Ветер в ивах

Когда к концу месяца Бильбо возвращается домой, Шир вокруг него расцветает дурманным апрелем, греется ленивым еще, вешноярким, улыбчивым солнцем, смеется последними ручьями прошедшего недавно дождя. Воздух такой густой и пряный, что солнечные лучи в нем действительно льются медом, будто можно ладони подставить и набрать золото земное в пригоршню; и если закрыть глаза, то сладкая вязкость полудня, полнящая легкие, под веками обращается в цвет. Селение звенит счастьем, отражающемся в гудении проснувшихся пчел, поет той хрупкой, свежей легкостью, что в теле переливается по пробуждению, смеется жизнью, словно кровь по телу бежит все быстрее так же, как и ручья по долам и холмам, прогоняя последний сон у Природы-матушки с ресниц; и поющая эта жажда, жажда жизни, жажда энергии, жажда быть передается в чирикании вернувшихся ласточек, в безмолвно-громком движении, с которым деревья расправляют клейкие листья на ветвях, в настойчивости цветущих кустов в саду, когда они так бесцеремонно и нагло вторгаются ароматом своим в теплые хоббичьи сны и выдергивают за чуткие носы из кровати - в сад. Весь Шир облагораживается, оживает, хорошеет вместе с Природой, и хоббитянки всех возрастов гуляют под руку с подружками или с мужьями по улицам, принарядившиеся и сами расцветшие, помолодевшие, с разноцветными лентами в волосах, что Ветер игриво треплет и все себе утащить норовит, подарить в своих играх шалых зазеленевшим ивам. Соседи встречают Бильбо приветливо и даже как-то по-отечески радостными улыбками с примесью удивленной признательности - вернулся-таки. Лишь мельком он видит кислое лицо Лобелии, наблюдающей за ним из-за занавески, и против воли это еще больше поднимает настроение и заставляет улыбку ярче, шире стать, так что щеки почти болью сводит. Идея о ручном варге приходит на память слишком настойчиво, чем то приличествует мирному доброму хоббиту, и - думает Бильбо - посадит он его не у своей калитки, а у Лобелиной. Теплый Норд, сменивший зимнюю колкость и ехидство завывающих печных труб на уютную ласковость, мягкость домашнего кота, ластится к нему и топчется лапками в волосах, устраивается под рукой, лезет греться под рубаху. Бильбо дышит вольным сладким воздухом, и где-то глубоко в груди, у самого сердца, в корнях терновника звенит отголосками холодно-синее дыхание гор, тихо звенит в нем и разливается, устраиваясь во всем его существе - навсегда. Вот уж и апрель к концу подходит, думает Бильбо, а там и май скоро, засев урожая, и от одной только мысли о труде пальцы приятно покалывает, и руки поют нерастраченной энергией, просятся взяться за лопату или за плуг. Марта, конечно же, присмотрела за его садом, сама ведь смеялась, за плечи вперед толкала, когда, спешно собравшись в Имладрис, Бильбо у калитки все же норовил обернуться на родную нору; да и Грэмпи наверняка за сорняками следил, спуску не давал, у него с одуванчиками война не на живот, а на смерть, уж насолили они ему в молодости - представить даже страшно чем. И все же в саду сейчас дел много, да и свадьба у Гейра с Ильвой на носу, так много сделать, так мало времени - ух, наконец сон зимний спал, наконец утро, наконец жизнь! Совсем скоро вставать с певучим рассветом, ходить в поле, трудиться всем селением... Но ведь и к Торину он обещал съездить, как только дороги Тракта от оков ледяных свободны станут. Торин, правда, то же и ему обещал. Бильбо смотрит обратно на дорогу, откуда только что пришел, туда, где на горизонте к солнцу тянутся и красуются кроною новой красавицы-ивы. От эльфов он вернулся с головою ясной, привел свои мысли в порядок, с самим собой себя к миру привел, сладил разум и сердце. Расставил все по местам. И ведь если ехать, то сейчас. Или это Торин к нему в гости вернется, останется на лето жаркое дремать на нагретом крылечке? А может, и вправду стоит бросить это все, сорваться также, пока вещи даже не разобраны - и сказать все? Слова простые - дорога к сердцу, ведь так? ...