Ветер в ивах

Август радует тихой и ровной погодой практически весь месяц. Удушающая, плавящая жара июля, изредка сменяемая столь же бурными и резкими до крайности, но кратковременными грозами, что приходят, словно по часам, поливать иссушенную землю полей - Матушка Природа, видно, благословила Хоббитанию за редкой лютости зиму, сменилась приятным теплом, греющим, но не обжигающим. Вот и сейчас вечернее солнце ласково обводит скулы и подбородок невесомыми прикосновениями и рассыпается янтарными пятнами по плечам, кроткое и медовое, лучезарное. Совсем недавно прошел дождь, прибив пыль к дороге и добавив свежести в застоявшийся в безветрии воздух, и теперь большие, искристые капли срываются с изумрудных травинок, оседают на ветвях и листьях, ловя в себя вечерний свет дневной звезды, и перекатываются сияющими отблесками на выпуклых боках свежесобранных кабачков. Скоро к ним и тыквы подкатятся. Бильбо подставляет лицо еле ощутимым порывам ласкового свежего ветерка, пришедшего в заждавшуюся Хоббитанию между отрогами облаков, и счастливо поводит плечами, расправляет грудную клетку, чтобы воздуха как можно больше вдохнуть. Тихий, исполненный какого-то внутреннего, всеобъемлющего спокойствия и благородства, но не холодного и чопорного, коим раскрашены были чертоги лесного короля, или фальшивого и грубого, что поселилось в дворце эсгаротского бургомистра, но благородства уверенного, не требующего никакой отдачи или поклонения, осознающего свою заслуженность тяжким трудом и стараниями; исполненный радостью и домашним уютом, который исходит из сердца каждого, по каплям разлетаясь с пальцев, изливаясь бурной горной рекой во время радушных объятий, широких и несдержанных, что только веселое и открытое сердце способно дать, уютом, который наполняет всю округу и с воздухом проникает между ребер, оборачивает в себя, как в одеяло, бесконечно мягкое, но неощутимое, не жаркое, не мешающееся; исполненный заботой и благодарностью родному дому, этот вечер как нельзя лучше подходит для празднества. Солнечные лучи длинными полосами ложатся на землю, играют в дождевых каплях и раскрытых окнах, расплываются золотыми сливками в чашках прозрачных чистых луж и, наконец, лентами лучше самого прекрасного атласа или шелка вплетаются в волосы молодых девушек. Ветер гуляет по полям и холмам вокруг Шира и раскачивает флюгера на покатых крышах, колокольчики на праздничных шестах тихонько поют ему вслед и уносят свои голоса в другие земли, куда Норд уйдет поутру в поисках новых лиц и историй. На мгновение Бильбо так сильно растворяется в самом вечере, в том, что видит и слышит, что слышать перестает вовсе: звонкий смех и бойкие песни, крики от стола к столу все громче, зазывающие посмотреть на собственноручно собранный урожай, на самый длинный во всем мире кабачок или яблоки, зеленее которых во всей Хоббитании не найти, музыка и топот танцующих ног, хлопки, свист, шутки исчезают для него, остаются неясным гулом в отдалении, коий не отвлекает, а лишь больше погружает в мягкую мураву умиротворения, и когда Бильбо встряхивается и резко поднимает голову, как будто что-то внешнее заставило его выйти из накатившего благостного оцепенения, хотя на самом деле он не смог бы сказать по правде, что это было, чей-то резкий вскрик или его сердце поспешило выдернуть хозяина из милых, но ненужных сейчас дум и направить туда, где ему действительно нужно быть, и оборачивается обратно к главной улице, на которой гуляет народ, то калейдоскоп праздника тут же поглощает его в себя, как разноцветное море песчинку. Вокруг мелькают ленты, платья, руки, рубахи, платки, корзинки, кружки, полные пенящегося пива и доброй медовухи, горы дымящейся выпечки, овощи, фрукты, трубки с табаком, карты, птицы, все это пестрит перед глазами, и льется бесконечной музыкой в уши счастливый смех шальной молодости, переплетающийся с тонкими переливами гармошки. Письмо приходит очень поздно на этот раз, когда праздник уже вошел в полную силу, но Бильбо не тревожится - он не пил, но в его голове хмель, его улыбки щедры, его ноги в плясках неустанны, он дышит со всем Широм одной грудью, со всей