то, чего ты желаешь больше всего на свете? – То, чего я хочу, вы не в силах выполнить! – выпалил я, высвобождая руку. – Оставьте меня! Уходите! – Я знаю, что преподобный Карл уволен и сегодня покидает это место, – не отступал Дэвид. – Тебя это расстраивает, не так ли? Я осёкся. Что он хочет этим… – Я смогу сделать так, чтобы он остался, чтобы он мог работать здесь столько, сколько сам пожелает. Это в моих силах. Но взамен, ты станешь моим, малыш… – он взял мою обмякшую руку и сжал в своей. – Только так. – Ч-что з-значит «моим»... – заикаясь, выдавил я, чувствуя, как замирает сердце от ужаса. – Это значит… – обвив рукой за талию, Лэмли прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы возле уха и вдохнул их запах, от чего меня мороз продрал по коже, а после продолжил: – Что ты позволишь мне вот так обнимать тебя, что я смогу гладить твою кожу, играть с твоими волосами и целовать твои красные губки. У тебя поразительный контраст цвета для блондина: твои ресницы и брови темны, а волосы – как золотые лучи. Если бы я мог, то смотрел бы на тебя вечно, моё чудо, мой маленький Аполлончик. Так каков будет твой ответ, Габриэль? Твоя любовь в обмен на возможность Карла вернуться. Думай быстрее, времени до его отъезда осталось немного – всего пара часов. Я молчал и Лэмли, вздохнув, сказал: – Я вернусь через час и тогда ты скажешь мне своё решение, малыш. А пока я пойду, – очертив последний раз ногтем контур моей нижней губы, он поднялся и ушёл, с тихим шорохом задев чёрной полой сутаны край входной арки. После его ухода, я затрясся всем телом и, обхватив себя руками, уткнулся лицом в колени. Настолько ужасно я себя еще никогда не чувствовал. Но я должен был помочь Карлу. Хотя бы потому что понимал, что не выдержу без него. Я понимал, что Дэвид не оставит меня в покое даже если я отклоню его грязное предложение. Тогда будет ещё хуже. Тогда меня некому будет защитить. Никто не поможет мне. Поэтому нужно было во чтобы то ни стало оставить Карла здесь. С тяжёлым сердцем и подступающей дурнотой, я смирился с неизбежным, надеясь лишь на волю небес. Когда же через час в коридоре вновь послышались шаги, я – слегка задремавший в своей постели – встрепенулся и сразу же почувствовал, как всё моё существо охватывает дикое напряжение. Шаги смолкли возле моей кровати и я, не поднимая глаз, сказал: – Я согласен, падре. Я сделаю так, как вы скажете. – Лицо Лэмли вытянулось от изумления так, что я удивился про себя не меньше него. – Это твоё окончательное решение? – Да. – И ты не пойдёшь скидываться со второго этажа? – Нет. – Прекрасно, – взяв за подбородок и приподняв голову, он коснулся моих губ своими, и, слегка вобрав нижнюю в сладострастном вожделении, сказал: – Твой наставник сейчас готовится к уроку у подопечных преподобного Жана. Больше Карла никто не побеспокоит. Как я и думал: он не сомневался, что я соглашусь. _____________________ Именно с того момента я и стал обдумывать план того, как выкрутиться из этой ситуации, не принося себя в жертву похоти тому проклятому содомиту, которому имел несчастье довериться. План мой был прост: нужно было показать отцу Карлу истинное лицо Дэвида. Стало быть, нужно, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте и увидел, что вытворяет этот безбожник. Необходимо всё и сразу – я это вполне понимал, несмотря на свой нежный возраст. Если бы я просто пошёл и рассказал обо всём Карлу, то он бы развёл суету и собрал уйму ненужных свидетелей. Приехала бы полиция, стала бы допрашивать меня и Дэвида. И тот бы сумел выкрутиться – я был в этом уверен, а я остался бы в дураках. И вот после того, как все страсти улягутся, Лэмли и отыгрался бы на мне. Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Поэтому было нужно, чтобы Карл увидел всё сам. Его авторитет куда значительнее и его послушаются. Но, к несчастью, Карла вызвали в соседний приход на две недели – заменить местного священника на время тяжёлой болезни. И тот согласился. А мне… мне пока оставалось лишь терпеть и ждать момента его возвращения. Раньше я не верил в судьбу, однако моему, казалось бы, неплохому плану было суждено почти провалиться, если бы не случайность, зовущаяся болезнью. Никогда бы не подумал, что жаркий бред поможет мне в самый безвыходный момент. Со дня заключения той грязной сделки между мной и Лэмли, его домогательства стали ещё более непристойными и настойчивыми, грозя и мне, и ему самому испортить репутацию случайным обнаружением за настолько неподобающим священнику занятием. Это продолжалось примерно две недели. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы заманить меня в какое-нибудь укромное местечко, а после давал волю рукам, доводя меня и себя до исступления ласками и поцелуями. Я начинал прекрасно понимать Кристофера: после каждого такого «общения» я ненавидел сам себя, не раз хотел сдаться и умереть – как угодно, лишь бы поскорее, лишь бы больше не чувствовать всех этих прикосновений, заставляющих моё тело пылать в пугающем меня животном вожделении. Однако, каким-то чудом мне каждый раз удавалось останавливать его, ссылаясь на необходимость идти на урок или встретиться с каким-нибудь учителем к тому времени, прежде чем Дэвид успевал зайти слишком далеко. Также он мгновенно убирал руки, когда меня окликал кто-нибудь из приятелей или монахинь. Этот человек был труслив, оттого ещё более жалок, и в моих глазах подобен могильному червю. Похоже, Бог всё-таки хранил меня, и мне суждено было избежать страшного унижения, которого я, наверное, не смог бы пережить. Я бы просто возненавидел себя и отправился бы вслед за Кристофером – самоубийца, умерший без покаяния и потому проклятый и отверженный. Да, этого я боялся больше всего, и судьба берегла меня от такого страшного конца. Я крепился, сцепив зубы, и ждал, ждал… – Сестра Маргарет, могу я забрать Габриэля для воспитательной беседы? – с приятной улыбкой спросил Дэвид, возникая за спиной монахини, которая раздавала листки с домашним заданием выстроившимся в очередь к её столу ученикам. – Да, разумеется, преподобный. А что он натворил на этот раз? – она отвлеклась от записей и подняла водянистого цвета глаза на Лэмли. Дэвид прищёлкнул языком и ответил: – Он не выполнил уже третье моё задание, и я хотел бы выяснить, в чём причина такой неуспеваемости. – Но… вы же не думаете, что это связано с Кри… – начала она, с неподдельным беспокойством глядя на него. Тот поспешил шикнуть на неё и едва слышно сказал: – Не стоит, здесь же дети. – Она мгновенно умолкла и закричала навострившим уши школярам: – Чего вы застыли? Давайте живее, живее! – быстро раздав все листки, она удержала меня за плечо и подтолкнула к Лэмли: – Иди с отцом Дэвидом, Габриэль. Надеюсь, ты ещё раз хорошенько обдумаешь своё поведение и не станешь расстраивать преподобного. – Да, мэм, конечно, мэм, – буркнул я, незаметно от монашки сминая от бессилия в кулаке лист с заданием. Мне была невыносима мысль, что сейчас мне снова придётся терпеть эти домогательства и слушать все те гнусности, что этот выродок станет шептать мне на ухо, зажав где-нибудь вдали от посторонних глаз меж холодным камнем и землёй. Когда мы вышли из корпуса в сад, он тихо сказал: – Пойдём быстрее. Мы и так потеряли много времени за пустой болтовнёй, а перемена коротка. – Взяв за плечо, он потянул меня к раскидистым зарослям жасмина, что заполоняли весь дальний угол сада. Эти скопления были столь густы и пахучи, что мало кто забирался сюда в такую жару, поскольку в тепле жасминовые цветы раскрывались на полную и благоухали так отчаянно, что вполне можно было задохнуться от сильного, пускай и прекрасного, аромата. Сокрыв меня и себя в листве, Дэвид внезапно вцепился мне в плечи так резко, что я от неожиданности вскрикнул, а он, зажав мне рот ладонью, прошипел: – Замолчи, а то привлечёшь внимание, – я сдавленно промычал что-то невразумительное, и он, видимо, удовлетворившись таким ответом, глубоко и плотоядно впился мне в губы, обвил руками тело, отрывая от земли и увлекая дальше в заросли, не обращая внимания на хлещущие его по лицу и шее ветви. Ударяясь об него, они осыпались десятками маленьких цветков, что белоснежными лепестками опускались на землю и замирали, раздавленные его тяжёлой поступью. Точно также он со временем раздавит и меня – наступит всем каблуком, выдавливая последние капли крови из порванных жил. Если… меня не ожидает иная участь. – Иди же ко мне, малыш… Вот так, будь ласков и ты получишь всё, что пожелаешь… – расстёгивая на мне одежду, шептал он. – Даже твою смерть? – процедил я, изо всех сил вцепившись в рядом лежащий камень, чтобы не ударить его. При этом лицо моё было бесстрастным, а тон едва ли не равнодушным. Больше всего я ненавидел момент своей сломленности: когда физическое начало торжествовало над духовным, и я – словно отравленный ядом желания с горьким привкусом омерзения – почти терял сознание в руках своего мучителя, чувствуя себя одним сплошным сгустком ощущений и эмоций, похожих на отчаяние, на хаос безумия. – Посмотри на себя… ты только посмотри на себя – как же ты прекрасен… О, Габриэль-Габриэль, мой тайный бог, мой грех, мой порочный ангел… посмотри на меня. Да-да, вот так, именно так… – после этого он обычно начинал неистово покрывать меня поцелуями. Я же старался отключить разум и превратиться на это время в тупое растение, в бездушный кусок мяса, ибо находиться в здравом уме и твёрдой памяти для меня в эти моменты было подобно пытке. Сев на скамью, он потянул меня за собой и посадил на колени, спиной к себе. Оглаживая тело под расстёгнутой одеждой, он шептал, уже неторопливо лобзая моё плечо и шею: – Ах, какой нежный живот… но не нежнее, чем то, что ниже, – скользнув рукой за пояс форменных шорт, он обхватил мой член, заставляя меня вздрогнуть от нахлынувшей горячей волны возбуждения. Играя с фаллосом и возбуждая его, Лэмли добился того, что я обмяк в его руках и стал как податливая глина – лепи что хочешь. Лишь сознательное отторжение всегда помогало мне не превращаться в такие моменты в конченную шлюху. Я ненавидел своё тело за его реакции, ненавижу и до сих пор. Терзая член, он провёл пальцами по моему горлу, коснулся губ и глубоко и отрывисто вздохнул, словно от сладостной боли. Потом погладил волосы на моём увлажнившемся лбу, пробежав пальцами по сомкнутым векам и ресницам. Его рука возвратилась под рубашку, и он крепко обнял меня, уткнувшись лицом в шею. Один из его пальцев коснулся соска, он тихо и сладостно застонал и начал раскачиваться, прижимая рукой мои бёдра к своим. Я чувствовал его затвердевшую возбуждённую плоть, упёршуюся мне меж ягодиц, и то, как всё сильнее он прижимал меня к себе, тёрся об меня и толкался вперёд, качаясь и постанывая в такт. Вдруг по его телу прошла судорога и он, зажав ладонью мне рот и опаляя горячим дыханием шею, кончил. Я перегорел на несколько секунд позже, и если бы он не отнял руки от лица, то я задохнулся бы наверняка. – Твоя красота так сладка и порочна… – выдохнул он, поглаживая мой залитый спермой живот, – что я больше не в силах терпеть эту муку. Ты станешь моим, прелестное дитя. Моим и больше ничьим. Ты придёшь сегодня в часовню, в два часа ночи, и я открою тебе новые тайны удовольствия – куда более сильные, чем те, что ты испытывал только что… – он с лёгким нажимом погладил мой пах, вырывая у меня невольный судорожный вздох. Гори в аду, проклятое тело, но на мгновение я захотел чего-то большего, чем эти прикосновения, вот только чего – сам едва ли знал. При этом такое жгучее отвращение меня переполнило, что я отстранился от него, слез с колен и начал быстро одеваться, не обращая внимания на испачканный собственными соками живот. Мне хотелось убраться из этого душного благоухающего капкана как можно скорее, скрыться ото всех и побыть в одиночестве. – В два часа, Габриэль. Если не обнаружу тебя в часовне в это время, то сам найду и приведу. Не расстраивай меня, малыш, иначе я могу вдруг совершенно внезапно понять, что Карл вовсе не справляется со своими обязанностями и что зря я уговорил директора оставить его. С такой же лёгкостью, как задержал его здесь, я могу и выжить его отсюда. Поэтому хорошенько думай, прежде чем что-нибудь делать, Габриэль. Затянув на шее галстук, я быстрым шагом скрылся за жасминовыми ветками, прежде чем позволил ужасу и безысходности объять себя. __________________ На уроки в тот день я так и не пошёл. Сидя в глубинах зелёного лабиринта, я, обхватив колени руками, апатично наблюдал, как постепенно, медленно, сантиметр за сантиметром, скрывается за лиственной границей солнце. Красное, как кровь, безразличное, как всё моё существо в данный момент. Я знал, что этой ночью моя жизнь изменится, вот только в какую сторону – боялся подумать. При одной лишь мысли о том, что меня растерзают на алтаре, словно жертвенную овцу, к горлу подкатывали слёзы, тепло покидало кончики пальцев от ужаса. Ну почему, почему стоит лишь мне довериться кому-нибудь, как этот человек немедленно причиняет мне боль?! Эмма, Дэвид… Как бы мне хотелось отмотать время назад. Тогда бы я ни за что не подошёл бы к нему, не предложил своё общество. Даже не взглянул бы в его сторону… Но убиваться и страдать уже поздно. Нужно было что-нибудь придумать – и быстро, однако, голова моя была пуста, как сушёная тыква. Мне ничего не хотелось, сил не было. Я отчаялся. Пускай делает, что хочет. А после… я убью себя. __________________ Когда часы пробили два, я уже стоял перед входом в часовню. Медленно и густо клубилась темнота под кустами роз, в чашечках лилий, грозя поглотить моё воображение жуткими картинами чудовищ и призраков, коих на деле не существовало. Но даже они вряд ли бы меня напугали, поскольку самое главное чудовище ждало меня внутри. Толкнув тяжёлую дверь, я прошёл по проходу между рядами скамей и обнаружил Лэмли на том же самом месте, что и в ту злополучную ночь, когда я, как наивный идиот, босиком прибежал прямо к нему в лапы. Дэвид снова читал молитву-розариум по чёткам и я, глядя