Ладно, думает Бильбо, он вернется к этому потом, чуть позже, подумает над этим, наверное, вечером за чашкою чая. В почтовой корзинке его ждут сразу два новых письма от Торина - видимо, за прошлый и за этот месяц. "Бильбо, Ответные твои клятвы сердечной твоей привязанности принимаю с радостью куда большей, чем ты, наверное, от меня ожидаешь, представляя, как ты сам выразился, хмурое мое лицо, обезображенное смирением перед несправедливостями всего мира. Должен сказать, что если и была в мире несправедливость, способная краски жизни с лица моего согнать и до скончания отмеренных мне Ауле лет сковать невыносимой тоскою, то она только что разрешилась. И слова твои долгожданные я принимаю и запоминаю, с намерением в нужное время напомнить их тебе, не дать от них отвертеться и еще раз заставить произнести. А сам этот нужный момент, по нескромным моим надеждам, совсем скоро должен произойти, когда и обнимемся мы с тобой наконец, и наговориться сможем вдоволь, по-настоящему, не так, сухо, в письмах, с невозможностью уместить все, что сердцу так горько и сладко делать в скупые строчки да мелкие, узкие буквы - о, эти невозможные буквы, Махал их дери, если бы только бумага и чернила могли передать все, что я так сказать хочу! Нет, ноне поговорим мы вольно обо всем, обо всем большом и малом, о ясном и еле ощутимом, так что долгие года будут пролетать мимо нас, а мы так их никогда больше в жизни и не заметим. Потому что, должен признаться, пусть и преждевременно немного, мне самое трудное, но и последнее дело, финальная битва, после которой я наконец смогу устроить все так, как желаю давно. И нет даже вариантов, никаких или и либо, я из этой внутренней затянувшейся войны выйду победителем и только победителем, потому что видят Валар, спустя столько лет скитаний, горя и лишений, после того, как я вернул своему народу родимый дом, я заслужил право на счастье, право поступить сообразно своим желаниям хотя бы раз и позволить наконец сердцу самом выбрать, быть с тем, с кем ему любо. После стольких дорог и пройденных путей отступать уже поздно, только не теперь. И я выиграю эту битву, обещаю. А после этого - о, после этого мы так скоро с тобою свидимся! Скажу от всех наших друзей и ни словом не покривлю, впрочем, ты и сам знаешь, что все они также по тебе соскучились, и извиняются за нарушение всех возможных сроков твоего приглашения и уж тем более за то, что наедине тебя оставили с такой напастью - целая норы еды, вы подумайте! Мы просто думали, что после троллей голову сыра да хлеба буханку ты столь же искусно один уговорить сможешь, но, видимо, нам стоило соразмерить границы опасности, все же тролли - это куда более мелко, и не стоит перекладывать все на хрупкие хоббичьи плечи. В любом случае, всю вину можешь переложить на меня, это действительно я насилу удерживал отряд в Эреборе, когда они прямо-таки зубами вгрызались в стены и пытались навстречу Ширу перелезть, чтобы вынудить тебя самого к нам приехать - а что, помогло? Впрочем, теперь это уже неважно, все равно скоро повидают все друг друга. Твои опасения по поводу поста советника и переписки с Трандуилом постараюсь развеять одним махом. Если ты и так и так будешь советы мне давать, то есть ли разница, какие титулы будут у тебя при этом стоять после имени? Не говоря уже и о том, что лучшей правой руки мне не найти. В том-то все и дело, что незамеченным остаться среди людей ты точно не рискуешь; наоборот, ты умеешь быть