Хоббитанией, утопающей в спелых гроздьях и плодах, да и знает, кабы случилась большая беда, весточка пришла бы много, много позднее или не пришла вовсе. Он весел, события прошлого месяца кажутся ему ровным рассветом перед красочным днем августа, и темные тучи, что на краткий миг заволокли алеющий небосвод, исчезают из его сознания насовсем. Бильбо не расскажет Торину о своем дурном сне и бессонной ночи - он знает, это все морок, игры его же слишком живого воображения. Он с детства был очень впечатлительным ребенком: когда Бильбо с утра и до поздней ночи проводил время в густых зеленых лесах, окаймляющих часть Шира, в поисках лесных жителей - фей, брауни и прочих волшебных существ под каждым кустом и камнем, то ночью ему снились сны о колдовских кругах и сильфах настолько яркие, что Бильбо не мог определить поутру - приснилось все это ему или вправду вчера косматый барстук почудился ему между дубов, и из-за этого лишь еще больше пропадал в дремучих чащах. И теперь слова Торина и воспоминания о рассказе Гендальфа - не зря Бильбо думал, что эти знания не для бумаги, ох не зря - взбудоражили его сознание слишком сильно. Нет, это всего лишь морок, дурная шутка подвижного воображения, и не о чем здесь даже говорить, поэтому Бильбо и не вспоминает, он смеется, пока не кончается воздух в груди, и позволяет праздничному веселью увлечь себя в свой пестрый водоворот. "Добрый друг Бильбо Бэггинс, И тепло на душе и тяжко одновременно слышать, точнее выразиться, видеть твой отказ от законной доли и платы за помощь в отвоевании Одинокой Горы. Конечно, ты прав, вряд ли горы сокровищ, тем более запятнанные чумной лапой дракона, придутся в Шире к месту, хотя, судя по твоим рассказам, до них найдутся охочие руки, ну, да им и нечестно нажитого столового серебра хватит, не правда ли? А все же нехорошо это, но я понимаю, что не обещанная награда тогда поманила тебя в путь-дорогу, и, тем паче, не пристало другу за помощь просить платы, пусть и другом стал не сразу. Потому я настоятельно напоминаю тебе, что какая кручина с тобой бы ни случилась, ты всегда не просто можешь, но и должен сообщить об этом мне, и я приду на выручку. Что же, милый хоббит, так ты считаешь нас, гномов, сигнальным огнем для всех бед, нас обвиняешь в забытом дома платке? А я подзабыл уже, сколь остр твой язык, хоть ты это и скрываешь! Возможно, мы действительно несем определенную долю ответственности за то, что дождь пошел именно тогда, когда Ваш плащ, достопочтенный мистер Бэггинс, и так уже промок насквозь, или в том, что храп некоторых из нашей компании, не будем показывать пальцев на толстую рыжую косу в бороде, мешал Вам спать во время ночного дежурства, или, наконец, в том, что похлебка была пересолена во время Вашей очереди готовить ужин. За все эти несомненно ужасные тягости стоит принести извинения - Вам на тисненной бумаге или сразу на золотой? Если серьезно, возможно, ты прав, мой милый друг, хотя не стоит мне сомневаться в твоей правоте после стольких приключений плечом к плечу. Должен признать, что, призывая весь народ Синих Гор к походу и выступая лишь с дюжиной верных гномов, я и вправду уже ощущал себя в своем праве, ощущал себя настоящим королем Эребора, хотя не был коронован и никогда, по сути, и не правил со всеми вытекающими отсюда последствиями. И теперь это бремя, пусть к нему меня готовили с младенчества и никогда не обманывали сказками по поводу истинной трудности сана, тяжко легло на мои плечи, и тяжесть сия усугубляется положением Королевства, окровавленным и все еще довольно смутным прошлым, покрытым туманом неотпустившего сердце страха и зависимости от множества чужих действий и желаний. Так что, как ты и говоришь, эти мрачные размышления действительно засели постоянным напоминанием в уголке разума, моим собственным договором с народом и своей же совестью, подписанным кровью, и не дают покоя, равно как и оступиться тоже не дают, но и руки не развязывают, а лишь сковывают больше. Может быть, стоит правде в глаза посмотреть и признать, что не избавиться мне никогда от этих теней, что вечно будут клубиться они вокруг трона, ожидая, когда