на эту напускную набожность, хотел плюнуть ему в лицо, на его рясу, чтобы и физический облик его соответствовал облику внутреннему. – Ах, вот и ты, малыш, – он улыбнулся и отложил чётки. Скользнув по мне, взгляд тёмных глаз загорелся похотью и нетерпением. – Я уже собирался идти тебя искать. Но, похоже, ты умный мальчик и не собираешься играть со мной в прятки. Правильно, Габриэль, пять. Ты усвоил этот урок. – Замолчите. Я не хочу с вами разговаривать. – сказал я, желая прервать этот поток напускной педагогики. Как же он мерзок… одним небесам было известно, как я ненавидел этого человека. Я не хотел ничего слушать. Лишь хотел, чтобы всё это уже, наконец, закончилось. – Вижу, тебе не терпится поскорее познать новые ощущения, неправда ли, Габриэль? – он вытянул вперёд руку и провёл согнутым пальцем вдоль моей щеки, коснулся шеи, при этом так непристойно облизав губы, что я не выдержал и отвёл взгляд, слыша его мгновенный смех и чувствуя, как улетучивается моя уверенность, уступая место леденящему страху. – Ну-ну, не стоит смущаться так, мой мальчик. Я всего лишь хочу доставить нам обоим удовольствие и открыть тебе новые радости. Уверен, ты даже не знаешь, зачем я позвал тебя сюда. – Ч-чтобы с-сделать своим… – заикаясь, выдавил я, дрожа, как осиновый лист под его руками, едва преодолевая желание сорваться с места и убежать. Но он бы не дал мне этого сделать, пока не совершит то, что запланировал. Дэвид засмеялся, продолжая меня неспешно ласкать: – О, Габриэль, ты так невинен, так наивен. И впрямь ангел. Бескрылый херувим… – его руки обвились вокруг талии и через мгновение мои ноги оторвались от земли, а после я оказался прижатым к его телу – так крепко, что убежать не получилось бы уже точно. – Пришло время… Сейчас узнаешь, каково это – быть с мужчиной, – прошептал он мне, сажая на алтарь. – Поверь: ты увидишь рай земной, мой мальчик. _________________ «Нет! – стучало у меня в голове, когда мои ладони коснулись шероховатой поверхности алтарной скатерти. – Ты не сделаешь этого! Только не здесь, не на этом месте! Не смей! Нет!» – Вот мы и одни, моя прелесть. Как думаешь, с чего нам начать? – с пугающей нежностью спросил Лэмли и погладил меня по щеке. – Может, с поцелуя? – он приблизил своё лицо к моему, но я, не успев подумать, что делаю, отвернулся. Сердце билось, как у загнанной лани, и я задыхался. – В чём дело, Габриэль? Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – в голосе Дэвида промелькнул лёгкий холодок. Я молчал, не глядя на него и буквально окаменев от страха и осознания своего неосторожного шага. – Ты же не хочешь неприятностей своему наставнику, ведь правда? – я вздрогнул, а он продолжил: – …Габриэль. Тогда тебе стоит привести меня в хорошее расположение духа. Будь послушным и приоткрой губы. Вот так, правильно… – вслед за этим глубоко и нетерпеливо поглотил мой рот в поцелуе, сжимая волосы на затылке в кулаке, после переходя на шею. Опаляя её горячим, прерывистым дыханием, то и дело возвращаясь к губам, он шептал: – Да… твоя слюна, словно нектар… мой сладкий цветок… - блуждая руками по моему телу, он торопливо выдёргивал полы рубашки из-за пояса шорт, расстегивал тёмно-синий жилет, стаскивал с моих плеч подтяжки и путался пальцами в пуговицах сорочки, дрожа от желания и нетерпения, то и дело прижимая меня к себе теснее, судорожно комкая в пальцах ткань рубашки на спине, не прекращая ни на минуту своих жадных лобзаний. Дэвид словно обезумел от собственной похоти. Я мешал ему, как мог: хватал за руки, отодвигался, уклонялся от поцелуев, но одежда всё равно неуклонно покидала меня: сначала подтяжки, после сорочка, а затем и шорты. Под конец, я остался в одном белье. С этого момента я стал сопротивляться сильнее, останавливаясь для экономии сил лишь когда мой мучитель отвлекался, например, чтобы поиграть с моими сосками и попробовать их на вкус. Эта изощренная, алчная пытка длилась так долго, что через некоторое время я перестал соображать, устав и поддавшись соблазнам собственного тела, расслабив мышцы. Вот тогда мне стало по-настоящему всё равно, что он со мной сделает. Мне стало казаться, что это происходит не со мной, или что это сон, который закончится, окажется ложью, стоит лишь только подождать. Чтобы воскреснуть, вначале нужно умереть. Просто сдаться и всё. Я чувствовал, как с лёгким шорохом скользнула вниз по ногам последняя преграда, мой член обхватили горячие, чуть влажные пальцы и между раздвинутых ягодиц прошлась рука, касаясь нежных участков кожи и чуть сжимая округлости. Словно со стороны я услышал стон и с ужасом понял, что он принадлежал мне – безвольно раскинувшемуся на алтаре маленькому богохульнику, который готов позволить осквернить и себя, и святое место в силу своей слабости и страха перед лицом угрозы. Меня охватило отчаяние и отвращение к себе самому. Что же я делаю? Вместо того, чтобы хотя бы попытаться спастись, испугался настолько, что просто сдался. Как Кристофер. Я ещё жив, а он уже в могиле. Ещё минута и я проложу себе путь туда же! – Отпусти меня! Нет! – я рычал и вырывался, как мог, и не знал желания сильнее, чем оказаться от Дэвида подальше. В пылу борьбы оторвал ворот его сутаны, оставив две неглубокие царапины на щеке. – А ну, лежи смирно, маленький гадёныш! Не уподобляйся этому недоноску Кристоферу! Я всё равно возьму то, что хочу!.. ____________________________________________________________________ С этими словами Габриэль закрыл глаза и нахмурился, словно ему вдруг стало плохо. И когда я хотел уже что-нибудь сказать, он сделал над собой усилие и продолжил. ____________________________________________________________________ Это искажённое от злости и алчности лицо навсегда врезалось мне в память. Прижав меня за горло к поверхности алтаря, он другой рукой начал рыться у себя в штанах, пытаясь высвободить свой член, а когда ему это удалось, я, сквозь слёзы отчаяния, разглядел узловатое нечто, покрытое венами, с волосами у основания, совершенно не похожее на мой собственный гладкий и розоватый орган. Тогда я впервые увидел фаллос взрослого мужчины, но, учитывая обстоятельства, это не доставило мне никакого удовольствия, не вызвало даже слабого любопытства, скорее даже отвращение. Смутно подозревая, что он собирается засунуть в меня эту штуку, я истошно закричал и через мгновение услышал, как громыхнула дверь на входе в часовню. Грязно ругаясь, Лэмли мгновенно выпустил меня и отшатнулся в сторону. Я же, собирая в складки скатерть, поднялся на руках, сел, и только тогда увидел изумлённо застывшего в проходе Карла, который с непонятным выражением не то ужаса, не то ярости на лице смотрел на меня и Лэмли. Наконец, с него спало оцепенение: – Что здесь... Ах ты... – он внезапно бросился вперёд и Дэвид, оглушённый ударом, отступил на два шага и схватился за скамью, чтобы не упасть. Я ошарашенно наблюдал за развернувшейся дракой: мне никогда ещё не удавалось видеть отца Карла в таком бешенстве. В моём представлении он всегда был спокоен и рассудителен, словно почтенный старец. А теперь мне было даже страшно на него смотреть, видя как он, словно сойдя с ума, отвешивает Лэмли удар за ударом, пинок за пинком, оттесняя его всё ближе к выходу. – Грязная скотина! Сволочь! Как ты смел… перед лицом Господа нашего! – Ты совершаешь ошибку, Карл! Ты мне за это ответишь! – выходя за ворота и сплёвывая кровь на землю, прорычал Лэмли. – Это ты ответишь – перед судом! – отрезал Карл и захлопнув дверь у того перед носом, развернулся и быстро направился ко мне – каштановые волосы растрёпаны, пенсне потеряно во время схватки и зелёные глаза, пусть и слегка невидяще, но сверкают от ярости. У меня внутри всё буквально смёрзлось от этого взгляда. Не успел я опомниться, как мою щёку обожгла пощёчина, Карл схватил меня за плечи и закричал, встряхнув, как тряпичную куклу: – Почему ты молчал, идиот?! Почему мне ничего не сказал?! – я, будучи не в силах выдержать этот пронзительный взгляд, зажмурился и прохрипел, давясь болью, поселившейся в сжавшемся горле: – Я… не смог… – нервы были натянуты до такой степени, что, казалось, вот-вот порвутся, словно истончившиеся струны; напряжение было столь велико, что я не смог сдержать слёз и крика, которые рвались наружу. Я не мог поверить в своё спасение; произошло невозможное – Карл каким-то образом оказался здесь, хотя должен был быть за несколько миль отсюда. Не случилось, не случилось того, чего я так боялся!.. – Господи боже, я должен был догадаться, что ты окажешься следующим… – пробормотал он, обнимая меня, а после набрасывая мне на плечи край алтарного покрывала. – Успокойся, Габриэль, вот так... – он вытер ладонью мои слёзы и слегка взъерошил волосы на затылке. – Всё уже хорошо, ты его больше не увидишь. Пойдём, мой мальчик, пойдём. Я отведу тебя к сестре Милдред, у неё есть чудный чай с лепестками пиона. Тебе нужно отдохнуть, а завтра мы поговорим, согласен? – Да, – всхлипывая, ответил я, на подгибающихся ногах идя с ним между скамьями к выходу. Я был готов на что угодно, лишь бы быть подальше от Дэвида. Лишь бы быть поближе к Карлу. Приведя в госпиталь, Карл посадил меня на одну из кроватей, вложив в руки чистую ночную сорочку, какие лежат под каждой подушкой. Предложив мне одеться, он скрылся в комнатке сестры Милдред, а я, двигаясь словно во сне, сбросил скатерть и начал меланхолично натягивать на себя одежду, путаясь в рукавах. Через пять минут в госпитале появилась встревоженная монахиня, неся в руках поднос, на котором стояла дымящаяся чашка, испускавшая душистый чайный аромат. – Ну, здравствуй, беда ходячая, – проворчала она, ставя свою ношу на прикроватный столик. – За что же Господь так с тобой… – она вручила мне в руки горячую чашку и приказала: – Пей до дна и спать. Перенервничал – нужно отдохнуть. Пей! – я, давясь, послушно выпил обжигающую жидкость, к слову, очень приятную на вкус. Отставив чашку, Милдред помогла мне забраться под одеяло и я уснул, едва голова коснулась подушки. ________________ Проснулся, когда уже рассвело. По моим меркам было примерно восемь часов утра. Госпиталь оказался пуст. Почти десять минут я лежал, не в силах вспомнить, почему я здесь оказался. События вчерашнего дня нечёткими тенями проплывали где-то далеко, словно лодки в тумане, и мой разум отказывался воспроизводить мне картины воспоминаний. Наконец, отчаявшись что-либо припомнить, я поднялся на руках и сел, скрипнув матрасными пружинами. Раздался негромкий стук каблуков – из своей комнаты вышла сестра Милдред с одеялом. Заметив, что я проснулся, она кивнула, накрыла ближайшую кровать и стремительно вышла. Я, находясь в некотором замешательстве от её странного поведения, огляделся, но никого, кроме себя, не обнаружил. Решив подождать её и спросить, в чём дело, я облокотился о спинку кровати и вновь попытался вспомнить, что произошло вчера. На этот раз дело сдвинулось с мёртвой точки – в моей памяти всплыл образ Дэвида Лэмли. Я вспомнил, как меня касались шероховатые руки, вспомнил запах ладана – часовня, и вспомнил свой страх – как далёкие раскаты грома – и стук двери… Но не более. Всё было расплывчато и туманно, на уровне ощущений. «Да что же это такое!» – я зарылся пальцами в волосы и потряс головой. В реальность меня вернул вновь возникший звук шагов, но уже множественный. В госпиталь вошёл священник, сестра Милдред и ещё двое незнакомых мужчин в чёрных сюртуках. – Габриэль, как ты себя чувствуешь? – спросил мой наставник. – Отец Карл… – пробормотал я. – Наверное, хорошо... – Мистер Фостер, мы из Скотланд-Ярда. Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов? – спросил один из незнакомцев – черноволосый мужчина лет сорока, садясь подле меня на поставленный монахиней стул. Я, находясь в лёгкой растерянности, кивнул. – Тогда, пожалуй, начнём. Вам знаком человек по имени Дэвид Лэмли? – Да, – ответил я. – Можете описать, как он выглядит? Я описал. – Что ж, похоже, вы его и вправду знаете, – качнул головой тот. – Вы можете рассказать, что произошло вчера? – В-вчера? – меня слегка пугали эти люди. – Я… – Смелее, мистер Фостер. Здесь вас никто не укусит. Мы хотим помочь вам, - произнёс констебль, пытливо глядя на меня. – Я… – я попытался вспомнить подробности, но не смог. – Я помню, что отец Дэвид забрал меня после урока сестры Маргарет и отвёл в заросли жасмина в углу двора. – И что было потом? – осторожно спросил полицейский. – А потом… – я не знал, как это лучше выразить. Мысли путались в голове. – Он раздел меня. Он гладил меня, целовал и…ну… – я не нашёл в себе сил продолжить. Мне было стыдно и одновременно хотелось взглянуть на отца Карла, но я не смел. – Габриэль, всё, что ты скажешь – очень важно для следствия, – внезапно услышал я голос наставника. - Ведь всё, что с тобой произошло, может быть связано со смертью Кристофера. Соберись, мой мальчик, не бойся рассказать. – Я понимаю, но… – мне стало трудно дышать. – Я не знаю, как… – …Как назвать то, что он с тобой делал? – подсказал констебль. – Да, – кивнул я. – Он трогал меня... везде. Везде… – внезапно, меня начала бить дрожь, и откуда-то из глубины поднялся такой страх, что я обхватил себя руками, слыша встревоженный голос Карла: – Прошу вас, господа, на сегодня достаточно. Мальчик устал, приходите завтра. – Те заворчали, поднимаясь. – Тоже самое он делал с Кристофером. Только что-то хуже, – выдавил я, не обращая внимания на косноязычие. Следователи замерли, прекратив разговоры. Язык почти не слушался меня, а голова стремительно пустела, но я продолжил: – Если бы он сделал это со мной, я бы тоже умер. _________________ После того, как констебли ушли, а сестра Милдред снова напоила меня успокоительным и дала поесть, в госпитале вновь появился Карл. – Преподобный, – я сел на кровати. – Кто были эти люди? – Это полицейские, Габриэль, – ответил он, опускаясь на стул рядом. – Они пришли выяснить подробности происшествия. При наличии доказательств вины Лэмли, его лишат духовного сана и отправят в тюрьму. – Отец Карл, почему