тихим, выжидая время, и проявить себя, когда это время приходит. И что, куда более важными, ты обладаешь столь нужными в таком деле способностями, как интуиция, которой гномы в большинстве своем мало одарены, и смекалкой, потому как никогда не знаешь, куда переговоры тебя заведут, особливо если речь об эльфах идет, и твое невероятное умение из любой передряги выход найти и еще и всех за собой вытащить тут будет весьма кстати. Да и не собираюсь я, в конце концов, другой правой руки искать; ею будешь либо ты - либо никто. И не ты ли сам поклялся помогать мне во всем, стать верной опорой? Где тои недавние совсем слова о любящем сердце, что часть ноши с плеч моих снимет и не даст все одному на себе тащить? Я ожидаю их исполнения. А что до писем Трандуиловых, то тут все куда легче. Ты безусловно прав, и слова все твои верны - про глупость молчания, про необходимость продолжения начатой линии, про острый меч слова и прочая. Но, к сожалению, и упрямость мою невозможную ты сам ведь тоже отметил, так что тут я, пожалуй, упрямую обиду свою лелеять продолжу и молчать буду, как и подобает существу, из камня вытесанному. И насмешки эльфийские над королевским родом на твоей совести будут, Бильбо. А что до пересылки их по Тракту - этот вопрос, как ты понимаешь, легко решаемый. По поводу забот моих и моего отношения к ним, ты, конечно же, тоже прав, но и поделать я тут мало что могу. Это все следствие той самой борьбы, что я веду сейчас, она меня так изматывает, а всякие мелкие дела да проблемы всего-навсего каплей последней становятся. И - Бильбо, милый Бильбо - если бы я только бежал от нее; наоборот, все это время я вел ее неустанно, проводил подготовительные работы и в атаку бросался. Но, как я уже сказал, скоро все это закончится, и все мои волнения с этим улягутся. Так что не стоит волновать ни Балина, он, поверь, и так не забывает по мере надобности здоровьем моим же собственным меня попрекнуть, ни уж тем более Бифура. Твоя же забота - наверное, и от нее я должен отказаться, ибо разбаловать она меня в самое краткое время может: слишком сильно она сердцу моему люба, так что я и самые нудные нотации с радостью встречу. А бороду я не то чтобы отпустил... впрочем, сам увидишь. Настала и мне пора на свадебные обряды ваши и подивиться, и похвалить, и запомнить. Ровно так же, как наши свадьбы нас отображают, ваши всей хоббичьей сутью полны. И медлительность ваша, так неуловимо и непонятно смешанная с живостью, с кипучей веселостью, и основательностью, под руку, как жених и невеста ваши, завязанная с легкостью. Больше всего, должен признаться, меня поразила традиция поедания каравая, что с самого начала в глаза мне бросилась: да, у нас бы таковая не прижилась, ибо грозила бы побоищем между новоповервенными обернуться. Ведь я говорил - женщины наши в доме безоговорочно всему голова, но при таком случае ни один гном не упустил возможности перевеса сил создать, пусть и шутку. А вообще, думаю, что свадьбы ваши самой Природе в радость, в лоне ее проходящие, с ней, к ней и о ней. И неуловимо, переменчиво-красивые, той красотой, которую я не сразу разглядел, не сразу научился замечать и еще позже - видеть в каждом движении, как и все в вас, в хоббитах. И в связи с твоей более чем деятельной помощью мне бы самому хотелось с долею шутки и с долею серьезности все же возвратить тебе твой упрек и попросить хоть иногда останавливаться также передохнуть у калитки в неспешном разговоре до заката. А там уж чай поговоришь, и вот уже и свадебка скоро, и жизнь семейная у новой пары начнется. Что до семейной жизни у Глоина, то он действительно тот, прямо скажем, нечастый счастливец из нас, кто может похвастаться домом - полною чашей. Он, ты