Техническое обслуживание и ремонт

      Так как Шерлок и Сорока устроились на двух компьютерных креслах за столом с безумным набором механизмов, Джон идёт вместе с Моной к временной кодовой установке — старому, потрёпанному стоматологическому креслу. Большое количество инструментов сверкает рядом на подносах, контейнеры чистые и погружены в антисептик, над ними тускло светят ультрафиолетовые лампы.       Когда первоначальный шок от ужасных условий в операционной выветрился, Джон испытал облегчение, обнаружив, что сорокины базы для настройки и наладки интерфейса чуть более соответствуют медицинским стандартам. Как врач, подготовленный в Бартсе, он всё ещё испытывал бурю эмоций по поводу грязи и пятен под ногами, но как высококвалифицированный полевой хирург, он давным-давно научился признавать условия рабочими, когда это единственный вариант.       — Вижу, ты начал сам заботиться о своих кибернетических нуждах.       Джон отнимает глаза от привычного осмотра инвентаря и его проверки, и видит, что Мона уже улеглась, порт её интерфейса оголён и ждёт соединения.       — Ты тоже, я полагаю?       Мона кивает.       — Я занимаюсь своими настройками уже три года. Так, поможешь мне с этим? — она указывает на ремни, нужные для фиксации, необходимые меры предосторожности с прерывателями для нейронных реле, но Джон видит здесь важность в преувеличенных мерах безопасности.       Особенно здесь. Мона наблюдает, как он затягивает ремни, эффективно обеспечивая безопасность интерфейсу.       — В тот день, когда мы познакомились, я впервые за годы пришла в клинику, — добавляет она. — Надо было пополнить запасы, — она играет бровями, и Джон понимает, что Мона имеет в виду: кража или что-то вроде того.       — Боже, и почему я не удивлён. — Он задаётся вопросом, что если она именно так заплатила за все свои модификации. Джон отступает, чтобы проверить результат своих действий, и думает о скромной девушке, которая разделила с ним улыбку в очереди в аптеке. Она казалась такой мягкой, безопасной, уязвимой. Безобидной. Он себе и представить не мог, что она способна на то, что он потом видел и слышал о ней. «Мы та ещё парочка», — осознаёт Джон. Они оба так успешно носили маску «безвредных», что одурачили друг друга вначале, и смутили, когда фасад треснул, а теперь снова, более или менее, находятся на равных, отбросив притворство.       Мона нахально подмигивает ему, несмотря на ограничители.       — Пусть твоя благородная натура не слишком трепещет, меня видят в клинике только, когда я не могу подписать или заполнить свои рецепты по другим каналам. Такие места, как это, не всегда укомплектованы вовремя, если вообще, — на мгновение тень беспокойства пробегает по её лицу, но затем Мона улыбается, словно озарённая новой мыслью. — Так ты уже бросил свою аналитицу?       — …Нет? — Джон смотрит на Мону, действительно смотрит, её слегка потряхивает, словно в предвкушении. — Зачем?       — Не говори, что ты запретил им копаться у себя в имплантах только для того, чтобы продолжать позволять им ебать себя в мозг, — она одаривает его пренебрежительным и разочарованным взглядом. — Если ты продолжишь разрешать им определять твой прогресс и адаптацию по тому, как ты вписываешься в окружение, ты никогда не достигнешь этого.       Джон думает, как его аналитица спрашивает о женщинах, о свиданиях, о том, как он приживается и остепеняется. Он думает, что она, похоже, не особо заинтересована, да и с чего бы? В конце концов, Джон приближается к концу выделенных консультаций. Время и статистика наступают ему на пятки.       — Ты пережил нечто, что они даже не начинают постигать, Джон, — слова Моны как всегда резкие, но тон немного мягче. — Они не знали тебя раньше, и почему-то чертовски уверены, что могут понять тебя сейчас. А что если это изменило тебя? Что если ты сам себя изменил? Ты — это ты, и если продолжишь позволять им выносить суждения о том, насколько успешно ты являешься самим собой, то, в конечном счёте, оправдаешь все их прогнозы и предположения — пулей, лезвием или таблетками, без разницы, — Мона переводит дыхание, и Джон улучает момент, чтобы восхититься светом в её глазах, пылом её модифицированного голоса, почти видимым пламенем прямо под её кожей и «кожей».       — Готова? — внезапно появляется Сорока и нависает над ними обоими своей искривлённой как знак вопроса фигурой. Его грязные руки спрятаны нитриловыми перчатками, и в левой он держит крепкий кабель с аккуратными концевыми выводами.       Мона сжимает руки в кулаки.       — Готова.       — Погодите, разве вам не нужны прерыватели… — но слова Джона остаются без внимания, или просто уже слишком поздно, когда Сорока вкладывает кожаную полоску между зубами Моны и тут же пихает соединительный кабель в порт на её затылке.       Мона стонет и задыхается, глаза закатываются, тело дёргается, но ремни удерживают её на месте.       — Ты что творишь?! — Джон бросается вперёд, чтобы инстинктивно обхватить голову Моны и проверить её жизненные показатели. — Ты же сожжёшь её реле!       Сорока усмехается, встаёт за подголовником кресла и щёлкает парой переключателей.       — Расслабься, Мона в этом спец. Не нужно беспокоиться, если это Мона. Или если это я.       — Если ты разрушишь её мозг, нам будет не с чем работать, — добавляет Шерлок, ссутулившись за компьютерным массивом. Он щурится на бегущие строчки кода, очевидно принятые.       Джон хочет вмазать одному из двоих мужчин в этой комнате, но не может решить которому. И к тому же, его руки проверяют жизненные показатели Моны: стремительно растущие пульс и частоту дыхания.       — Она вот-вот впадёт в кому, — предупреждает он и чувствует, как к горлу подступает пустыня.       — Расслабься, — снова говорит Сорока, печатая код, а затем поворачивает штуку, похожую на тумблер запуска. Экраны перед ним моргают, и Мона обмякает.       — Док, какой уровень пульса является нормой? — он ухмыляется, набирает «50» и, не дожидаясь ответа, жмёт «ввод».       Внезапное падение пульса под пальцами Джона ощущается как остановка сердца, но секунду спустя он чувствует ровный пульс глубокого покоя. Он убирает руки и с восхищением наблюдает, как глаза Моны перестают закатываться, веки опускаются, и она погружается в фазу быстрого сна.       — У неё даптические грёзы, — шепчет он.       — Ага, — бормочет Сорока, отпивая чай. — Некоторые грезят, — он ставит чашку. — Это странно, и иногда их мозги плюются обратным кодом ко мне, пока они в таком состоянии.       Любопытство Джона расслабляет сердито сжатые челюсти, и он спрашивает:       — Что они говорят… как это переводится?       Не считая того, что сейчас Мона не на грани комы, он чувствует себя чуточку менее кровожадно в отношении Сороки. Чуточку.       Сорока качает головой и хрустит костяшками.       — Никак. Тарабарщина, — он оглядывается на Джона. — Могу показать, если хочешь? Это красивая белиберда —       Джон мотает головой, содрогаясь.       Шерлок нависает над Сорокой.       — Хватит тратить время, — детектив вытаскивает флэшку из внутреннего кармана. — Здесь набор точек совпадения для распознавания.       Сорока выхватывает её из пальцев Шерлока в перчатках и подключает в ещё один кард-ридер. Новый экран вспыхивает данными, и Сорока наблюдает за их потоком некоторое время. Он издаёт впечатлённый звук.       — Это сложная работа, отлично, — ещё один глоток чая, а затем его руки принимаются танцевать над главной клавиатурой, стоящей перед ним. — Что ж, раз уж вы мне показали своё, — и он хитро и самодовольно подмигивает в конце предложения. Джон ловит Шерлока на закатывании глаз, а Шерлок ловит его за подглядыванием, и озадаченно поджимает губы.       Сорока вставляет диск в устройство, и где-то в гнезде спутанных проводов и оборудования, драйвер жужжит включаясь.       — Вуаля! — восклицает Сорока. Зелёные и белые линии отражаются и ползут вверх по экрану, загружая части программы внизу.       — Как она оказалась у тебя? — спрашивает Шерлок тихим голосом, но его порочная ухмылка сообщает Джону о происхождении программы, и чьих рук эта кража. — Не отвечай, — говорит Шерлок в следующую секунду, когда Сорока набирает воздух, чтобы восторжествовать.       Сорока бурчит под нос, но всё ещё сияет из-за эксцентричной похвалы своим умениям. Он атакует главную клавиатуру, время от времени перекидываясь на ещё одну клавиатуру неподалёку, и как минимум один раз охотится за особенной мышкой, чтобы совладать с рядом цифр.       