вы тогда оказались в часовне? – спросил я. - Ведь вы же должны были приехать только через три дня. – Прежний священник пошёл на поправку и сказал, что дальше справится сам. Раз в моей помощи отпала необходимость, я вернулся. Спать не хотелось, поэтому я просто гулял по двору и думал о том, что ты мне сказал в тот день, когда тебя в саду нашли сёстры. Ты упоминал про алтарь. И я решил сходить в часовню – быть может, меня посетит какая-нибудь догадка. На подходе к ней услышал крик, а когда вошёл туда, увидел… – Карл нахмурился, и я почувствовал его поднимающуюся злость. – Его посадят, Габриэль. Уж я-то сделаю всё возможное, чтобы ноги подобной твари больше не было в этой школе… – он, казавшийся таким усталым, глубоко вздохнул, успокаиваясь, и я, желая хоть как-то приободрить его, обнял за шею, чувствуя, как он дружелюбно взъерошил мне волосы на затылке, а затем отстранился. – А ты усвой вот что, Габриэль… – он на мгновение замялся, а после продолжил: – Если заметишь, что кто-то из твоего окружения ведёт себя как Дэвид, немедленно скажи мне об этом и держись от этого человека подальше. Ты не совсем обычный ребёнок. Я понял это сразу, как только тебя увидел. Ты очень красив, мой мальчик. Чрезмерно красив – и в этом вся беда. Красота – это метка Дьявола. Очарованным ею не избежать трагичной судьбы, и хозяину своему она всегда приносит больше горя, чем радости. – Но ведь Мария и Иисус тоже красивы. Разве они могут иметь какое-то отношение к Дьяволу? – удивился я. Карл усмехнулся и покачал головой: – Это другая красота, Габриэль. Ты видишь её, потому что знаешь, кто эти люди, и как чиста их суть. Я о другой красоте, о плотской… как бы тебе объяснить… – он подумал, а после встал и скрылся в комнатке сестры Милдред. Появился через пару минут, неся в руке что-то. – Посмотри. Только не урони, – сказал он, вкладывая мне в руку что-то холодное и твёрдое. Раскрыв ладонь, я увидел перстень со сверкающим белым камнем потрясающей красоты. Лучи солнца, падая на него, искрили и играли на гранях. – Как тебе? – спросил Карл. – Это? Красота какая! – восхитился я, поворачивая его так и эдак, чтобы полюбоваться переливами света на кристалльной как слеза поверхности. – Ты знаешь, что это за камень, Габриэль? – спросил священник. – Нет, но… он прекрасен. – Вот видишь. Ты не знаешь ни истории этого камня, ни даже его названия. Но ты уже хочешь его. Думаю, ты оставил бы его себе, если бы я позволил. Неправда ли? – Да, сэр, – кивнул я и Карл улыбнулся: – Я бы с радостью, Габриэль, но это фамильный перстень сестры Милдред и мы должны вернуть его, – он взял у меня из рук драгоценность и отнёс обратно, а когда вернулся, я спросил его: – А что это за камень, преподобный? Я не видел раньше таких. – Этот камень называется бриллиант, – ответил Карл. – И несмотря на свою прозрачность и чистоту, ослепительное сияние, он обагрён таким количеством крови, какое не снилось и алому рубину. История показывает, что бриллианты тем притягательнее, чем больше порока они в себя впитали. И тем прекраснее камень, чем длиннее за ним кровавый след. За красоту этих камней люди убивают и предают друг друга. Они предают друг друга из-за плотской красоты. Неправда ли, он красивее статуи Марии и распятого Христа, вместе взятых? – Да, сэр. Он, несомненно, прекраснее тех статуй, – сказал я. – Вот видишь. Ты подобен этому бриллианту, Габриэль. – Карл вздохнул. – Между красотой священной и красотой дьявольской очень тонкая грань и ты, сын мой, стоишь на самой черте. Поэтому ты должен следить за собой и своими действиями куда более внимательно, чем другие твои братья по разуму и происхождению. Я вижу, что твоя душа чиста, так как знаю твою историю, но даже сам того не желая, ты можешь толкнуть людей слабых на ужасные вещи. Теперь ты понимаешь, что значит плотская красота и почему она является порождением зла? – Да, – кивнул я. – Значит я – порождение зла? – Нет, ни в коем случае! – воскликнул Карл. – Ты лишь её хозяин, и тебе решать – использовать её или нет. Я бы не советовал злоупотреблять. В конечном счёте, это навредит тебе же самому. ______________ С того момента мы к этой теме больше не возвращались. Через два дня, немного придя в себя после того неприятного инцидента, я снова стал учиться. Лэмли удалили из школы и потому на уроки я теперь ходил без опаски, но информация о том, что произошло, каким-то образом просочилась в ряды учеников, что, мягко говоря, мне отнюдь не сыграло на руку и теперь каждый раз, проходя по коридору или через сад, я слышал нечто вроде: «Вон этот парень, из-за которого отца Дэвида выперли отсюда»; «я слышал, что он специально это провернул из-за того, что Лэмли ему не захотел «отлично» по своему предмету ставить» – в таких случаях я обычно фыркал, поскольку глупее предположений в жизни не слышал. Лэмли умел быть милым и никто до сих пор не верил, что их прекрасный учитель мог оказаться зверем. Я думал, что дальше слухов дело и не пойдёт, пока не начали происходить странные вещи. Прошло два года с момента удаления Дэвида из школы, в течение которых отношение моих сверстников ко мне постепенно ухудшалось. Подколы со временем превратились в оскорбления «шлюха», «подстилка», «мальчик на ночь». Нередко какой-нибудь нахал, проносясь на перемене мимо, набрасывался на меня, зажимая между стеной и своим телом и говорил нечто вроде: «Говорят, ты сегодня отсасывал отцу Брайну. Мне так же не сделаешь?» – и с хохотом убегал прочь, пока я не пришёл в себя, чтобы дать сдачи. Меня обижало и злило подобное отношение, я не мог понять, кто разносит все эти грязные слухи. Беря в расчёт мою испорченную репутацию, нетрудно догадаться, что друзей среди сверстников у меня не было. Учителя, хоть и вели себя нейтрально, но после происшествия с Лэмли нервничали – в особенности мужчины, когда оставались со мной наедине. Моим другом, надеждой и опорой по-прежнему оставался один Карл, который каждый раз после воскресной исповеди говорил: «Не обращай внимания, Габриэль. Они всего лишь дети, которые не переживали то, что пережил ты. Подрастут немного и поймут тогда, как были жестоки. Будь выше их презрения и нападок». Красивые, мудрые слова, но мне они мало помогли. Как бы я ни пытался абстрагироваться от всей той грязи, что на меня выливали, всё равно было больно. В очередной раз убедился в том, что чувства живут отдельно от разума. Твердя себе, что мне плевать на всех и что меня не волнует мнение окружающих, я всё равно ощущал каждое грубое слово, брошенное мне вслед, как пущенный под лопатку метательный нож. И ничего не мог с этим поделать. Ничего. Однако, удача всё-таки решила мне улыбнуться, послав человека, которого я мог бы назвать другом. Все прошлые приятели и знакомые отказались от меня, заявив, что их дружба «с таким, как я» повредит репутации родителей. И вот однажды, в один из пасмурных осенних дней, когда я сидел в саду в стороне ото всех и читал книгу, раздался тихий хруст травы под ботинками – ко мне подошёл один из мальчиков. – Эй! Я не среагировал, думая, что никто не может звать меня. – Ты что – оглох? Фостер! – вздрогнув, я поднял голову от бумажных страниц и с изумлением уставился на темноволосого мальчика - своего ровесника тринадцати лет, который с недовольным и вместе с тем выжидательным видом смотрел на меня. – Ты Габриэль? – спросил он. – Д-да, – я, напрягшись и ожидая подвоха, наблюдал, как он подходит и садится рядом со мной на скамейку. – Я Бенджамин, – он протянул мне ладонь и я, замешкавшись на секунду, пожал её. – Приятно познакомиться, Бенджамин, – сказал я с детства заученную фразу. Он усмехнулся: – Мне тоже. «Эй, Хафнер! – раздался крик откуда-то из глубины сада, – решил завалить его? Я после тебя!» – у меня спёрло дыхание, и я мгновенно выпустил его руку. – Не слушай ты их, они придурки, – сказал Бенджамин, и я расслабился. – Я недавно перевёлся в эту школу. А ты? – Я здесь с первого класса, – ответил я. – И что – они всю дорогу тебя так… – он бросил взгляд на играющих в салки мальчишек, – … «любят»? – Нет. Два года, – коротко сказал я, поднимаясь со скамьи. - Если ты намерен продолжать этот разговор, то я, пожалуй, пойду… – Да сиди ты! – поймав за руку, он посадил меня обратно и нахмурился: – Если хочешь сменить тему – так и скажи. – Да, я был бы не против, – промолвил я. Бенджамин озадаченно хмыкнул, глядя на меня. Он постоянно смотрел на меня, от чего мне хотелось спрятаться подальше. – Н-не смотри на меня так, – пробормотал я, отводя глаза. – Как? Ты и впрямь странный, – приподнял брови тот. Я ничего не ответил на эту фразу, потому что знал, что действительно не похож на них – тех, кто сейчас бегал с громкими воплями и смехом, отвешивая друг другу тумаки. С того дня Хафнер стал моим едва ли не единственным собеседником в учебное время. Он оказался довольно груб и напорист, но никогда не оскорблял меня и заступался перед остальными детьми, если я не мог по какой-то причине дать отпор. С самозащитой у меня всегда были проблемы – такой уж я по характеру. Со временем я привык к нему и начал доверять. Многие люди не учатся на своих ошибках. Я именно из таких людей. – Габриэль. – М? – я читал, подтянув колени к груди. Спальная комната была пуста и наполнена летним воздухом с ароматом жасмина, что струился из открытых окон, укрытых белыми полупрозрачными вуалями. Я и Бенджамин, сбежав из-под надзора монахинь, что приглядывали за учениками в саду, проводили здесь послеобеденный досуг. Где-то далеко щебетали птицы, шумела листва. Было жарко, поэтому я снял жилет и развязал галстук. Это немного спасало, но цветочная духота была всё же ужасна. – Габриэль. – Погоди минутку, – мне отчаянно хотелось узнать, чем же закончится история. Я тогда обожал Диккенса, как, впрочем, и сейчас. – Габриэль, посмотри на меня. – Мне на плечо легла рука, и я невольно отвлёкся от чтения. Пару секунд я изумлённо разглядывал лицо приятеля в нескольких сантиметрах от своего, а после почувствовал, как обожгло мои губы прикосновение другой, разогретой в летнем зное кожи. С каждым мгновением эта атака становилась всё более настойчивой и порывистой, меня пронзил ледяной холод, боль и страх. И тогда, отшатнувшись от Бенджамина, я ударил его. Я не мог поверить, что снова ошибся, что набрёл на очередного зверя. Вернее, этот зверь сам пришел на мой запах. – Ты что делаешь?! – прорычал он, зажимая рукой нос. Я неосторожно разбил его. – Уходи. – прохрипел я, чувствуя, как теряю голос от страха и злости. Меня начинало трясти – также, как и после случая с Дэвидом. – Уходи немедленно и больше не приближайся ко мне! Ты, больной извращенец! – Это ты больной! – закричал он. – И ты ещё поплатишься за свою дерзость, ничтожество! Я уничтожу тебя, шлюха драная! Я молчал. Я не знал, что сказать. Слыша звук его приближающихся шагов, я, словно в тумане, выдвинул ящик своей прикроватной тумбочки и достал оттуда перочинный нож. Щёлкнуло, выскакивая, лезвие. Хафнер остановился и отступил на шаг. – Э, ты чего – сдурел?! – Уходи, – повторил я. На его лице снова проступила злость, и он, резко повернувшись, быстрым шагом вышел из комнаты, оставив меня одного. Как только звук шагов стих, мои руки затряслись и я, выронив перочинный нож, осел на пол рядом с кроватью и разрыдался. Я боялся подумать, что было бы, если бы Хафнер ринулся на меня. Я бы убил его. Это чувство, когда теряешь над собой контроль, всегда пугало меня до полусмерти. Думая о том, что могло бы произойти, я не мог сдержать отчаяния. Что со мной стало после той ночи в часовне и как мне вернуть прежнего себя – не боящегося любого мужского прикосновения к своей коже, не каменеющего от взгляда чуть более продолжительного, чем время падения капли?.. Это я был ненормальным. И я не знал, как это всё прекратить. Прошло два дня и вот на одной из перемен ко мне подошел Бенджамин. Виновато опустив глаза вниз, он пробормотал: – Прости меня, Габриэль, я… не знаю, что со мной произошло. Я словно стал не я. Потерял контроль над собой… Ты был так мил в тот момент… В общем, прости меня. «Потерял контроль над собой» – я прекрасно понимал это, поэтому нашёл в себе силы и помирился с ним. Тем же вечером, когда я сидел на скамейке в школьном саду, он прибежал и с заразительным азартом на лице закричал: – Габриэль! Я там такого жука в жасмине нашел, ты бы видел! Огро-омный! Пошли, покажу! – он развернулся и побежал в сторону зарослей у оградительной стены. Отложив домашнее задание, я последовал за ним. Пробираясь через заросли, я не мог отделаться от навязчивого негатива. Раз за разом в голове всплывали дни, когда в эти же заросли меня приводил Лэмли для своих омерзительных игр. – Габриэль, скорее, а то уползёт! – послышался голос Бенджамина впереди и я ускорил шаг, пригибаясь, чтобы проскользнуть под удушливо благоухающими ветками. Однако, выйдя наконец к пространству возле стены, я понял, что мы не одни. Там находилось ещё трое мальчишек – из тех, кто больше всех доставал меня. Ухмыляясь, один из них – темноглазый парень, похожий на араба, сказал: – А вот и наша куколка. Молодец, Хафнер, привёл нам идеальную игрушку на сегодня. Хватайте его, господа. – Я развернулся и побежал, но упал через пару метров, потому что чья-то рука ухватила меня за лодыжку. Почти мгновенно я почувствовал, как отлетают пуговицы на моём жилете и рубашке. – У меня есть хорошая идея – поиграем в «публичный дом»! – схватив за галстук, меня дёрнули вверх, обдавая горячим дыханием лицо. – Сестра Маргарет говорила, что нужны игры, подготавливающие ко взрослой жизни. Это то, что надо! Пригодится, шлюха для снятия! – после в моём сознании всё смешалось. Я не знаю, что делал, но слышал крики и ругательства, а когда пришел в себя, понял, что бегу через сад в сторону жилого корпуса. За мной, стиснув зубы в беззвучной ярости, неслись мои агрессоры. Пересекая коридоры, галереи и лестницы, я не знал, куда бегу. Меня интересовало лишь одно: не попасться им в руки. Свернув в один из коридоров, я понял, что это тупик. Но почти