видишь, потому и мрачный весь поход проходил, слово лишнего не говорил, а если уж и раскрывал рот иногда - то только чтобы самые мрачные предположения озвучить, и шутки в речах его редко проскальзывали. Это не от характера дурного, совсем нет; наоборот, Глоин, пожалуй, один из самых душевных и мягких гномов, что я знаю. Просто скучал он очень по семье, вот и ходил сумрачный. Казалось бы - зачем тогда в поход отправился, но ведь долг - святое дело, и преданность своему Королю не меньше; да и это логичное ведь желание любого гнома, семью имеющего, а особенно наследника - подарить им родимый дом, родное место, где они будут в безопасности и под защитой. Вот и разрывался Глоин между долгом и сердцем. Была бы возможность совместить все это - и Гору отвоевать, и с семьей не разлучаться - счастью его предела бы не было. Жена ведь ему первенца, сына, наследника долгожданного еще до похода родила. Счастливый отец его Гимли назвал, сыном Глоина. Отец с ними возился, нарадоваться не мог, всему его научил, так что и не удивительно, что сын копией его полной вырос. Он сейчас уже зрелости достиг, впрочем, зрелости пока что только физический, а ума-опыта ему еще набирать и набирать, да теперь ему материала для этого много – не отстает от родителя, про поход все вызнать пытается до последней самой детали. Гордится отцом. И супругою сам Глоин тоже гордится по праву - несловоохотливая она у него, тихая, но тоже мягкая, и заботливыми своими руками даже в тишине безречности уют создает, так что придешь к ним в гости - и уходить не хочется. Так что единственный, кто дома у Глоина действительно подолгу засиживается, это Двалин, вот кому терять нечего – он ведь давно с Глоином знаком, и с сыном его, карапузом еще мелким, сидел, единственный его, так сказать, не боялся: Гимли ведь в детстве страсть как любил всех за бороды дергать да таскать, а все, что было у Двалина для Гимли ценного, сам уже сбрил. Да и сам мальчишка дядю за порог не отпускал - все татуировки его заучивал и себе такие же нарисовать углем пытался. Ноне уж, вестимо, детские забавы давно оставлены, но любимую свою игрушку Гимли не забыл. Двалин ему теперь – первый учитель и наставник после отца, делу его ратному учит. Вот и посиживает Двалин у них в гостях, хоть и сам домой торопится - ведь и его жена ждет, и спешит он к ней, пусть и не всегда у них все гладко, но да ведь жизнь вообще непростая штука, не правда ли, мой Бильбо? О Дейле же вспоминая, едва ли я тебе вести новые принесу, все изменяется потихоньку, как вообще изменяется жизнь, и остается неизменным в самом своем основании. Вот и Дейл кипит своей жизнью, и много наверное в нем значительного разного происходит - у кого ребенок родился, у кого свадьба, а у кого просто чайник треснул поутру. Но ничего нет такого, сообщения, столь долгую дорогу проделывающего, достойного. Бард, как я уже говорил, давно в должности своей обжился и правит мудро, теперь уже и опыта поднабрав. Гутарят люди, что может, после урожая осеннего, и он новоповервленным станет, но, впрочем, все это слухи только, и никто не видел пока что ни его в предпочтительном обществе какой-либо женщины, ни женщины этой возможной. А там - кто знает. Не так давно имел я с ним беседу недоофициального характера об отношениях между Эребором и Дейлом, и он спросил меня мимоходом, собираешься ты к нам или нет. Видно, уж больно ты впечатлил его, так что и в граде людском тебя тоже ждут. Впрочем, куда больше слухов о моей собственной свадьбе идет, и есть тому причина. К нонешнему месяцу представители родов наших прислали мне портреты своих невест на выбор, какая из них мне любой придется и сердце мое отвратит, к девицам эреборским повернет. И это, собственно, финальная