смогут наброситься и вцепиться мне в горло, заволочь губы, не дать спасительного воздуха вдохнуть, что это проклятие не смыть с нас и нашей же кровью не омыть, можно лишь унести вместе с нею в сырую землю. Пусть будет так, никто не говорил, что будет легко, оно никогда и не было, и тем дороже для меня поддержка и верность моих друзей, твоя верная ладонь, готовая в любой момент придать мне опору. Потому и беспокоиться перестать о тебе, Бильбо, я тоже не могу, проклятье рода, хочется верить, не передается по воздуху, но все же ты очень изменился за время похода, я не говорю, что в худшую сторону, нет, просто тверже стал и молчаливее, к сожалению, тоже. Я принимаю твое обещание и запоминаю его, и будь уверен, не премину напомнить о нем, коль возникнет нужда, впрочем, надеюсь, ты раньше сам обо всем поведаешь. Ты опять-таки прав, мы все о грустном, а ведь время не предполагает, расцветает мир вокруг нас, и в переносном смысле, и в прямом - лето все же! Трудности никогда не оставят нас, но перемалывать им кости - лишь признавать их над нами победу. Должен заметить, ты лукавишь, друг, твое обратное путешествие не только много увлекательней, чем ты вначале о нем отозвался, так еще и стоит того, чтобы оставить о нем память в сказках и песнях - в назидание маленьким хоббитам и гномам, что не нужно брать чужое, равно как и уходить с незнакомыми темными личностями в закат, а то мало ли, потом своего добра не доберешься. Путь домой на самом деле прошел для тебя с удобствами большими, чем доселе, но и само понятие удобств теперь переменилось в сравнении с началом путешествия, не правда ли? А что до дождя - я усматриваю в этом некую закономерность, даже благой знак, хотя по знакам у нас, конечно, Оин: ты шел туда, и дождь поливал тебя щедро из своего глубокого облачного ковша, ты шел оттуда - и дождь поливал тебя тоже. Мне кажется, это было неким действительным окончанием твоего путешествия, замыканием круга и порогом, переступив через который ты смог вернуться домой. А дом твой и вправду радушен. И это в порядке дел у хоббитов? Да, своеобразная доброта, а уж приветствие какое запоминающееся. Хорошо, что ты успел оставить свою нору при себе, а то, похоже, пришлось бы нам собираться опять и идти отвоевывать обратно твой дом! За четырнадцатую долю от урожая на каждого. Что до этих Саквиль-Бэггинсов и градоправителя-пройдохи - может мне написать им официальное письмо от имени Короля и соответствующую дружину с собой прислать для внушительности, а то таких... толстосумов одними бумажками вряд ли проймешь, и намекнуть, что хоть дракона мы и изничтожили - твоими усилиями, между прочим, - а варги в окрестных лесах еще не перевелись, так, может, мне и его тебе прислать, чтобы нору охранял, иначе, как показывает опыт, чревато. Да, рассказом своим ты мне изрядно поднял настроение, и над такими историями ведь если не смеяться, то плакать. Думаю, на фоне сего недоразумения мой рассказ действительно будет зануден, и скучен, и печален немного. Пропустил ты не так уж и много. Армии разошлись буквально на следующий день, как ты уехал, правда, расходиться было особо некому - слишком много воинов всех народов в той битве полегло, и это тоже ложится грузом на мои плечи. Я слышал, ты сделал этому остроухому лицемеру подарок за, якобы, сворованную еду. А то, что увидь он тебя, тут же бы посадил бы в темницу, как и нас всех, да и нас бы не выпустил без твоей помощи, тебя не смущает? То, что он влез в Битву, не пожалел своих людей, только чтобы поживиться моими сокровищами, тебе тоже в голову не пришло? За это ты его одарил? Ладно, что-то я сильно разгорячился. Ты меня, конечно, прости за резкие слова, друг мой, но и меня пойми - у меня есть крайне веские причины, чтобы порицать твой поступок, весче, чем ты себе можешь представить, и, поверь, не только за мною перечисленное ты его одаряешь, ох, это только самая верхушка горы. Но не будем приниматься за старое, кто прошлое помянет - тому глаз долой. Как ты сам понимаешь, следующую неделю и сверх того единственное, чем мы занимались - разгребали завалы из бездыханных тел, жгли в очищающем пламени