сразу же меня настигла спасительная мысль: это преподавательский коридор – он единственный тупиковый и здесь находится комната отца Карла! Слыша за спиной крики и топот, я добежал до нужной двери и принялся барабанить в неё, моля Бога, чтобы преподобный оказался там. Но никто не открывал. – Ага, попался! – преследователи остановились, тяжело дыша и широко улыбаясь. Оскаленные зубы, сомкнутые брови и горящие кровожадным азартом глаза – настоящие зверята, стая волков, которые настигают добычу, чтобы после яростно и с наслаждением разорвать её на куски в угоду своему желудку. – Теперь ты никуда не денешься, Фостер. И у тебя есть ещё шанс: иди сюда сам, и тогда мы тебя не станем бить, только ты нам немного поможешь. Своим ртом… – парень опустил руку вниз и расстегнул ширинку на шортах. – А потом – вали, куда хочешь. Или… можешь распрощаться со своим смазливым личиком. Ухмылка «араба» стала ещё шире: – Что ты выберешь, Габриэль? – я стоял и молча смотрел на них. Меня била дрожь от усталости и страха. От отчаяния на глазах выступили слёзы и горячая капля прочертила дорожку вниз по щеке. Унижение или боль? Я выберу боль. Внезапно я понял, что опора в виде двери исчезла их-под моей спины. Вскрикнув, я едва не упал. – Что тут происходит? – в проёме показался заспанный Карл. Надев на нос пенсне, он, близоруко щурясь, посмотрел на моих преследователей, что застыли в немом страхе, расширенными глазами глядя на него, а после перевёл взгляд на меня. Чёрные брови медленно сошлись на переносице, а рука, сомкнувшись на плече, вдруг резко втащила меня в комнату. – Жди здесь, – бросил он мне и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. ____________________ Сколько прошло времени, я не знал. Немного придя в себя, я окинул взглядом помещение: светлая маленькая комната с комодом из тёмного дерева, письменным столом у стены и односпальной кроватью возле зашторенного белым шифоном окна. Такая простая, но такая чистая атмосфера, что я почувствовал себя немного спокойнее, и страдание слегка улеглось. Примерно минуту я стоял, глядя на залитое ослепительным солнечным светом окно и слегка колыхающуюся от летнего ветерка штору, а после, присев на разобранную кровать и прислонившись спиной к подушке, я посмотрел на висящее на стене распятие. От подушки пахло волосами и кожей Карла, что, подобно лаванде, действовало на меня умиротворяюще. Пережитое потрясение, блаженный полуденный зной и беспечное благоухание роз под окном сделали своё дело – совершенно незаметно для себя я уснул. ____________________ – Проснись, дитя. Тебе пора. Ужин вот-вот начнётся, – чья-то шероховатая рука, чуть зарывшись в локоны возле лица, погладила меня по волосам и, коснувшись щеки, провела вниз по ней. Нехотя выпутавшись из тёплых оков сна, я с трудом открыл глаза. Веки были тяжёлыми после пролитых слёз, а голова побаливала. – Просыпайся, мой мальчик, – повторил Карл. - Иначе сёстры будут волноваться, если тебя не будет в трапезном зале. – Отец Карл… – я чуть приподнялся на локтях и понял, что лежу под простыней, хотя заснуть должен был сидя. Ботинки стояли возле кровати. Наверное, Карл их снял и переложил меня, когда вернулся. – Не заставляйте меня туда идти... прошу вас. – Их больше нет здесь, Габриэль, – сказал он. – Что значит «нет»? – растерялся я, не вполне поняв, что он имеет в виду, но спустя несколько мгновений, всё же догадался сам. – Вандалам не место в такой школе, как наша, – ответил он, подтверждая мою догадку, и в его внешне спокойном и мягком тоне проскользнул едва заметный холодок. – Я написал письма их родителям, и они уже покинули это место. Пока что временно. Но если будет ещё похожий инцидент… – он замялся и вздохнул, а после продолжил: – То, боюсь, директору придётся их исключить. Это приличное заведение, где учатся приличные люди. Одного я не могу понять… – он посмотрел на меня, и в зелёных глазах за стёклами пенсне отразилось что-то, похожее на муку. – Почему всё это происходит именно с тобой? Я… отношусь к тебе по-особенному, Габриэль. Ты необычный ребенок. Когда глядишь в твои глаза, кажется, что тебе ведома вся боль этого мира. Но за что Господь посылает тебе все эти испытания и щадит таких, как… Я не понимаю. Вернее, я могу себе представить, но не могу смириться с этим. Послушай меня, мой мальчик… – он подтянул меня к себе за руку. – Тебе нужно уехать отсюда, хотя бы ненадолго. – Вы… исключаете меня?! Но за что, почему?! – я так испугался, что Карл, видя это выражение на моём лице, улыбнулся: – Нет, конечно. Но некоторое время тебе лучше побыть со своей семьёй, Габриэль. Это как каникулы, только незапланированные. Отдохни немного, приди в себя. Я думаю, так будет лучше, и директор согласен со мной. Я не могу смотреть, как ты увядаешь, Габриэль. Ты так красив и так добр, ты рос на моих глазах, и я хотел бы наблюдать твою радость и юность в их цветущем виде. – Он приложил ладонь к моей щеке и погладил её кончиком пальца. – Отдохни немного вне школы, а после ты вернёшься. Месяц, не меньше. – Хорошо, преподобный, – ответил я. – Спасибо вам большое. Вы снова спасли меня. – Не за что, Габриэль, это мой долг, – он обнял меня и я обнял его в ответ, прижавшись лбом к плечу и слыша: – Как бы я хотел, чтобы это было в последний раз. ________________ Следующим днём я уже отбыл в поместье Фостер, где по прибытии узнал, что его населяют гости: брат и сестра Эммы – нечастые посетители. Иэна я уже встречал три раза и не питал особой любви и доверия к этому человеку. Несмотря на франтоватый вид и манеры, он относился к той категории людей, которых называют «гадкими» или «скользкими» – любая характеристика, обозначающая что-то склизкое и малоприятное, подходила ему. Я не переносил его, а он, по всей видимости, меня, поэтому мы почти не разговаривали. Младшую же сестру Эммы я никогда не видел – она уехала жить к дяде и тёте ещё до моего рождения и до сих пор ни разу не объявлялась. Это-то и было самым ужасным. У меня не было даже шанса привыкнуть к ней, поэтому при первой же встрече я был сражён наповал. – Габриэль, познакомься – это моя сестра, Софи. – сказала Эмма. А через мгновение в гостиную вплыло что-то невероятное. Чудесная фея, нимфа, сошедшая с греческих фресок. Софи была самой прекрасной из женщин, которую я когда-либо видел и до сих пор ею осталась. Пока не встречал подобных ей по красоте. Прекрасная белая кожа – мягкая, как бархат, пшеничный блонд волос – роскошная вьющаяся грива, перевитая нитями жемчуга. Под тонким шёлком платья античного стиля и тесным корсажем угадывалась весьма пышная грудь, соблазнительно выступающая в прямоугольном декольте двумя пленительными округлостями. Очаровательно пухлые, почти детские губы и длинные ресницы, обрамляющие серые глаза... Надо ли говорить, что я буквально раскрыл рот от восхищения, будучи не в силах оторвать глаз от такого великолепия. – Габриэль? – настороженно позвала меня Эмма, и я смог выдавить: – П-приятно… Габриэль. – Габриэль! Так вот как выглядит мой ненаглядный племянник! Сестра, он и впрямь чудо какой красавчик, подумать только… – она излучала такие сочные эмоции, какие могут выражать только сущие дети с их нерастраченной жизненной энергией. Я едва не умер от счастья, когда она обняла меня и крепко прижала к себе. Ощутив её мягкую грудь, я внезапно так разволновался, что едва не отскочил, вопреки любым моим желаниям, сколь бы противоположными они ни были. – Софи, ты совсем не изменилась с нашей последней встречи, когда тебе было пятнадцать лет, – проворчала Эмма. – Прошло четыре года, а ты всё ещё не отучилась от этих деревенских манер. Такими темпами ты останешься старой девой – порядочным мужчинам не нужны дурно воспитанные девицы. – Сестрица, ты опять за свое?! – возмутилась она, выпуская меня из объятий. – К твоему сведению, у меня есть кавалер! – Какой по счету? – усмехнулась Эмма. Софи фыркнула: – Не так важно. Всем известно, что чем больше у девушки воздыхателей, которым она отказывает, тем лучше её репутация и тем более настырно начинают пребывать новые кадры. Но я решила завершить эти игры. Этот – окончательный выбор. – И кто он? – спросила Эмма. Про меня они, по всей видимости, уже забыли. – Льюис Уайнворт, – с таким придыханием произнесла красавица, что меня аж передёрнуло. Я уже ненавидел этого Льюиса. Хотя надеяться мне было не на что – я был всего лишь тринадцатилетним мальчишкой, в глазах Софи и Эммы – совершенным птенцом, который едва научился управлять собой и своими поступками, только начал познавать взрослый мир своим детским умом. Я знал, что не смогу заполучить её, как красивую куклу, даже не узнаю её ласк, не говоря уже о душе. Однако, я снова кое в чём ошибся. Софи оказалась внутренне куда более близка мне по возрасту и – к моему удивлению – предпочитала проводить время в моей компании, нежели в обществе своей сестры и Иэна. Бывало, мы с ней заигрывались в шахматы, шашки или карты (тайком от Эммы - она запрещала мне играть в азартные игры) до темноты, а после, сидя в беседке, увитой плющом и виноградом, тихо переговаривались до тех пор, пока из дома не выходила Эмма и тоном, не терпящим возражений, не отправляла нас обоих в дом. Пожалуй, это был самый счастливый период в моей жизни. И вот однажды, в один из жарких июньских дней, когда мы с Софи сидели в гамаке в глубине сада – скрытые в зарослях садовых роз от всего мира – она, наклонившись ко мне, произнесла: – Габриэль… – А? – я, положив голову ей на колени, дремал. Жара и лёгкое покачивание гамака сморили меня, и я медленно плыл куда-то по волнам сладкой солнечной неги. – Ты девственник? – Что? – я открыл глаза, недоумённо посмотрев на неё. До меня не сразу дошло, о чем она говорит – так неожиданно было услышать это от Софи. – Ты же слышал, – она засмеялась. – Я спрашиваю: знал ли ты когда-нибудь женщину в постели? – Почему ты спрашиваешь? – я почувствовал, что заливаюсь краской и одновременно меня пронзил холод. Я вновь ощутил, что жизнь моя складывается нелепо: все мои сверстники узнают о радостях сластолюбия с женщинами – нежными и трепетными существами, словно призванными нести в себе любовь. А я узнал о существовании вот таких вот «взрослых игр» от мужчины и, чувствую, больше не смогу думать о них без содрогания. Как и о перспективе лечь в кем-то в постель. – Ну… Ты такой красивый, Габриэль… – она подцепила пальчиком пряди моих волос и убрала их от лица, после погладив шелковистой ладонью щёку. – Я, право, впервые вижу кого-то настолько сладкого, идеального, как ты... Сколько бы я ни смотрела, так и не смогла найти ни единого недостатка в твоём лице или теле. Всё поразительно гармонично, едино, перетекает одно в другое. Твоя красота поражает. Поэтому я и решила, что у тебя много поклонниц. Ты жениться не собираешься? – Жениться?! – я даже сел. – Нет, Софи, не думаю. – Оттянув галстук от шеи и глубоко вздохнув, я продолжил: – Я не хочу пока жениться. И… да, я не спал с женщинами. Я же находился в мужской школе-интернате. Там нет женщин, кроме старых монахинь, – услышав это, Софи сморщила носик и рассмеялась. Я не смог удержаться от улыбки, глядя на её веселье. – Бедняжка Габриэль… – прошептала она. – Это так жестоко – такой большой мальчик – и лишён удовольствия любви. Это необходимо исправить… – она приблизилась, и я, ощутив исходящий от неё аромат духов, невольно подался вперёд, а через мгновение меня поглотил жаркий и нежный плен подкрашенных помадой уст. Это было совсем не похоже на жадные поцелуи Дэвида и на отрывистые, почти кусающие лобзания Бенджамина. Поцелуй Софи отзывался внутри приятным волнением, он был неспешен, исполнен такой ароматной, чувственной сладости, что мне показалось, будто я потерял сознание на несколько мгновений, прежде чем она медленно отстранилась, улыбаясь так пленительно, словно была сиреной, представшей перед обречённым рыбаком. И да – я так же был обречен. Я влюбился в неё без памяти. ___________________ Спустя месяц, как и было условлено, я возвратился в школу. Было невыносимо уезжать от Софи в эту унылую обитель. Утешало меня лишь то, что я увижу отца Карла. Я скучал по нему, но Софи… я был влюблён, а это совсем другое дело. Перед самым отъездом она отвела меня за массивную садовую вазу и сказала: – Не расстраивайся, Габриэль. Когда ты приедешь в следующий раз домой, я буду ждать тебя здесь. Мы снова встретимся, мой милый, я обещаю тебе… – и, взяв моё лицо в руки, она поцеловала меня также, как и в тот день. Только этот поцелуй был более отрывистым и поспешным, так как Эмма в голос звала меня – кучер уже подъехал к дому. С трудом оторвавшись от неё, я побежал на зов, оставив мою пышногрудую любимую в тени деревьев. ____________________ Последующие четыре года пролетели, словно миг. Не осталось и следа той гнетущей атмосферы, что клубилась под каждым кустом до моего отъезда домой. Меня перестали донимать сверстники, вернее, на меня теперь почти не обращали внимания, что меня вполне устраивало. Я по-прежнему также душевно общался с отцом Карлом и окончательно уверился в его незамутнённых отеческих чувствах ко мне. Но, как я начинал понимать, в школе меня удерживало лишь присутствие Карла. К занятиям, и уж тем более светским дисциплинам, я охладел, предпочитая общество сочинений Диккенса и По, и нередко бывал наказан за неуспеваемость. Однако, пренебрежение уроками никак не повлияло на мою набожность: я каждый день ходил с преподобным Карлом на все молитвы, исповедовался каждое воскресенье... душа моя была спокойна, а совесть чиста. Но вот в один прекрасный день ко мне подошёл отец Карл и сказал: – Габриэль, тебе пришло письмо из дома. – Письмо? – я так удивился, что оторвался от выполнения домашнего задания и уронил тетрадь в траву. Я сидел на своей любимой скамье возле зарослей жасмина, тех самых, с которыми было связано столько неприятных воспоминаний. – Да, – он протянул мне запечатанный бордовым сургучом конверт, и я, поспешно вскрыв его, углубился в чтение письма:

Здравствуй, дорогой мой Габриэль.