черта всей этой без меры затянувшейся истории. Теперь я должен раздумать несколько недель и по прошествии надлежащего времени ответ держать, выбор сделать, а уж им самим, советникам моим и лордам, люб он придется или нет - что ж, это меня не заботит, я сделал все, чтобы решение мое полновесно и неотвратимо было. И скоро я оповещу весь Эребор о своем выборе, чем и осчастливлю, на что мне хочется надеяться, сердечную мою половину. Что ж, таковы все те вести, что знать ты желал, и любопытство твое мне, надеюсь, удалось удовлетворить. Засим откланиваюсь и жду с нетерпением письма ответного, а пока - дело, дело мое тяжелое и важное зовет меня. Надеюсь, что дела твои идут отлично, и приход весны тебе самому только хорошие вести принес. Как там сад твой? Полагаю, что первые дни весны в Шире уже новым праздником отметились? Ведь близость свадьбы - не повод отменять все другие празднества, не правда ли? Твой, Торин." "Бильбо, Ты не ответил на прошлое мое письмо. Надеюсь, что с тобой все в порядке. Быть может, случилась наконец осечка, какую стоило бы ожидать все это время, и письмо мое просто не дошло до тебя, затерялось в дороге или гонцом нерадетельным в хмельном угаре салфетки вместо использовано было. Ежели так случилось, то скажи мне об этом, и я новое письмо напишу, ведь ты спрашивал меня о вестях новых, что хотел бы услышать, и о друзьях наших, о которых беспокоишься, и я с радостью еще раз отвечу на все твои вопросы. Тревожусь, кабы не захворал ты так, что письмо с порога сил нет взять или прочесть его. Но, впрочем, теперь я хотя бы знаю, что есть там кому заботиться о тебе, чьим ласковым рукам горячий лоб трогать и подушки взбивать. Это было бы так в твоем духе, Бильбо - выжить одному в гоблинских пещерах, вытащить всех нас из плена, в бочке искупаться и выглядеть бодрее всех остальных, чуть ли не свежее и моложе, чем из дому вышел, и в итоге заболеть почти перед летом самым, когда весна у вас в Хоббитании, верно, уже солнцем вовсю пригревает. Вы ведь, мистер Взломщик, не специально это сделали, не для того чтобы от урожая засева отлынивать? В конце концов, те самые дела по подготовке земли к посевам и приведению сада в порядок после зимней спячки могли внимание твое отвлечь, завалить заботами. Или слов ты еще не нашел, чтобы на письмо мое ответить - я понимаю. Что же, кажется, увлекся я шибко, растревожился, уже больше разговор сам с собою веду, чем с тобой. Надеюсь, все с тобой хорошо, и жду от тебя письма ответного как можно скорее. А пока спешу сообщить появившиеся вести, на этот раз действительно важные, которые ты желал знать, тем более, если прошлое письмо не дошло до тебя. Лорды ждали от меня объявления имени избранницы моей, будущей королевы. И я объявил им, чье имя мне покоя не дает, чье лицо всех милее, кто бередит сны по ночам. Конечно, многие были против, бушевали немало, ярились, впрочем, надо было бы быть глупцом, чтобы не ожидать этого. Но я шел к этому, и путь был долог, и я почти выиграл эту битву, как бы тяжела она не была, и теперь все они, в скором времени, волей-неволей, подчинятся моему решению. Так что подготовка к свадьбе начата будет вскорости, и я смогу наконец опереться на плечо родимое, вновь увидеть родное лицо и разделить с судьбою моей оставшийся мне на этой земле путь, как ты и говорил когда-то. Мне остается лишь надеяться, что это известие осчастливит тебя. Откланиваюсь и жду скорейшего ответа, надеясь, что теперь письмо до меня дойдет. Твой, Торин." Бильбо поднимает руку ко рту, словно вскрик невольный хочет задержать или поймать испуганно-легкий вдох, но замирает, так и не поднеся подрагивающих пальцев к губам, впивается жадно взглядом в исписанный королевским