тела врагов и хоронили друзей, лечили сотни раненных, которыми переполнились совершенно непригодные к тому, пыльные, забитые кое-где скелетами уже мертвых коридоры Эребора. Потому и армии разошлись тихо и быстро, бесшумно, и скорбь тянулась за ними черным шлейфом уныния по весенним дорогам. Многие, правда, остались помогать. Так и прошли первые наши дни в родном доме. Позже, когда все пришли в относительный порядок после той сечи, начались небольшие разборы завалов, договоры с людьми и эльфами, тогда же первые люди откликнулись согласием на наше предложение вернуться из разрушенного Эсгарота на землю предков и отстроить Дейл заново. Так что, можно сказать, печально было то время, но из праха горя, как феникс, появилась новая жизнь. Возвращаясь вновь к твоему путешествию, хочу сказать, что хоть и не считаю Гендальфа Серого надежным попутчиком, а все же рад, что он сопровождал тебя, и ты не был один даже в столь безобидном путешествии. Как он? Не объявлялся он больше в твоих краях, не слышно ли о нем чего? Потому как у нас о нем не ведают с тех самых пор, как он тронулся с тобой в путь. И история о том, где он пропадал, поведанная им в Ривенделле - возможно, я буду настолько любопытен, невоспитанн и наян, что все же попрошу ее поведать. Крайне любознательный, твой друг, Торин Дубощит." "Мой милый друг, Торин Дубощит, Вы так ставите вопрос, милейший господин Дубощит? Да Вам всего золота Эребора не хватит, даже кубки придется переплавить, чтобы написать мне извинения на золотой бумаге! Лучше бы Вам поучиться скромности, хотя бы и у меня, я, конечно, не лучший учитель, но так это тоже от моей огромной природной умеренности. Я ведь, например, не говорю о том, что кое-кто в нашем отряде был настолько шумен и неуклюж, что мог привлечь к себе внимание тупоухого тролля, не то что варга. Или что эти кое-кто не могли и кролика помясистей поймать для той самой пересоленной похлебки, вот и приходилось отсутствие мяса компенсировать единственным подручным ингредиентом! Улыбайся, друг, ты слишком мрачен. Ты сам себя загоняешь в некий замкнутый круг. Чем чаще ты поддаешься печали и горестным размышлениям, тем быстрее возвращаешься к думам о прошлом и его темных следах, залегших мрачными тенями подле тебя, и чем больше ты думаешь о них, тем больше обращаешь внимание, тем больше им внимаешь. И тем мрачнее вновь становишься. Расправь плечи, Торин, вдохни полной грудью. Я не призываю тебя веселиться с зари и до зари, государственные дела требуют трезвого рассудка и полной сосредоточенности, но и тяжкие мысли, мутящие голову, той трезвости не способствуют. Тем более, ты сам говоришь - раньше ты королем по-настоящему не был, но стал теперь, ноне взор каждого из твоих подданных, от мала до велика, обращен к тебе - какой пример ты поддаешь им? Какую надежду и радость можешь внушить в их сердца? Можешь ли? И не только своим подданным, но и семье - твои племянники, Фили и Кили, наследные принцы Эребора - они видят твою тяжкую ношу, видят, как она тянет тебя к земле, и бессилие что-либо изменить и помочь тянет их самих к земле тоже. Поверь, они будут рады разделить бремя с тобой, и это принесет их сердцам счастья много больше, чем наблюдать угасание их короля и дяди. Так что вдохни полной грудью, король, сердцем вдохни и изгони все черные думы из своей головы, размышляй не о них, но о настоящих делах королевства. Стань светочем для своего народа, потому что не осветишь ты их души, свою заточив во мраке. Не думай плохого, Торин, хоббиты - народец добродушный и порядочный, просто на мир смотрит иначе. Как ты знаешь, для нас путешествие куда-либо дальше соседнего селения, и то только если к родственникам в гости, сумасбродное и дурное занятие, ему одни лишь пройдохи и безумцы могут предаваться. А я исчез нежданно-негаданно, никому ничего не сказав, не известив, даже записки на столе не оставив, к тому же, еще и некие, как ты сам изволил выразиться, "темные личности" повадились в мою нору накануне - хоть и позднее время тогда наступило, когда достопочтенные хоббиты всех возрастов готовятся ко сну, а насчет чужестранцев слух у нас острый, и о