Я пишу тебе из своего отчего дома – поместья Тейлор, где мы с тобой расстались четыре года назад. Пришло время тебе снова вернуться сюда. О, я так счастлива, что наконец-то увижу тебя, мой милый племянник, мой сладкий мальчик! Ты возвращаешься, Габриэль, и как можно скорее! Однако, удовольствием от свершения нашей встречи в дальнейшем я обязана не только собственной прихоти, но и обстоятельствам, в силу которых необходимо твоё присутствие. Это касается тебя и твоей матери. Мы должны сообщить тебе одно крайне важное известие, но об этом позже – когда ты приедешь. А пока ни о чем не беспокойся и поспеши собраться. На следующий день после получения тобой этого письма к воротам Эклсфилдской обители подъедет экипаж, который доставит тебя прямиком домой. Я уже написала твоему наставнику. Он организует всё это. А пока - я буду ждать тебя, мой золотой цветок, и надеяться, что в дороге с тобой ничего не случится.

С глубокой любовью, Софи.

Дата и подпись. С трудом оторвав взгляд от письма, я посмотрел на отца Карла. – Я еду домой… Как надолго? – Этого я не знаю. – ответил Карл. – Я так понимаю, твоя семья сама решит, когда тебе возвращаться. Пока тебе нужно собраться в дорогу. Лучше не затягивай с этим, мальчик мой, чтобы потом не забыть ничего важного. – Да. Спасибо, отец Карл, – кивнув, сказал я. Священник слабо улыбнулся и зашагал прочь по пожелтевшей октябрьской траве в сторону учебного корпуса. _______________ Дорога до дома показалась мне необычайно долгой и мучительной – мне не терпелось увидеть Софи, мою милую Софи, о которой я так часто вспоминал, которой грезил все эти четыре года и к которой так страстно желал прикоснуться. Поэтому, как только прибыл на место, я спрыгнул на землю и стремительно вошёл в дом. Вся семья находилась в гостиной, в том числе и двое каких-то незнакомых мне джентльменов. Шла оживлённая беседа. Но мне было не до гостей. Видимо, встретившись со мной взглядом, Софи всё поняла и, вежливо откланявшись, вышла из комнаты. Меня пока не заметили, поскольку я лишь мельком показался в дверном проёме. Когда она, наконец, вышла в сад, я едва удержался, чтобы не схватить её в объятия и не стиснуть изо всех сил. – О боже, боже, Габриэль, как же ты вырос! – в её лучистых глазах засветилась такая радость, что я не смог больше сдерживаться: взяв за нежные руки, я нетерпеливо и настойчиво приник к её губам, сплетясь с ней в объятиях так страстно, что самому стало страшно от той лавины чувств, что накатила на меня. Это была уже не та девушка-подруга, с которой я играл в карты до темноты и покачивался в гамаке в июльский полдень. Я держал в руках женщину, которую любил всей душой, которую желал телом и за которую был готов умереть, был готов убить любого, если понадобится. – Нет, нет, Габриэль, нет… – тихо, но настойчиво шептала она, бережно отстраняясь. – Нельзя. – как-то умоляюще взглянув на меня, она сняла перчатку с правой руки и у меня внутри всё смёрзлось – на тонком холёном пальчике блестела золотая полоска обручального кольца. – Т-ты… замужем?.. – мне показалось, что на несколько мгновений я разучился мыслить. В голове стало пусто, а руки непроизвольно сжались в кулаки. – Да, – она грустно посмотрела на меня. – Мне уже двадцать пять, а я до сих пор была одна. Ещё и Иэна обвинили в мошенничестве. Если бы и я нарушила правила, то… Стали ходить слухи, и я решилась… Она на мгновение замолчала, но после продолжила: – Я уже давно знала Льюиса. Мы поженились два года назад – весной, к тому же, у нас давно ребёнок... Это был бы позор, если бы мы не поженились. – Понятно, – каким-то деревянным голосом произнёс я и хотел уже было уйти, но Софи удержала меня за руку: – Габриэль! Прошу тебя, я не могла поступить иначе! – с одной стороны, я её понимал: репутация в наше время была главнее всего. Если нет идеальной картины твоей семьи и происхождения – нет признания в обществе. – Я понимаю. – Габриэль... – я увидел, как по её щеке скатилась слеза, и мне стало не по себе. Я был готов ей простить всё, лишь бы она не плакала. Не переношу женских слёз и до сих пор. Тогда же, стоя с ней один на один за той самой вазой, где мы расстались в прошлый раз, я ощущал себя между молотом и наковальней. – Я хочу, чтобы ты знала, – сказал я. – Я люблю тебя. С самой первой встречи, с первого взгляда... – больше я не смог ничего вымолвить, да это было и не нужно. Софи, вытерев голой ладонью слёзы, ответила: – Я тоже люблю тебя, Габриэль. Но я замужем. Мне так жаль… – эти слова расставляли все точки над «i». Я не имел права прикасаться к ней. – Мне так жаль, что я тогда не нарушила правил. – Я вопросительно и удивленно посмотрел на Софи. Внезапно, она улыбнулась и, обняв меня за шею, прошептала на ухо: – Но даже они не могут мне запретить любить тебя, мой ангел. Знай – ты пребывал и будешь пребывать в моём сердце неизменно. – Она отпустила меня и, взяв за руку, потянула к дому: – А сейчас – пойдём, покажемся этим занудам. Они наверняка уже заждались твоего приезда. __________________ О да, этот день был богат на неприятные впечатления. Вечером, когда муж Софи и второй гость – адвокат нашей семьи - отправились спать, Эмма и Иэн позвали меня в гостиную для какого-то важного разговора. – Вы хотели видеть меня, матушка, дядя? – спросил я, проходя в комнату, освещённую лишь пламенем камина. – Да, – нервно дёрнув уголком губ, сказала Эмма. – Садись, Габриэль, – она указала на кресло напротив Иэна, я опустился в него, вопросительно переводя взгляд с женщины на её брата. Софи устроилась на диванчике сбоку от меня. Эмма же возвышалась над всеми нами, медленно прогуливаясь по комнате. – Совсем недавно произошло два довольно примечательных события… – она остановилась, но после снова продолжила курсирование по комнате: – Моего дорогого брата Иэна постигло двойное несчастье – его обвинили в хищении денежных средств и в связи с этим закрыли то небольшое производство, которым наша семья владела, чтобы компенсировать ущерб. Она сглотнула и сказала как отрезала: – Мы – банкроты. – Н-нно, каким образом?! Почему?! – я был огорошен этой вестью. Практически в один миг мы стали нищими. И почему меня так поспешно вызвали из школы? – Дядя, неужели вы и вправду замешаны в этом?! – Иэн не ответил, только скривил губы в гримасе. – Иэн? – подала голос Эмма и он нехотя признался: – Мы думали, это будет успешная сделка. Но всё пошло прахом. – Порой я думаю, что зря наш отец закрепил право вести семейные дела исключительно за мужчинами. – процедила Эмма. – Как ты мог согласиться на это?! Ты же знал, что рискуешь всем! – Знал! Но думал, что получится! – огрызнулся Тейлор. – Если бы всё сработало, мы стали бы несметно богаты, и никто не смог бы ничего доказать. – Для тебя понятие чести так же незнакомо, как и змее, пожирающей собственный хвост! – пискнула Софи, всплеснув руками. – Что мы, по-твоему, теперь должны делать?! Если в свете прознают о нашем положении, то не преминут почесать языками на каждом углу. Всё, чего мы достигли ранее, разрушится, как карточный домик! – Прекрати паниковать, Софи, – холодно сказала Эмма. – Мы нашли выход, но он не менее рискованный, чем то, из-за чего мы оказались в этом положении. Но он спасёт нас и наше будущее. И его исход будет зависеть от тебя, Габриэль… – она посмотрела в мою сторону, и меня едва не передёрнуло под её взглядом. – Что я должен сделать? – Я… не говорила тебе об этом ранее, но теперь, похоже, пришло время. Эмма села на подлокотник кресла Иэна и сказала: – Габриэль, ты не единственный ребёнок своего отца. – Ч-что вы имеете ввиду, матушка? – не понял я. Эмма поджала губы. – У тебя есть брат-близнец. __________________ – Брат? Близнец? – уже второй раз за эти сутки я не мог вымолвить ни слова от удивления, мой мозг отказывался работать и воспринимать поступающую информацию. – В-вы уверены? – Разумеется, я уверена! – немного раздражённо отрезала она. – И сейчас он живёт в Лондоне, с каким-то известным богемным снобом. Наверняка, он его опекун. Ведь твоего отца уже давно нет… – Но почему вы рассказали мне об этом только сейчас?! – воскликнул я, вскакивая на ноги. От переизбытка эмоций я не мог усидеть на месте. – Сядь! – прикрикнула Эмма и я от неожиданности обрушился обратно в кресло. – Мы не сказали тебе, потому что это было несущественно. Всё равно вы с рождения росли в разных семьях и в разной обстановке. Вы – чужие люди, несмотря на кровную связь. – Н-но… как вы могли отдать кому-то моего брата?! Он же ваш сын! – я совершенно не понимал, что творится вокруг меня. Судя по ошарашенному взгляду, Софи тоже была в растерянности. – Не перегибай палку, мой мальчик. Он остался не у «кого-нибудь», а у твоего отца. В противном случае он бы отобрал у меня вас обоих. Мне пришлось принести эту жертву… – она вздохнула. – И ты в ближайшее время встретишься с ним. – Правда? – я не был рад этому, как и не был недоволен. Я вообще не знал, что мне делать. Никогда ещё я не был так дезориентирован в окружающей меня обстановке. Однако меня настигла одна мысль: – Но как он связан с нашим шансом возродить финансовую независимость? – Я всегда знала, что ты не так глуп, каким кажешься на первый взгляд, – усмехнулась Эмма. – Граф Роззерфилд оставил огромное наследство. Всё дело в том, что Парис – а твоего брата зовут именно так – является старшим из вас двоих, а это значит... – она многозначительно приподняла брови, – что право наследования закреплено за ним. Но не всё так просто. Наследовать состояние может только тот, кто носит фамилию Роззерфилд, а твоя и моя, увы, Фостер. Ведь мой второй муж умер, когда ты был ещё совсем маленьким. – Она немного помолчала, а после продолжила: – Поэтому твоя задача состоит в том, чтобы переманить его к нам. Тогда, возможно, у нас и будет шанс использовать те деньги, которые твой отец оставил после себя. Жаль только, что он не посчитал нужным вписать тебя в завещание… Она стиснула зубы и процедила: - Словно отрезанный ломоть. Почему-то, глядя на неё в этот момент, я испытал такую сильную боль, какую чувствовал только в детстве, когда мать, вместо того, чтобы приласкать меня, когда я не хотел спать, потому что боялся темноты, била по щеке наотмашь. Её раздражал детский плач, а я не понимал причины. Также и сейчас: я не понимал, почему мой отец – пускай которого я и не знал никогда – абсолютно вычеркнул меня из своей жизни. Меня мало волновало наследство, но всё же эта предсмертная бумага говорила о многом: я не был нужен ему. Я не был нужен никому. В отличие от моего брата. – Вы… – свой голос я услышал словно со стороны, – …хотите, чтобы я обманул своего брата? – Да, – ответила Эмма. – Но это пойдет на пользу вам обоим. Ты сможешь встретиться с ним, Габриэль. Вы, наконец, узнаете друг друга. И этим поможете всем нам. Это беспроигрышный вариант, который принесёт благо обеим сторонам, но нужно поторопиться. До твоего с Парисом совершеннолетия осталось всего ничего. Нам нужно сделать его членом нашей семьи раньше, чем тот тип, с которым он живёт, сможет претендовать на долю. Ты не должен ошибиться, Габриэль. Иначе всё потеряно. Ты согласен исполнить сыновний долг и помочь нам? – в гостиной воцарилась тишина. Все смотрели на меня и ждали ответа. Напряжение так сгустилось в воздухе, что, казалось, он вот-вот затрещит от электричества. – Габриэль, – вдруг услышал я голос Софи и повернул голову в её сторону. Она смотрела на меня умоляюще и беспомощно сквозь блики каминного пламени. – Я прошу тебя. И я не смог воспротивиться этим глазам. – Хорошо, – ответил я, опустив голову. – Я сделаю это. ________________ Буквально на следующий день я, в сопровождении адвоката нашей семьи – Аарона Вульфа, отправился в Лондон. По сравнению с Шеффилдом в столице было ужасно холодно и лил сильный дождь, только усугубляя промозглость. Но несмотря на все отвлекающие факторы, я был полон тревоги и томительного ожидания. Что скрывать – я страшно волновался, гадал, каким может быть мой брат и сильно ли мы похожи с ним. Учитывая, что жили мы в разных условиях, мы просто не могли быть идентичны. Хотя бы в плане мимики. Остановились мы в одной из гостиниц неподалёку от Оксфорд-стрит, где и проживал мой брат. Я вымок до нитки и решил задержаться в номере, чтобы переодеться в сухое и облачиться в непромокаемый плащ с капюшоном. Аарон сказал, что пока отправится на встречу и я должен поторопиться, чтобы меня не пришлось ждать дольше приличного срока. Поспешно переодевшись, я вышел на утопающую в дождевой воде улицу и, наняв экипаж, поехал по указанному адресу. С каждой минутой сердце моё стучало всё сильнее, и на момент прибытия к поместью я оказался абсолютно взвинчен. Расплатившись с кучером, я поднялся по ступеням на террасу и постучал в дверь. Спустя минуту раздался стук каблуков и я увидел рыжеволосую девушку-горничную, которая с нескрываемым интересом взглянула на меня, а после посторонилась, пропуская внутрь. Похоже, она уже в курсе всего. Какая любопытная прислуга. Тут я увидел, что из-за дальней двери выходят трое: Аарон, незнакомый мне мужчина и юноша. Мой брат. Моё волнение достигло своего апогея и, не успев сообразить, что делаю, я сорвался с места и мгновенно оказавшись возле него, заключил в объятия. – Брат… – выдохнул я. Это слово – такое непривычное, но такое многообещающее, завораживало меня. Мне казалось, что я сплю. Мне казалось, что так просто не бывает. Через мгновение мне в