почерком пергамент, вчитывается в холодно-острые горные цепи букв, будто вырезанные на бумаге киркою острой, оглаживает каждую завитушку, каждую запятую - может ли такое быть? И все эти недосказанности, в которых недостающего искал так жадно, и все эти междустрочья, в которых наоборот так много, и так пряно, так жарко, так сладко, как бывает сладка ключевая вода из темного колодца, все эти намеки и полуобещания, которых Бильбо так ждал и внутренне боялся найти - или не найти, и не верил, сомневался, спрашивал - точно ли? правда ли? не подсознания ли игра? - все они привели к этому? Ведь Торин его, ведь Торин ему фактически... Ведь это признание. За ясной перевязью текста, расползающейся, словно узоры на сводах гномьих королевств, столь простые и свободно-тихие слова, что Бильбо может слышать, как они отдаются эхом между строк - и в сердце. Вопреки ожидания, это не похоже на взрыв тех волшебных огней, что привозил Гендальф в детстве на праздник, или резко протянувшийся костер до небес, и сердце почти не сбивается с ритма, и никакого заполошно-муторного комка, скручивающегося в животе; ничего того, что следовало бы ожидать, и что не случается. Наоборот, в груди его мерно и верно наливается доброе светлое тепло, мирный жар, с каким действительно зацветший - наверное, только сейчас - терновник раскрывает свои лепестки, и Бильбо чувствует, как их обдувает и мягко качает холодный синий воздух, поселившийся в его сердце. Бильбо перечитывает письмо несколько раз, запоздало чувствуя собственную улыбку, и почти готов ответить - сам не зная что. Второе письмо обрушивается на него, будто его ледяной водой с головы до ног облили. И до смешного - смысл его доходит до Бильбо с первого раза, и никаких перечитываний не нужно, и вот в это по-особенному, до жути хочется не верить - и веришь безоговорочно. В первую минуту Бильбо может только выдохнуть - беззвучно - но этот выдох он не ловит одеревенелыми враз пальцами. Ох, ну конечно. Ведь с самого начала знал, с самого начала понимал - и все равно позволил себе увериться, глупец. Знал же, что Торин перед ним сердце свое раскрывает, как лучшему другу, как единственному поверенному, но все порывы его сердечные - не ему. А все равно позволил себе надеяться, и взрастил ведь, вскормил, всхолил, взлелеял, вымахала надежда, как тот дуб. Чем выше стоишь - тем больнее падать. Нет ничего удивительного и ничего странного, наоборот, все просто, проще некуда: Торин Дубощит выбрал себе жену и будет с ней счастлив, и счастьем своим делится с другом. И с самого начала все это было о дружбе, все эти слова - о верности и преданности братьев по оружию, кому хочешь в околотке покажи - все скажут так, и будут правы. А Бильбо - Бильбо глупец. Потому что умные хоббиты сидят в родной норе, а не шастают по походам. Не правда ли, Бунго, отец? Ведь тебя и самого тянуло куда-то - отсюда, - будь ты хоть трижды чистокровный Бэггинс, потому ты и женился на матушке, но у тебя хватило ума сдержаться и зарыться в норе. Все верно. Король-под-Горой обрел свою верную подругу, и лорды его, конечно же, большею частью не в восторге - все те, чьи дочери остались не у дел. Или, может, за эти пять лет нашлась все же гномка, сердце королевское полонившая, но по происхождению трону не подходящая, вот Торин и держал со знатью и традициями битву, а Бильбо говорить не стал, чтобы удачу не спугнуть раньше времени. Но не удержался, намекнул. И о возможной хозяйке Бэг Энда поэтому спрашивал - быть может, Бильбо смог бы радость его разделить не только разумом, но и сердцем, и радовался бы за него по-настоящему, ответь Бильбо утвердительно, так, как и самому хоббиту сейчас приличествует радоваться. Или, может, та битва, о которой