Джон ничего не смыслит в происходящем, но когда Сорока бормочет «Ладно, теперь переводим», то догадывается, что данные Шерлока переформатированы для программы распознавания лиц.       — Хорошо, реактивное программирование* загружено, — говорит Сорока, нажав пару раз мышкой и постучав немного по клавишам. — Спускаем курок.       Джон наблюдает, как на экране появляется изображение мозга, оно медленно вращается, вспыхивая в разных участках, когда информация перемещается туда и обратно. Он видит, как интерфейс подпитывается к мозжечку Моны, как его усики глубоко зарылись в её мозг, как и новые добавления, которые она недавно установила.       Всплывает индикатор выполнения, мерцает на нуле, затем начинает вести отсчёт до полного завершения. Шерлок стоит у Сороки за спиной, уперев взгляд в экраны, его лицо всегда безразлично, когда он поглощён. Только мерцание экранов и гудение машин наполняет тишину и покой комнаты.       — Сколько ещё? — спрашивает Джон. Он всё ещё сидит возле Моны, достаточно близко для физического мониторинга её жизненных показателей, достаточно близко, чтобы через дверь видеть операционную и комнату для мозгов.       Его желудок сжимается в комок.       — Мы на шестидесяти — расслабься.       Если Сорока ещё раз скажет ему расслабиться —       Джон глубоко вдыхает. Он пробегается по фактам, пока выдыхает: Мона уже делала это раньше, делала это с Сорокой, и Сорока, очевидно, проделывал это много раз раньше. Он выдыхает, решая, что он ничего не может изменить, и это не значит, что ему нравится происходящее, но он может отпустить ситуацию.       Одна из программ мерцает и дважды пищит, почти вызвав у Джона сердечный приступ.       — Всё готово, — поёт Сорока, и его пальцы возобновляют привычный танец на клавишах, когда он отсоединяет программы. — Чуваки, этот её новый процессор светится, — он поднимает руку к голове. — Должно быть, настало время для ещё одного апгрейда. — Он гладит себя по голове, и Джон задаётся вопросом, о чём думает Сорока — о своём органическом или искусственном мозге, когда проводит пальцами по черепу, словно там свернулся его любимый питомец.       Сорока ухмыляется Джону, чьи пальцы снова отыскивают пульс Моны.       Ещё один компьютер пищит, и пульс Моны растёт, хотя и не так сильно, как в начале. Сорока внезапно оказывается рядом, щёлкает переключателями и качает пневматический компрессор, чтобы поднять Мону в исходное положение. Механизм стонет, замедляясь, когда он выдёргивает кабель из интерфейса.       Внезапно фаза быстрого сна Моны становится неистовой, и если бы не ремни, сдерживающие её, она бы слетела прямо с кресла. Джон на секунду застывает, застревая взглядом на дёргающемся теле Моны, её движения странно выверены, словно двигательную кору мозга заело, отчаянно стреляя по одним и тем же нейронам опять, опять и опять —       Сорока успокаивающе шипит и роется в холодильном отсеке за стопкой пластиковых ванн с печатными платами.       — Говорил же ей пить перед сеансами, — он выходит из отсека с чистыми пакетом и принадлежностями для капельницы. — Окажешь честь? — он кидает набор Джону, и тот ловит его.       — Состав? — выясняет Джон.       — Это просто чтобы взбодриться: физраствор, немного витаминок, с преобладанием B12, — Сорока ухмыляется. — Отлично подходит тем, кто мучается с похмелья, и дурьим башкам, которые не пьют воду перед настройкой интерфейса.       Джон осматривается по сторонам, находит, чем продезинфицировать точку входа, а затем устанавливает Моне капельницу с физраствором. Проходит ещё одна минута ритмичных судорог, а затем боевой настрой покидает мышцы Моны.       Раздаётся тихий вздох, а потом она открывает глаза.       — Блядь.       — И правда — «блядь», милая, — саркастично отзывается Сорока, скрестив руки. За его спиной Шерлок забирает свою флэшку и складывает её в карман.       — Не выёживайся, Рокси, — стонет Мона. — Я была в бегах. У меня не было сраного времени на сраные жидкости.       — Если мне когда-нибудь придётся убить тебя, я тебя утоплю, просто для иронии, — отвечает Сорока, но его голос звучит успокаивающе, а в глазах лучится тепло. — Как тебе новый процесс обучения?       Мона смежает веки, и её глаза дёргаются туда-сюда, но не беспорядочно как во сне, а скорее как при скорочтении. Она хмурится.       — У меня херова гора данных. Брр…, — она жёстко сглатывает. — Развяжите меня, пожалуйста, — её горло судорожно сжимается. — Сейчас же.       Джон и Сорока освобождают Мону, и когда она садится, Сорока как раз вовремя успевает поднести грязный пластиковый таз.       — В голове слишком много всего, — кряхтит она, кашляет, и её снова рвёт.       — Ты же понимаешь, что не можешь вытошнить данные, — любезно сообщает Шерлок.       — Ты же поленился создать вспомогательные файлы для этого дерьма, ты же…, — Мона пристально смотрит на Шерлока, — ты же просто запихал их прямо… фу… Мне нужно дефрагментироваться…, — она плюхается на спину, тяжело дышит и закрывает глаза, не внимая попыткам Джона разбудить её.       Джон немного успокаивается, когда нащупывает её пульс — ровно семьдесят ударов в минуту.       Проходит минута, и становится ясно, что Мона не собирается просыпаться в скором времени.       — А теперь что? — спрашивает Джон.       Сорока пожимает плечом.       — Теперь ждите. Ей в любом случае нужно время, чтобы обработать данные, загрузка программ для учёта и хранения информации легче, чем вброс куска внешней памяти, по крайней мере, для мозга носителя. Мозг пытается понять, откуда появились все эти новые воспоминания, пытается сам себе рассказать историю так, чтобы всё обрело смысл. — Он качает головой: — Органика — такая неэффективная.       Шерлок хмурится, но любопытство вытесняет реакцию, которая выглядит как пренебрежение.       — Зачем ему история помимо очевидного, что данные просто поместили? — допытывается Шерлок с нотками раздражения в голосе.       Сорока пожимает плечом.       — Так работает мозг, приятель. Сожалею.       Джон кашляет, чтобы скрыть смешок, он сомневается, что разуму Шерлока понадобилось бы сочинять сказку, чтобы справиться с загруженными данными, как и сомневается, что все, кто знает методы Шерлока и его результаты до сих пор считают, что органика неэффективна.       — Как долго? — спрашивает Шерлок.       — Для терабайт, которые мы только что перенесли? — Сорока морщит нос. — Сутки максимум. Мона — крепкая и быстрая, справится за двадцать часов.       Шерлок вздыхает. Джон знает, что тот думает о том, как трудно будет перевозить Мону, как опасно оставлять её здесь, по крайней мере, Джон надеется, что прагматичный разум Шерлока уделил внимание её безопасности, даже если и из эгоистичных соображений удобства.       Не то чтобы Джон ждал принятия решения.       — Так что мы будем…, — начинает Джон, но Шерлок перебивает его:       — Мы оставим её здесь.       Сорока фыркает.       — Естественно, блядь, вы оставите её здесь! Чёрта с два мы позволим вам утащить отсюда недееспособную обновлённую посередь ебучего белого дня, вы совсем сдурели? — Он проводит рукой по волосам. — В смысле, мы выбрали это место, потому что предпочитаем не привлекать внимание, понимаете? Это небезопасно для неё, если она будет валяться без сознания, а вас засекут.       Джон вздрогнул, но всего лишь раз. Он никогда не был во власти испуганной толпы и рассерженных людей до того, как —       Если не брать войну в расчёт, где эту толпу обучили ношению огнестрельного оружия. И всё же это немного другое, когда это твои соотечественники, в твоём родном городе.       Сорока хмурится.       — И ещё, вы же не собираетесь уйти? Это безумие! Оставайтесь здесь на ночь.       Шерлок снова вздыхает. Неудобство.       — Мы определённо не собираемся тратить здесь впустую двадцать часов.       Джон хотел бы поспорить, но знает, что это бесполезно: Шерлок уйдёт с ним или без него, а Джон никогда не видел более решительного беглеца от благих намерений. Сорока и Лестер не скажут Джону спасибо за нервного, скучающего и упрямого Шерлока Холмса. В общем-то и Джон не горит желанием проводить ночь в этом незнакомом шумном месте.       — Как вы приходите и уходите незамеченными? У вас есть безопасный маршрут? — спрашивает Джон. Сорока раздражает его своим неправильным подходом к общепринятым способам обращения с интерфейсом, и хотя его обеспокоенность и тесные отношения с Моной выглядят странно, их невозможно отрицать. — Покажешь нам?       — Здесь только один вход, но много выходов, — Сорока выглядит слегка обиженным на последний вопрос Джона. — Мы заботимся о своих.