плечи вцепились пальцы, и он, резко отодвинув меня от себя, сдёрнул с моей головы капюшон. Чёрт возьми, я совсем про него забыл! Парис словно онемел. Он неотрывно смотрел на меня, а я – на него. Мы были так… не похожи. – Б-брат? – выдавил он, глядя на меня, как на привидение. __________________ Парис оказался таким, каким я его и не мог представить. В нём была такая… убийственная неотразимость, что я первые минуты не мог оторвать от него глаз. И когда нас оставили в комнате наедине, я так оробел, что не смог некоторое время двигаться. Он же сидел на диване напротив меня и казался таким уверенным, таким… волевым. Словно внутри него был стальной стержень, который как ни прячь, не скрыть. Однако, эта воля и уверенность не делали его нахальным или непутёвым в глазах смотрящего. Его манера держаться напоминала поведение монаха, имеющего при себе оружие – скромность и ледяное спокойствие человека, знающего, как защищаться. О, Карл, если бы ты знал, как сложно описать это ощущение! Скажу лишь, что меня поразил данный факт. Это так не соответствовало его возрасту! Подобное поведение было скорее характерно для мужчины средних лет, чем для семнадцатилетнего мальчишки. И эта его красота… Он был куда крепче, чем я тогда, словно продолжительное время занимался физическим трудом, но суть не в этом. Его красота была другой. Я описываю тебе его не потому что влюблён или являюсь фанатиком плоти, а чтобы ты понял то, что я осознал в тот момент. Он не был похож на бриллиант, который сверкает на солнце, но внутри пуст, нет. Помимо сногсшибательной внешности, он, ко всему прочему, являлся личностью, в чём я был уверен. Он был силён со всех сторон, как неприступная крепость. И эта красота…убивала. Я умирал, глядя на него. Умирал внутренне и боялся взглянуть ему в глаза, страшась потерять сознание. Даже не говоря ни слова, не двигаясь, он подавлял меня своей волей, ослеплял подобно солнцу в жаркий день. Тогда я впервые осознал, что не стою ни гроша как личность. Это чувство безысходности… мне хотелось заплакать, чтобы на душе стало хоть немного легче. Но я не смог, не посмел бы. На тот момент это было невозможно и недопустимо. И когда он, наконец, заговорил, я почувствовал, что у меня на мгновение остановилось сердце. – Что такое? – он смотрел на меня, чуть нахмурившись, но это была отнюдь не враждебность. Скорее, тревожность. На какой-то миг мне захотелось вновь обнять его, чтобы это прекрасное лицо прояснилось, но я снова, разумеется, не сделал этого. Мои порывы тревожили меня. Последние события совершенно выбили меня из колеи, и я каждый раз боялся, что потеряю над собой контроль и натворю непоправимое. Мне нужно было научиться контролировать себя в его присутствии. Я решил начать с прикосновения. – Ничего, просто я до сих пор не могу прийти в себя… – тихо сказал я и, решившись, встал с дивана и приблизился к нему. Совершенно неожиданно, словно для него это было в порядке вещей, он позволил взять себя за руку, хотя моё поведение выглядело несколько…странно для мужчины. Тут я совершенно ясно понял, что он тоже взволнован. Сжимая в пальцах его запястье и ладонь, я чувствовал отчётливый, быстрый стук сердца. На лице Париса наконец появились эмоции: губы приоткрылись, а глаза чуть расширились, заблестев, и я в очередной раз поразился тому, насколько он красив. Архангел, всегда держащий на поясе острый клинок. И в этой дрожащей, напряжённой тишине мы переплели пальцы, наконец ощутив такую близость, какой не существовало даже между возлюбленными. Мы были единым целым, одной плотью и кровью, одной мыслью. Наши губы одновременно шевельнулись, складывая звуки в слово: «Брат». __________________ После вернулся опекун Париса и сообщил, что Аарон отбыл, и я теперь могу спокойно оставаться у них погостить. Парис снова сидел с каменным выражением лица, словно бы те сияющие глаза и живой рот превиделись мне в приступе дурного волнения. Видимо, ему было очень не по себе от всего происходящего. Впрочем, как и мне. Оставив Париса и его покровителя, я вместе со служанкой Люси поднялся на второй этаж в отведённую мне гостевую комнату. ___________________ Но брат вёл себя странно. Хотя сам я был не лучше. В первую ночь моего пребывания в этом поместье разыгралась гроза. Это было ужасно. Я всегда жутко боялся грозы. Я понимал, что это всего лишь проявление стихии, всего лишь погода, но дикий, какой-то животный ужас, совершенно чуждый моему разуму и воле, завладевал всем моим существом в такие моменты. Едва ли понимая, что делаю, я вышел из комнаты и, открыв дверь комнаты Париса, находившуюся неподалеку от моей собственной, тихо вошёл и скользнул к нему под одеяло. Разумеется, наутро он очень удивился, обнаружив меня рядом с собой. На вопрос, что я делаю в его постели, я неубедительно солгал, что просто хочу быть ближе к нему всё время пребывания в Лондоне. Солгал - и сам же ужаснулся тому бреду, что несу. Я никогда не умел врать, и ложь моя слышалась ещё более подозрительно, чем правда. Он снисходительно улыбнулся, как старшие улыбаются маленьким детям, и в мягкой форме дал понять, что он всё понимает, но ему всё ещё не по себе от этого, так как мы с ним познакомились только вчера. Что за бред я нёс тогда, не помню, но дело дошло до совершенно детской борьбы. В итоге я оказался повержен и… не понимаю, в чём было дело, но взгляд брата в тот момент был так похож на взгляд Дэвида, что я невольно похолодел и вжался в матрас, томимый невозможным желанием провалиться под кровать. Спустя мгновение он отшатнулся от меня, и, пробурчав «я сейчас вернусь», вышел из комнаты, закрыв дверь. _________________ Кроме того, я заметил, что он и его опекун были очень близки. Этот мужчина – Эйдн Ли – и впрямь был необычным человеком. Его окружала определённая атмосфера, свойственная сильным личностям. Он являл собой эксцентричный тип, эксцентричный настолько, что мне хотелось порой вцепиться в волосы и закричать: «Нет, ну как?!». При всём при этом он мог ничего не делать, но одно выражение его не по-европейски странного лица приводило в смятение. Проще говоря, находясь в обществе этих людей, мне казалось, что я схожу с ума. Всё, что окружало меня, начиная от того, как пах воздух и заканчивая манерами его обитателей было настолько трудно воспринимаемо мною, что я не раз выходил на улицу прогуляться. Немного придя в себя, я возвращался обратно, при этом снова в первые часы пребывая в совершенном очаровании, одурманиваясь теми флюидами, что мгновенно наполняли меня при попадании в этот маленький, но чудовищно сильный мир. Мир, который казался чем-то волшебным после серого и до обыденности спокойного Лондона. Нередко брат присоединялся ко мне в моих блужданиях по омытым дождями мостовым. Мы разговаривали на отвлечённые темы, но, как я отметил, Парис избегал разговоров о семье и однажды дал мне понять, что не нуждается в ней, чем привёл меня в совершенный ступор и негодование. Для меня это было так непонятно и так чуждо, что я впервые ощутил непреодолимое желание ударить его. Как так – открыто попирать значимость крови! Уже тогда у меня мелькнула мысль, что Парис начисто лишён морали, но я промолчал и продолжил уже не такую приятную прогулку. И вот в одну из ночей я узнал, что за человек был мой брат, и почему он так не желал покидать своего опекуна. Та ночь вновь выдалась грозовой и я не мог уснуть, вздрагивая от каждого раската и вспышки молнии. Тёплое, живое тело Париса, безмятежно спавшего рядом, внушало некоторое спокойствие и я, обняв его и прижавшись холодными от страха губами, услышал, как он застонал и прошептал: «Эйдн, ещё». Все это сопровождалось такой понятной мимикой, что я буквально шарахнулся от него на другой конец кровати. Парис оказался одним из тех, кого я презирал больше всего на свете – мужеложцем, питающим порочную страсть к своему наставнику. Я подумал об этом, но тут же отмёл эту мысль: нет, этого не может быть! Мало ли, что ему снится. Я мог быть не прав. Чтобы такой красивый юноша по собственной воле спал со стариком… Это невозможно. Хотя, говоря о старике, я преувеличил. Тогда Эйдн Ли был лет на семь-восемь старше нас сегодняшних, Карл, а выглядел и того моложе. Но моему потрясённому разуму и страху было тогда на это плевать. Я решил во чтобы то ни стало найти доказательство того, что этот подозрительный тип принуждает моего брата заниматься всеми теми непотребствами, которые по обыкновению имеют место в таких случаях. Я знал, как это ужасно, и хотел избавить Париса даже от возможности подобной участи. Наутро, когда Парис после тренировки отправился в город по каким-то своим делам, я переоделся в его одежду, собрал локоны в хвост, чтобы не было видно моих укороченных волос и пришёл к Ли в кабинет. Сказать, что я сам не понимал, как решился на это - это ничего не сказать. Тем не менее, я постучал в дверь и, услышав разрешение войти, скользнул в кабинет. – А, это ты, Парис, – он снял пенсне и потёр уставшие глаза. – Как-то ты странно выглядишь. – Ничего не странно, – фыркнул я, стараясь говорить также отрывисто и резковато, как Парис. – Просто после занятий мне жарко в тех тесных рубашках и жилете. Бросив на меня долгий и опасно проницательный взгляд, Эйдн спросил, вновь возвращаясь к заполнению бумаг: – Ты что-то хотел, ангел мой? – Да, – ответил я, поёжившись от этого обращения. И почему нас все называют именно ангелами?! – Что же? – он был совершенно невозмутим. На мгновение я даже усомнился в правильности своего поступка. – Вы не видели Габриэля? К четырём часам мы должны были сыграть в шахматы, но он куда-то испарился, – промолвил я, стараясь унять дрожь в голосе. – Нет, я его не видел. Попробуй поискать в саду. – Благодарю за совет. Что вы пишете? – я приблизился и – решившись - обвил его рукой за шею и посмотрел на бумаги. Какие-то графы, заполненные цифрами, подписями, расчёты. Разве он не учитель танцев? – Как обычно: Морис вновь загрузил меня работой... – мою талию внезапно обвила рука, так, что я невольно вздрогнул, мысленно убеждая себя, что всё в порядке: «Это ещё ничего не значит, Парис же ему как сын. Это ещё ничего не…» – Что с тобой, caro? Ты не заболел? – Ли встал со стула и взяв моё лицо в ладони, прижался губами ко лбу. Я почувствовал, как вспыхнули мои щёки и бешено забилось сердце. Я не знал, чего во мне было больше – страха или волнения. – Ты что? Что с тобой? – спросил он, непонимающе глядя мне в глаза. Я опустил их вниз, боясь, что выдам себя. Нужно было что-то делать. – Я... скучал по тебе... – прошептал я первое, что пришло в голову, и уткнулся лицом ему в грудь, чтобы спрятать выдающее меня с поличным выражение. Замешательство Эйдна буквально ощущалось в воздухе, что пробуждало во мне все большую и большую неуверенность насчёт его связи с Парисом. Возможно, поэтому его поцелуй застал меня врасплох, погрузив в абсолютную, тихую панику. Чувствуя его губы на своих, чувствуя странный, но волнующий аромат его кожи, я вцепился пальцами в рубашку на его плечах, невольно обмякая. Я не знаю, что он сделал со мной, но это было так… восхитительно и непостижимо, что я прекратил сопротивляться, позволяя ему поцеловать себя так глубоко, как никому ранее, искренне наслаждаясь процессом. Должно быть, я совершенно лишился разума в те минуты, поэтому не сразу понял, почему оказался на полу, и почему Ли – мгновение назад так нежно ласкавший меня, теперь стоял надо мной и смотрел таким ледяным, пронзительным взглядом, что у меня всё замерло внутри от страха. Он понял, кто я, но как?! – Так ты!.. – прошептал Ли. Отрицать было поздно и глупо. – Вы правы – это я, мистер Ли. Как странно: столько времени «прообщавшись» с моим братом, вы даже не смогли отличить меня от него, – с ехидной усмешкой сказал я, поднимаясь с пола и отряхиваясь. Я не знал почему, но мне захотелось причинить ему боль своими словами. Возможно, это говорило моё уязвленное самолюбие. Однако моя попытка задеть его провалилась. – Тебя трудно спутать с Парисом, когда дело доходит до близости. Ты даже целоваться не умеешь, – хмыкнул Эйдн, и в негромком голосе прозвучали ноты ярости. – А теперь скажи: чего ты хотел добиться, устраивая этот театр с переодеванием и пытаясь соблазнить меня? – от его выражения лица и упоминания о близости, меня продрал мороз, а лицо вспыхнуло, но я всё же ответил: – Так это все-таки правда. Вы и мой брат состоите в порочной связи. – Даже если и так, то почему тебя это волнует? – спросил Эйдн. Этот вопрос показался мне таким абсурдным, что я воскликнул: – Почему?! Он мой брат! И, как я вижу, попал он в средоточие вреда и порока! – воскликнул я. Для этого человека что, не существует такого понятия, как «беспокоиться о близких»?! – Порок... брат... Не хочу тебя расстраивать, Габриэль, но какие бы чувства ты ни питал к Парису, ты уже не имеешь права вмешиваться в его жизнь, – скрестив на груди руки, с неожиданно мягкой улыбкой на тонких губах сказал он, и, предупреждая мой вопрос, продолжил: – Потому что тебя не было с ним рядом, когда он взрослел. Думаю, он уже сам тебе говорил об этом. Я был так зол, что готов был наброситься на него с кулаками. Такой наглости я ещё никогда не видел. Не я виноват в том, что меня не было с ним! До недавнего времени я и понятия не имел, что у меня есть брат. Если бы я только мог знать об этом раньше… – Вы совратили моего брата и ещё смеете утверждать... – пылая от негодования, начал я, но