Торин говорил, и не со свадьбой даже была связана, а с другими совершенно, внутрикоролевскими делами. В первые минуты Бильбо даже не двигается особо. Сидит и смотрит на листок, а на самом деле - сквозь него. Закат за окном догорает, медленно погружая комнату в сумрак, и Бильбо тянется зажечь свечу - но замирает на полпути, все движения у него медленные, заторможенные, и он тихо и безвольно опускает руку на стол, так и оставаясь в сгущающейся темноте. И вот тут сердце действительно сжимается, все шипы разом - внутрь, но и этой боли он не чувствует, от накативших мыслей скорее муторно. Подкативший к горлу тугой и больной комок давит на гортань едкой горечью, так что Бильбо начинает тошнит, и ему тошно, и вяло, и муторно. Он закрывает глаза и считает до пятнадцати, и по окончании счета с затаенной какой-то даже гордостью отмечает, что щеки его сухи. Все верно. Торин Дубощит скоро женится на своей возлюбленной и ждет, что Бильбо за него порадуется и пожелает счастья, и на свадьбу приедет. Бильбо тусклым медленным движением берет в руки перо и пододвигает новый листок - он должен написать ответ. И он пишет - неуверенный и неровный, срывающийся, короткий, не в пример тем длинным письмам, коими они оба уже привыкли обмениваться - но что он может написать? " Король-под-Горой, Со мной все в порядке, благодарю за проявленную заботу. Не стоило беспокоиться так обо мне, полагаю, теперь у тебя куда больше поводов для беспокойства, а здоровье все же стоит поберечь, даже если оно и клянется быть каменным, - да и, в конце концов, что со мной может статься тут, в родной Хоббитании? На письмо же я не ответил, так как был в отъезде, в который почти сорвался, собрался быстро и ушел, не оглядываясь. Теперь думаю, что стоило отправить тебе соответствующую записку, которая дошла бы до тебя уже к концу моего пребывания в гостях, но, признаться честно, я и не думал, что мое недолгое отсутствие способно столько шуму наделать. Отвечая на твой вопрос - поживаю я неплохо; а как же иначе? Ведь мы все обрели, что хотели, ты - родную гору, я - родную нору. И сад мой растет потихоньку, расцветает, что и не удивительно - ведь ребятишки, которые так ко мне бегать любят, не только сказки разинув рот слушают, но и помогают - кто яблоньку польет, кто цветы, кто землицы поможет натаскать. Да и вообще с приходом весны не только сад мой, но и весь Шир расцвел, и конечно же ты прав, полагая, что это событие неотмеченным пройти не могло. Весна вообще для хоббитов один большой праздник, так что и хоббитянки все яркими платьями и новыми лентами расцвели, приоделись, словно деревья листьями; но и собраться все вместе мы уже успели, порадоваться первым вешним дням. И гуляния эти - не меньше чем подготовка к основному, большому, что ждет нас впереди, когда молодых поведем вервью вязать на всю жизнь. Но едва ли все это так интересно, как вести тобой принесенные. Что ж, спешу поздравить тебя с обретением возлюбленной, ты так долго к этому шел. Видно, бушуют сейчас твои лорды, все те, чьих дочерей обошла королевская милость, но да ведь нельзя иначе, и я уверен, скоро все успокоится, и все они покорятся твоему решению, а верность твоего выбора покажет время. Надеюсь, что будущая Королева-под-Горой станет достойной правительницей и матерью всему подгорному народу, но также и будущим вашим детям, наследникам Торина II. Пусть будет она тебе достойной и верной опорой, и помощницей, и любящим сердцем, какого только ты достоин. И слава о вас дойдет даже до тихой и глухой обычно ко всем внешним вестям Хоббитании, так что и я в своей норе о вас узнаю. Впрочем, не смею более отвлекать, полагаю, ноне слишком много дел будут ждать твоего участия, но ты, конечно, успеешь