том, что троюродная внучка пятиюродного дедушки сестры матушкиной племянницы подъезжает к Ширу, соседи узнают раньше, чем тот, к кому она направляется. Так что не думаю, что вы остались незамеченными. В итоге, исчез я, месяц за месяцем проходит, и нет меня; видно, канул в лету. Но при всей своей доброжелательности и добропорядочности ни один уважающий себя хоббит своего не упустит, вот и решили, что мертвецу земное добро все равно ни к чему, а в хозяйстве всяко нужнее. Должен отметить, что моя нора по меркам нашего народца крайне достойное и просторное жилище, и местоположение прекрасное, неудивительно, что на нее оказался такой спрос. И было бы взаправду до слез смешно, коли я не успел бы ее при себе оставить, второй наш поход по отвоеванию Торбы-на-Круче стал бы не только не менее увлекательным, но даже более опасным, потому что, кажется, разъяренный Смог Ужасный не так опасен, как Лобелия Саквиль-Бэггинс, у которой лакомый кусочек уходит из-под носа. Со Смогом хотя бы можно было поговорить. А королевскую грамоту с конвоем лучше не высылать - дело наоборот еще более замедлится, еще и расспросы пойдут, с какими-такими королями я дружбу вожу, точнее, какой король будет с обычным хоббитом общаться. Тем паче варга не надобно, он-то, конечно, эффективнее, да в хозяйство его потом приладить некуда - к норе моей итак никто не подходит, я теперь, как я уже говорил, первый сумасброд и лихоимец в Шире, а детишек, что любят мои рассказы послушать, только отпугнет, впрочем, можно было бы их на нем как на пони катать, но матушки-кумушки вряд ли оценят. Да, не с лучшего истока начала свое устье новая история Эребора, но нет худа без добра. Многих потеряли в той битве все народы, есть, о ком скорбеть матерям и женам, по ком скучать сиротам, но и без роковых событий последних дней перед Битвой, боюсь, наступивший покой нельзя было купить монетой более легкой, чем кровью и слезами. Ведь, в действительности, от гнета не одного дракона, от гиблого присутствия всего темного народа избавились, и теперь дети могут спокойно гулять по полям и рощам, и, как ты отметил, новые узы окрепли на месте прежде разорванных и растоптанных в прахе. Черный и тяжкий, этот день станет примером и напоминанием для всех жителей местности вокруг и недалече от Горы. Я не обижаюсь на твои слова, Торин, Балин рассказывал мне о союзнических отношениях, связывавших королевские дома Одинокой Горы и Лихолесья до прилета дракона; о союзнических отношениях, которыми лесной король пренебрег. Но и ты меня пойми - хоббиты действительно очень вежливые и добропорядочные существа, а законы гостеприимства для нас священны. Посадив меня в темницу, он был бы прав как король, защищающий свои земли и народ от вооруженных проходимцев, которые влезли с неясными намерениями в его владения. И помни - за обиду, что он тебе нанес, не я должен предъявлять виру. О Гендальфе я тоже не слышал с того утра, когда, передохнув ночь в отвоеванной обратно норе, он, как обычно, наговорил кучу пожеланий и советов загадками, усмехнулся в усы и скрылся за ближайшим пригорком. И когда он появится, и появится ли, одному ему и ведомо. Никогда не знаешь, что принесет Северный ветер на порог, и иногда он, как говорят, приносит длиннобородых волшебников. А что так рьяно подогревает твое любопытство? О его времяпребывании на развалинах Дол-Гулдура, что-то мне подсказывает, лучше не распространяться, да я и сам мало что понял: глаза у меня слипались во время его рассказа, и я больше дремал, чем слушал. А Гендальф сам был немногословен. Сталось, он встретился с остальными волшебниками, о которых вскользь упомянул во время нашего путешествия, и сразился с черным магом, взявшим былую крепость под контроль и основавшимся там. Поединок закончился победой Гендальфа, чему Элронд был по-своему сдержанно обрадован и выразил надежду, что Средиземье более о Некроманте не услышит. Это-то и не дает мне покоя, они говорили будто о простом человеке, возомнившем себя властелином, но что-то более грандиозное и темное скрывалось между строк. Остается только надеяться, что в следующий раз Гендальф придет угоститься чашечкой