Ли прервал меня: – О, нет-нет. Всё было сугубо с его согласия и желания, – опроверг мои возражения тот. – Парис любит меня и не собирается никуда уезжать. Боюсь, тебе и всем, кто жаждет его получить для осуществления своих целей, придется смириться с этим. Ведь даже тебе не так уж и необходимо было его видеть, я прав? – я мечтал убить его на месте, но это желание почти пропало с последними словами Ли, уступив место глухому холоду с долей немого страха. Откуда он знает? Неужели Аарон проболтался?! Что же мне теперь делать… В одно мгновение меня загнали в угол. Теперь уже дичью был я, а не он. Мне хотелось уйти из поля зрения этих угольно-чёрных глаз, пригвоздивших меня к полу, словно мотылька. Скрыться от прошивающих насквозь, словно холодно-обжигающие иглы взглядов, опасных для меня и моего самообладания. Это было невыносимо. Сорвавшись с места, я выбежал из комнаты, испытывая непонятную панику и смятение. Он видел меня насквозь, он обо всем знал. Я был абсолютным идиотом, думая, что смогу обмануть этого человека. _______________________ Позднее я имел возможность убедиться в их «добровольных» отношениях с моим братом. Той же ночью я проснулся от скрипа кровати и волнения перины под собой. С трудом разлепив веки, я увидел, как Парис, словно кот, крадучись выскользнул за дверь. С момента последнего инцидента я уже допускал любую возможность свершения чего-то, выходящего за рамки, поэтому решил последовать за ним, держась на почтительном расстоянии. Брат спустился на первый этаж, остановился возле одной из комнат и постучал. Я спрятался за высокой вазой и наблюдал за ним. Спустя минуту в проёме появился Ли. Они начали негромко разговаривать и я понял, что Парису приснился кошмар и он, сам не зная зачем, пришел сюда. Я его понимал. В моменты страха ноги сами несли меня к тому, кто мне был ближе всего. Получается, он доверял этому мужчине и, судя по тому, с каким спокойствием давал ему к себе прикасаться, он совершенно его не боялся. Эти отношения были странны: то эти двое вели себя, как друзья, то как учитель и ученик, то как отец и сын. В моём понимании в отношениях между мужчинами не может быть ничего, кроме дружбы или же обыкновенной животной похоти. Однако, наблюдая за ними, я начинал сомневаться в правильности собственных суждений. Вскоре безобидные ласки Эйдна и моего брата перешли в настоящую борьбу. Они целовались так страстно, словно не виделись по меньшей мере год. Я оторопело таращился на то, как Парис, который в моём воображении играл роль жертвы, нетерпеливо развязывает пояс на ночном халате Ли, при этом так нескромно прижимаясь к нему всем телом, что я уже не винил Эйдна ни в чем. Я вообще едва ли мог соображать – так завели меня их действия. Я был словно загипнотизирован, и поэтому, когда они скрылись в комнате, я – к стыду собственному – последовал за ними и наблюдал через полуоткрытую дверь за тем, как переплетаются их обнажённые тела, как они ласкают друг друга в жаркой неге и выгибается под поцелуями Парис – как никогда прекрасный и соблазнительный. Всё это было так порочно и одновременно так сладостно, что я поймал себя на мысли, что невольно представляю себя на месте своего брата. Осознание этого буквально сковало меня по рукам и ногам от ужаса и стыда, а глаза тем временем продолжали наблюдать. Внезапно Парис застонал и я понял, что Ли ввёл в него свой член и теперь неспешно двигает бедрами, с каждым разом все сильнее, обняв любовника поперек туловища и крепко прижав к себе. Брат же, задыхаясь и кусая губы, что-то бессвязно шептал ему о любви, на что Эйдн отвечал поцелуями, не останавливаясь и не выпуская его из объятий ни на секунду. Тогда я и понял, что собирался сделать со мной Дэвид в ту роковую ночь на алтаре. Меня едва не стошнило, когда я представил себе эту картину и одновременно, глядя на занимающихся любовью Париса и Эйдна, я понял, что не на шутку возбуждён. Моё тело ныло, и я чувствовал, что вот-вот лишусь разума. Поэтому я, отпрянув от двери и пошатываясь, вышел из пресловутого коридора в холл и, закрыв за собой дверь, бормоча молитвы, сполз по ней на пол, уговаривая своё тело успокоиться и не поддаваться соблазнам порока. Одному Богу было известно, как я хотел забыть всё, что увидел и услышал несколько минут назад, но в то же время прекрасно понимал, что это невозможно. И когда наутро Парис проснулся охрипшим, я не смог сдержать ехидства, чем выдал себя. Я искренне не понимал, как можно заниматься с мужчиной такими вещами. Парис был самым близким мне человеком на свете – мы родились из одной утробы, но даже при поцелуе с ним я не ощутил восторга или блаженства. А он разозлился в ответ на мои действия и ушёл, сказав, что мне никогда не понять того, что он испытывает к своему наставнику. Я и вправду не понял. Я ненавидел его за его скрытность, за его непонятность, за его непохожесть на других. А ещё…я ревновал его. Сейчас эти мысли представляются мне ужасными и низкими, но я спрашивал себя: почему моему брату досталось всё, а мне – ничего. Он знал нашего отца, он стал наследником, он, в конце-концов, понял то, что непонятно мне. Господи, как же это было глупо! Глупо и ничтожно! Должно быть, тогда я утратил остатки разума. Мне хотелось лишь одного – уничтожить его. Я ощущал себя зверем, загнанным в клетку и был готов на всё ради своей свободы. __________________ Я очень удивился, когда Парис согласился поехать со мной в Шеффилд. Правда, как он уточнил – лишь на неделю, но это уже было неважно. Мне было сказано загнать его в нужное место – я загнал. Больше всего на свете я мечтал, чтобы все от меня отстали. Мне стала безразлична судьба брата. Мне было всё равно, что он чувствует, мне было всё равно, даже если бы его убили. Мне было всё равно. __________________ С самого начала на Париса была неадекватная реакция: дворецкий уставился на него, как загипнотизированный, а Эмма и вовсе чуть не свела всё к конфликту. Но это говорили скорее её нервы, чем что-либо ещё. Это была нормальная реакция. Парис и впрямь был хорош, как греческий бог. Как я уже знал, неотъемлемой частью его неотразимости – той, поначалу непонятной мне, сладостью - являлся порок, искушённость в вопросах плоти. Сам о том не догадываясь, он вёл себя так ненавязчиво эротично, играя чувствами других, что люди впадали в недоумение, почему этот вроде бы скромный юнец вызывает у них такое волнение и массу непонятных эмоций. На меня эта его сила действовала немного по-другому, и то, должно быть потому, что я был его братом и не мог влюбиться в него в самом крайнем смысле этого слова. Хотя меня, несомненно, тянуло к нему. Другой же половиной своего сердца я ненавидел его, он раздражал меня. Но в возвращении в Шеффилд были свои плюсы – я снова мог видеть Софи. И она, как всегда, поддерживала меня в моих действиях и не давала упасть духом. «Мне тоже не по душе все эти ухищрения, но ради общего блага мы должны сделать это», - с тяжким вздохом говорила она, одаривая меня своими безобидными ласками, когда мы оставались одни. _________________ Начинался сезон охоты. Мне всегда нравилось это занятие, поэтому я был рад возможности выпустить в стрельбе всю свою накопившуюся злобу и грусть. Губительные чувства эти разрушали меня изнутри, делая существование невыносимым. На второй день охоты нас ждал сюрприз: Иэн привёз Париса в седле и сказав, что ему срочно нужна помощь, удалился в свою комнату, оставив брата на попечение Эммы, горничных и лекаря. Брат был без сознания, весь в земле, с разодранным плечом и – непонятно почему – со стёртыми в кровь запястьями. Его я увидел на ногах на следующий день, вернее – ночь. Я засиделся за книгой позже обычного и уснул на ней, а проснувшись, решил немедленно вернуться в свою комнату. И вот на лестнице я и встретил его. Он был в плаще и с саквояжем в руках – все его вещи, которые он взял с собой. Когда я спросил его, куда он собрался в таком виде, он не ответил, а когда я попытался его удержать за руку – ударил по ней, заявив, что уезжает - и немедленно. Я тогда подумал, что он повредился рассудком, упав с коня. На все мои вопросы он мрачно твердил, что это не его семья и что он здесь не останется ни секунды. Едва уговорив его подождать до утра и не пускаться ночью в путь, я отвёл его в свою комнату. У меня было к нему дело. В первый день охоты Софи вручила мне бумагу о регистрации места проживания. Я должен был любой ценой уговорить Париса подписать её - и чем скорее, тем лучше. Он, конечно же, отказался её подписывать, и тогда я пустил в ход грязный козырь. Я сказал, что сдам его любовника в Скотланд-Ярд, если он не сделает то, о чём я его прошу. Я хотел разлучить их. «Почему ты так со мной поступаешь?! Зачем тебе это нужно, Габриэль?!» – вопрошал он. В тот момент он был таким непривычно беспомощным, таким сломленным, что мне стало не по себе. Мне стало горько и мерзко от себя самого, но я должен был сделать это ради тех, кто был моей семьёй. Семья – это единственные люди на земле, которые любят тебя по-настоящему и будут любить неизменно. Пускай даже иногда приходится совершать такие вот ужасные вещи. Всё проходит и вновь воцаряется мир и покой. Жизнь похожа на океан: затишье всегда бывает перед бурей и после неё. Сейчас мне нужно было пережить бурю. Я остался непреклонен, и Парис ударил меня. Я стерпел, зная, что ему нелегко. И он подписал бумагу. Тогда он словно погас, перегорел, оставив от себя прежнего лишь пустую оболочку. ________________ За своё предательство я был вознагражден ласками Софи, но они уже не радовали меня так, как прежде. Говоря честнее, я ничего не испытывал, чувствуя её поцелуи и слушая её сладостные речи в свой адрес. Я был преисполнен смуты и ненависти к самому себе. Я чувствовал, что ступил на ошибочный путь, но, словно по инерции, продолжал идти по нему, плутая всё больше и больше в чаще собственных ошибок. Я предал своего брата, я был влюблён в его наставника и каждую свободную минуту предавался мимолётному греху с замужней женщиной – Евой, склонившей меня вкусить яблоко раздора со своей нежной руки. Я стал Каином. ________________ На следующий день я отправился в Лондон, дабы известить прежнего опекуна о решении совершеннолетнего подопечного сменить место жительства. Взглянув на бумагу, он ухмыльнулся и спросил, зачем мы заставили Париса это подписать. К моему ответу, что он это сделал добровольно, Ли отнёсся скептически. Презрительно сказав, что я всего лишь пешка в этой жалкой игре, пригрозил, что если хоть один волос упадёт с головы Париса, он нас уничтожит. «Через четыре дня, - сказал Эйдн, - я приеду в Шеффилд и лично спрошу у Париса, с кем он хочет остаться». «Иногда я думаю, что в том борделе должен был оказаться не Парис, а ты – глупыш, готовый предать собственного брата за самое большое зло в мире, созданное человеком - железки и бумажки, которые называют деньгами» – эти слова я запомнил на всю жизнь. И, чёрт возьми, они были правдой! Я действительно был ничтожеством, был предателем и глупцом. Но я не знал, как мне все исправить, как остановиться и вырваться из этой паутины лжи и зла, в которую меня вплели Тейлоры. Я запутался. Я не хотел и далее творить зло и причинять боль своему брату, пускай даже на пользу моим родным. «Будь они хорошими людьми, они не пожелали бы зла другим, они не заставили бы страдать собственного сына», - скреблось у меня в сознании, но я отчаянно не желал верить, что те, кто вырастил меня, не любят меня. Кроме них у меня никого больше не было в этом мире, тот факт, что священная вера в свою семью стала шататься и рассыпаться на глазах, приводила меня в ужас и беспросветное отчаяние. Никогда я ещё не оказывался в подобной темноте и одиночестве. И все эти годы в закрытой школе – безвылазно, без писем или каких бы то ни было вестей из дому… Я никому не был нужен. Осознание всего этого давалось мне нелегко. Но раз получалось, что дело обстояло именно так – я больше не намерен был переступать через себя и свою совесть ради них. ____________________ Приехав домой, я узнал, что Парис не выходил из своей комнаты уже три дня и ничего не ел. Это обеспокоило меня. Его странное поведение в ту ночь приводило меня в недоумение. Что такого случилось, что он вдруг решил так внезапно сбежать? Ответ на это я получил, когда меня послали в винный погреб вслед за Парисом и Иэном, узнать, что за шум там творится. Картина, которую я узрел, привела меня в такой шок, что я застыл на месте: Иэн, зажав Париса между стеной и стеллажом с бутылками, срывал с Роззерфилда одежду. Брат сопротивлялся, оскалив зубы в такой зверской гримасе, что мои нервы не выдержали: – Что здесь происходит?! Внезапно Парис сильно ударил Тейлора ногой в солнечное сплетение и, не дожидаясь, пока тот очнется и, кашляя, поднимется с пола, метнулся ко мне, хватая меня за руку и увлекая прочь из погреба. – ЧТО ЭТО БЫЛО СЕЙЧАС??? – я был готов убить брата на месте, но тот лишь отрывисто бросил в ответ: – Пошли к тебе. У меня дверь не запирается. Я, не возражая, проследовал за ним. Зайдя в комнату, захлопнул дверь и повернув ключ в замке, скрестил руки на груди, ожидая объяснений. Но Парис молчал. Он был бледен и тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха. Меня раздирала дикая ярость: да как он посмел заниматься своими грязными сношениями в моём родном доме?!! Я онемел, узнав от него, что в тот день, когда его привезли с охоты без сознания, он был изнасилован Иэном, и сейчас я присутствовал при ещё одной попытке. Я даже не поверил сначала, но вспомнив окровавленные запястья Париса, совершенно обезумел от ужаса. Что за чудовища меня окружают?! Кому верить? Кто друг, а кто враг?! Весь мир смешался для меня в сплошную грязную массу без воздуха и света. Хотелось упасть и закричать во всю мощь лёгких: «Где ты, мой хранитель?! Почему ты покинул меня?! Боже, я не знаю, что мне делать, как мне поступить?! Помоги мне, помоги!» Парис уверял меня, что Тейлоры меня обманывают, что нам нужно немедленно бежать из этого дома. «Да очнись же уже! Приди в себя, Габриэль – это не твоя семья! Это не наша семья! Им нужно моё и твоё наследство! Ты любишь и живёшь с такими ублюдками, каких свет не видывал! Рано или поздно они убьют меня, Габриэль! И тебя, если ты останешься с ними!.. Ты слышишь меня? Прошу, услышь меня и поверь мне – они тебя обманывают! Когда ты будешь им не нужен, они продадут тебя, как продал меня когда-то наш отец. Или уничтожат – ты понимаешь?! Габриэль?..» – но я едва ли слышал его. Мне было плохо уже физически, я шатался и у меня кружилась голова. Немного придя в себя, я прорычал: – Замолчи. Я не хочу с тобой разговаривать, – и направился к платяному шкафу в углу комнаты. – Переодевайся. Тебе нельзя появляться у всех на глазах в таком виде, – я распахнул дверцы и начал перебирать содержимое, отыскивая одежду, похожую на ту, которая ранее была целой, но сейчас разорванными клоками моталась на груди у Париса. Мне нужно было как-то выкроить время, чтобы успокоить сумбур в своей голове. Меня раздирало дикое желание убивать и разрушать всё, что попадётся мне на пути. Приступы безумия сменялись кровожадными желаниями, пока в конце концов я не ощутил себя абсолютно обессиленным и не уперся лбом в стенку шкафа, чувствуя, как из глаз хлынули слёзы. Мне было так плохо, как не было ещё никогда до этого. «Господи, не оставляй меня в темноте! Не оставляй меня одного, я запутался! Боже, я не знаю, что мне делать! Помоги мне, умоляю, помоги!» – снова взмолился я, сжимая руки в кулаки так, что ногти впились в ладонь. Надо мной сомкнулась темнота. «Неужели они все мне лгали? Неужели те, кого я любил, предали меня, использовали, чтобы причинять боль и уничтожить другого? Неужели я всегда был один? Абсолютно и всегда был один?..» – Это не так, Габриэль. Сейчас с тобой я, – внезапно услышал я негромкий голос Париса рядом с собой и почувствовал, как он обнял меня сзади за плечи и крепко прижал к себе. – Я – твой брат и я тебя люблю, несмотря ни на что. Семью не выбирают, так? Сейчас я – твоя семья. «Семь...я?..» – Почему? – проглатывая комок в горле, тщетно стараясь успокоиться и остановить слёзы, выдавил я. – Я же... я же тебя предал. Я же, как сказал Ли, предал собственного брата за самое большое зло в мире, созданное человеком - за деньги... И после всего этого ты хочешь быть со мной? «Почему? Зачем ты это делаешь, глупец?.. Лучше убей меня, как я убил тебя...» – Ты уже заплатил мне за всё сполна, – ответил Парис. - Своей болью. – его рука спустилась мне на грудь, туда, где было мучительнее всего. - Вот здесь. Ты слышишь? Оно так болит и мечется, что сейчас прорвёт грудную клетку. Я прав? – Да... – я тихо заплакал, не в силах вынести груз своей вины и ненависти к себе. Парис убрал руку. – Ты сам себя жестоко наказал. На этом всё. Не сомневайся больше ни в чём: я тебе всё простил. А теперь, пока мы живы, нам нужно выбраться из этого дома. Он был прав. Я сам наказал себя. Меч, поднятый на брата, убил меня самого. Мой грех несмываем, но… я всё же должен был сообщить ему то, чего пока не знали Тейлоры: – Парис... Ли мне кое-что сказал, когда я ездил к нему. – Что? Что он сказал? – он развернул меня лицом к себе, выжидательно глядя в глаза. – Он... приедет завтра. Сюда. За тобой. __________________ А позднее я вместе с Парисом очнулся в незнакомом мне подвале. Мы были привязаны спинами друг к другу. Во рту кляп в виде ремня и завязаны глаза. Было так темно, что мне сначала показалось, будто я ослеп. Одновременно я слышал где-то неподалеку голоса Иэна и Софи. Они уже поняли, что я скрыл от них приезд Эйдна. Софи подслушала наш с Парисом разговор и донесла обо всем Иэну. Теперь они убьют нас. Не успел я ощутить страх и панику, как услышал звук распахнувшейся двери и быстро приближающиеся шаги. – А ну!.. Сейчас объяснишь мне, что ты задумал! – меня схватили за ворот рубашки и, сдёрнув с глаз повязку, встряхнули. – Говори, недоносок – хотел нас сдать полиции, а?! – свет из дверного проёма больно ударил по лицу. Я, ошарашенный неожиданным нападением, расширенными от ужаса глазами смотрел на взбешённого, вышедшего из себя Иэна и молчал, будучи не в состоянии говорить из-за ремня во рту. А после меня ослепила куда более сильная боль от многочисленных ударов, которые посыпались на меня, казалось, со всех сторон. Всё мгновенно смешалось. Была лишь непроходящая, ослепляющая боль во всём теле. Я стал ею... – Что – тоже, как и твой братец, захотел этого пижона?! Хочешь, чтобы он тебя трахнул?! Ну так я тебе предоставлю это удовольствие – ночью на дорогах полно таких, а с твоим личиком от них отбоя не будет! – орал Иэн. Следом за ним раздался крик Париса, но я уже не разбирал слов. Внезапно рука, сжимающая мой ворот, разжалась и я в полубессознательном состоянии рухнул на пол. Я слышал, как Иэн что-то говорит Парису, а после его рука вцепилась мне в волосы, дёргая голову наверх, а в шею впился острый лёд стали. – Умоляй. Умоляй меня об этом, и тогда, возможно, это ничтожество выживет. – Я почувствовал боль и как расходится кожа под давлением лезвия, давая дорогу первым каплям крови. Сквозь полуоткрытые веки я видел лицо брата – перекошенное в муке с текущими по нежным щекам слезами. Моё сердце разрывалось, глядя на это. – Пожалуйста, возьми меня… – едва шевеля губами, выдавил он. – Я тебя умоляю. Я не мог поверить, что он пошёл на это. Я не должен был допустить этого! Я попытался крикнуть, остановить его, но голос куда-то пропал и воздух выходил из лёгких лишь жутким хрипом. «Парис, что ты... не надо... нет...», – он не должен этого делать, он должен бежать, пока открыта дверь!.. Он должен спастись и забыть про меня! Я заманил его сюда – я и должен умереть! Вместо него!!! Мне было плевать на себя и на свою жизнь. Я желал лишь одного – спасти его. Но едва я смог заставить двинуться своё отяжелевшее и непослушное тело, Тейлор рявкнул: – Заткнись! – удар головой об пол - и всё потонуло в кромешном мраке. _____________________ Когда я очнулся, вокруг снова было темно. Что-то липкое и соленое на вкус заливало глаза, не давая их открыть. Я не мог нормально дышать из-за адской боли в груди, был не в силах даже немного приподнять голову от каменного пола. Меня тошнило и хотелось умереть от такого состояния. Париса не было. В подвале вообще никого не было, кроме меня. От осознания, что я не смог спасти его, слёзы текли из глаз, смешиваясь с кровью из разбитой брови. Ни один мускул не двигался, но внутри словно поселилось адское пламя и скорбь. «Убей меня, убей. Я не хочу больше жить, если он мертв… Я не хочу жить, если он мучается. Я согласен принять любое наказание, только спаси его. Спаси его... Можешь сгноить меня в этом подвале заживо, только спаси его. Спаси его, спаси его, спаси…» – новый приступ чудовищной дурноты и удушья заставил меня закрыть глаза, и я вновь провалился в темноту. ___________________ «Габриэль», – глас, смутно знакомый, выдернул меня из бесчувственного забытья. Кто это? – Не бойся меня, я не причиню тебе зла, – такой ласковый, что я подумал, будто уже умер и по ошибке попал в рай. Прикосновение к плечу – а в следующее мгновение я чуть не задохнулся от боли в груди, когда меня перевернули на спину. Открыв глаза настолько, насколько мне позволяли повреждения, я с изумлением увидел склонившегося надо мной Ли. Всё то же смуглое, выразительное и гладкое, словно карнавальная маска, лицо со змеящимися вдоль него тонкими прядями. – Ты можешь встать? – он выглядел очень обеспокоенным и на мгновение его глаза расширились от ужаса, когда он взглянул мне в лицо. – Мистер Ли?! – я не мог поверить, что вижу его. – Что вы здесь делаете? И где... где Парис?.. – нужно было немедленно сказать ему… Нужно было спасти брата… – Я пришёл, чтобы забрать Париса из этой дурной семьи, – сказал он. – Тебя и Париса. – Он... – С ним уже всё в порядке. Он очень волнуется за тебя, поэтому вставай скорее и пойдём, – неужели Бог всё же услышал меня?! Я с трудом сел на полу и тут же зажмурился. Боль была такой ослепительной, что я едва не упал. – Что-то болит? – Да... где-то в груди. – Дышать больно? – Да... немного... – Ляг на минуту. На спину, – сказал Эйдн и, осмотрев меня, сказал: – Хм, похоже, рёбра все-таки пострадали... Либо несколько и слабо, либо же одно-два, но достаточно сильно, – задумчиво пробормотал он. – Разве вы врач? – спросил я, уже ничему не удивляясь. – Нет, но один мой знакомый им является. Отчасти я владею медицинскими навыками. Я балетмейстер, и обязан знать, что делать при случайных травмах. – Я промолчал, экономя силы. Да и добавить было нечего. _____________________ После он отнёс меня к Парису. Я не мог поверить своему счастью - он жив! Парис выглядел страшно измученным и с трудом двигался. Когда же я спросил, что сделал с ним Тейлор, брат так посмотрел на меня, что я мгновенно всё понял и не смог сдержать слёз. Я не представлял, как он смог выдержать всё это – всю эту боль и унижение – и не сломаться, остаться в здравом уме... Так горько… – Лучше бы мы никогда не встретились... Тебе не пришлось бы всё это переживать... – едва слышно выдавил я сквозь слёзы. – Нет. Если бы мы не встретились, то ты бы остался в этой тюрьме, а я бы так и не узнал, что у меня есть семья – младший брат, – возразил он и, убрав мои руки от лица, поцеловал в щёку. – Теперь всё хорошо. Больше мы их не увидим, – шептал он, обнимая и поглаживая меня по голове. Кто кого должен был утешать, так это явно не он меня. Столько пережив, брат всё равно остался сильнее и не возненавидел меня за всё причинённое ему зло. Этот жестокий урок я усвоил на всю свою жизнь, и я всем сердцем благодарен брату за него. Наверное, мне никогда не стать таким, как он, но я теперь хотя бы знаю, как выглядит человек достойный. Не те слащавые идеалы, которые сейчас воплощает светское общество, и не те бесхребетные святые, которым следует церковь. Представления людей сейчас так далеки от истинной, жестокой сути Писания, что мне остается лишь вздыхать, глядя, как они спотыкаются, раз за разом наступая на одни и те же грабли, набивая себе шишки одну за другой и пытаясь быть смиренными, полагая, что кротость поможет им выйти победителями из любой битвы – как соломинку выносит течением в открытое море. Такого не бывает. Разве что, в сказках. И я убедился в этом на собственном опыте. _________________ После всего случившегося я глядел на огромный дом, где когда-то жил мой отец и его жена – моя настоящая мать, и так и не смог заставить себя даже ступить на порог. Я понимал, что если стану жить в нём, то либо сойду с ума от отвращения к себе самому, либо повешусь на той самой роскошной люстре, что виднеется в окне, выходящем на улицу. Я ненавидел этот дом – этот огромный особняк, доставшийся мне такой ценой. Поэтому я покинул его, решив посвятить себя молитве и искуплению. Моя душа нещадно рвалась и кричала: «Парис, прости меня! Как я мог так поступить с тобой! И как мог я предать себя ради любви других?!» Должно быть, мой ангел-хранитель в тот момент, рыдая, пытался разбить себе голову о камни от стыда за меня. Чем я лучше Каина, поднявшего руку на собственного брата? Прости меня, Авель. Прости меня, Парис. ___________________ Я переехал в Блэкберн, в одну из гостиниц, решив поступать в семинарию. Бессонными ночами, когда монстры вины начинали грызть меня, я нашёл для себя спасение в физической боли. Она казалась мне не такой мучительной, как душевная и, истязая плоть, я находил пускай и непродолжительный, но покой. ___________________________________________________________________________ Замолкнув, Габриэль тяжело вздохнул, словно у него вновь были сломаны ребра, а после промолвил, подняв на меня взгляд, в котором я прочел такую усталость и муку, что моё сердце сжалось, а к горлу подкатил ком. – Теперь ты понимаешь, почему я так не хотел тебе открываться? - и грустная усмешка изогнула пленительные губы. – Я боюсь вновь ошибиться. Я молчал, не в силах вымолвить хоть слово. Я и не подозревал, что он пережил такую боль, не мог себе представить, как велик груз его вины. Я был преисполнен сочувствия к его беде, но не смел высказать своих чувств, чтобы не оскорбить его ненароком, хотя не знал желания сильнее, чем обнять его и утешить, как испуганное дитя. Видимо, он понял моё смятение и промолвил: – А теперь уходи, Карл. Мне нужно побыть одному. Ни слова не говоря, я встал, надел сутану, которую на ночь снял, чтобы та не помялась, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. [1] Откровение Иоанна Богослова. [2] Флагеллантство — движение «бичующихся», возникшее в XIII веке. Флагелланты в качестве одного из средств умерщвления плоти использовали самобичевание, которое могло быть как публичным, так и келейным. [3] «Господи, помилуй» (лат.) [4] Пляс Пига́ль — район красных фонарей в Париже.