чаю, а не принести вновь дурные вести. Твое письмо долго было в пути, но ты предупреждал, что дипломатические дела могут задержать тебя. Как проходят аудиенции с послами? Сулят они какие-либо выгоды Эребору? Как в окрестностях Горы прошли сборы урожая, а то я что-то в празднике совсем счет времени потерял, август ведь уже на исходе. Ждущий ответных вестей, твой верный друг Бильбо Бэггинс." Закончив писать письмо, Бильбо привычным и отточенным движением запечатывает его и откладывает на видное место для почтальона, который сейчас гуляет где-то среди пестрой толпы односельчан, и сам ныряет обратно в живое волнующееся море без дна и без берега. Праздник идет практически месяц, но столь радостными вечерами отмечен, конечно, не каждый день. Хоббиты в это время совмещают дни беспрерывной тяжелой жатвы с отдыхом, когда весь Шир гуляет и веселится тягучими, медово-лавандовыми закатами, чтобы потом вновь выйти в поле. Вот и теперь, двухдневное гуляние завершает успешный сбор урожая свеклы и фасоли, коих много в этом году уродилось, равно как и других овощей и фруктов - Природа и вправду щедра после зимней стужи. А скоро молодые девушки и матери с детишками-помощниками пойдут в леса и луга собирать целебные травы, чтобы позже тем самым детишкам врачевать разбитые коленки, и все селение наполнит душистый запах солянки холмовой и зверобоя, пушистого клевера, солнцеликой ромашки. И потом - вновь пир горой. Поздний вечер разливается по окоему горизонта лиловым паводком, где последние отблески багрянца и янтаря вспыхивают гребешками пены. Над головой разливается ночь, манящая своей близостью, ясная, свежая и оттого пьянящая, чернильная пряная ночь, в ней августовским безлуньем пропасть быстрее, чем пинту эля осушить, и одни лишь звезды раскинувшей алмазное оперение Птицы сияют в вышине. Бильбо смеется и Бильбо веселится, Бильбо не стоит на месте, он соревнуется с Брендибаком-младшим, кто кого перетанцует, и падает в полную росы траву победителем, когда гудящие ноги уже совсем дрожат. Хоббиты кажутся недвижимыми, как если гномы застывают камнями в горе, то полурослый народец - намертво вросший в землю дуб, не обойти-не выкорчевать. А ведь говорят, есть леса, где деревья растут до небес и ходят темными летними ночами, живые и мудрые, собираются всем лесом и толкуют о давно ушедших эпохах, коим они одни и остались здравствующими свидетелями, и долго еще висит над чащей мерный гул, в котором шепот листвы мешается с шепотом голосов. И хоть подобные сказки часто можно в долинных краях Хоббитании встретить, ее жители совсем не похожи на заскорузлые в своей неподвижности ольшаники; хоббиты горазды как тихо и неспеша делать дело, так и кутить до рассвета, пировать, что есть духу по всю ширь души и сердца. Бильбо чувствует себя легко-легко, подуй сейчас ветер, подхватил бы его и унес в далекие края, о которых слагают легенды нуменорцы, его руки приятно натружены работой в поле, ноги не знают отдыха, и на душе спокойно, особенно теперь, когда весточка Торину написана и ждет своего часа. В закатной тишине разливается плавным ритмом старая-старая песня, переплетаясь с горько-сладким ароматом нагретой земли и диких цветов, кто-то подбивает Бильбо солировать, и он затягивает длинные строчки, что не каждый уже упомнит, нестройный, но уютный хор голосов подхватывает слова, и Птица наверху мерно машет широкими крылами и вторит безмолвной песней среди звезд, плывя в небесном молоке. Бильбо веселится до рассвета, стягивает ленту из чьих-то волос себе на запястье и танцует, танцует, танцует в разноцветном море. У него в голове пьяный хмель и на сердце тоже, и не объяснить, отчего оно заходится в дробном ритме и сжимается от неизбывного ощущения, томящего и неясного, пряного. И когда непривычно-теплый Норд наконец проходится ласковым прикосновением по дорогам и кронам деревьев, сливаясь в польке с красавицами-ивами, Бильбо вновь чувствует то неуловимое свежее дуновение, мятной волной проходящее по легким, как будто что-то тает и зарождается на языке, будущее слово, будущая печать в голове; он вновь чувствует холодное дыхание из самого сердца гор.