сделать их все, Король. За сим откланиваюсь и желаю отличной свадьбы, Бильбо Бэггинс." Бильбо даже не испытывает волнения, опуская письмо в корзинку для Дэнго, их почтальона, и как-то отстраненно и муторно, замедленно, тихо наблюдает, как он забирает конверт на следующий день, и мысли не возникает бежать за ним и отобрать. Пусть, пусть. О чем он думал вообще? О чем мечтал? Вестимо о чем. В этом, наверное, и есть самая горькая туковская черта, горькое наследие, их самих отравляющее - не в том, что они вечно стремились убежать в другие земли, а в том, что стремились убежать от себя. И он ведь верный, наивернейший самый Тук, даром, что лицом в отца пошел; он знает, слышал, что в селении его за глаза уже только Туком и зовут. Самое обидное во всем этом то, что в отличие от мерно разливающегося жара, заполнившего его грудь после первого письма, на этот раз сердце сжимается все, бьется в мучительных тисках. И от этого действительно больно. Терновник внутри засыхает, и чем суше он становится, тем крепче оплетают острые ветви его и тем глубже вонзаются. В последующие дни Бильбо, верно, с лица сходит, и это становится заметно. Старик Грэмпи, по-своему к нему привязавшийся, пытается подбодрить его как может, троекратно усилив свое ворчание и подкалывая его горькими немного, настоявшимися от долгих лет шутками и вечно пихает в бок или хлопает по плечу так, что аж до пяток прошивает, но от этой неумелой заботы неожиданно становится легче. Марта ничего ему не говорит, лишь улыбается, помогает, когда Бильбо приходит к ней в огород работу тяжелую делать, что ей самой по старости лет уже не плечу, выносит молока жажду утолить, рассказывает тихим своим хриплым голосом околоточные новости, заполняя им голову Бильбо и не давая самого себя пожирать темными мыслями. А потом они сидят вдвоем у ней на кухне, пьют чай, и Марта молчит, улыбается мягко и сожалеюще, смотрит старыми материнскими глазами и ни о чем не спрашивает, хоть и видно по глазам, что все понимает, с самого начала все понимала - и за эту молчаливую поддержку Бильбо ей благодарен. С самого начала она знала - и вправду, то, что сердцем Бильбо владеет, далеко; слишком далеко, запоздало понимает Бильбо. Лишь иногда Марта подходит к нему, кладет маленькую морщинистую ладошку на кудрявый затылок, придвигает к себе в полуобъятии и целует в макушку, и Бильбо опускает плечи и расслабляется. Иногда, где-то глубоко, куда он сам от себя задвинул свою боль - сбежал от нее, - ему так не хватает матери. Бильбо думает, что Торин одарил его столь близким расположением, коего мало какой гном достигнуть может, что уж о хоббите говорить, доверил ему всего себя, так что приходится ожидать приглашения на королевскую свадьбу. И он знает, что должен присутствовать там, потому что это важно для Торина, но не может пересилить себя и уже придумывает слова отказа. Может, и вправду сказаться больным? Но проходит месяц, а ответное письмо так и не приходит. Что ж, видно Торин слишком занят будущим торжеством и своею избранницей. Дни сплетаются в недели, а недели - в месяцы. Бильбо много гуляет и, несмотря на душевную сумятицу, пишет - на удивление внутренняя подавленность только подстегивает творчество; работает в саду с Мартой и Грэмпи, ходит вместе со всеми на полевые работы. За вереницей дней он и сам не замечает, как начинает отходить, как появляется улыбка, как сладко разливается по телу усталость после полного трудом дня. На излете весны, плавно перетекающей в лето, они празднуют свадьбу Гейра и Ильвы. Пряный жаркий воздух, полный золотисто переливающейся были, кружит голову хлеще хмеля, и Бильбо дышит свободно и легко, как когда-то, казалось бы, давно, в прошлом августе, и счастливо поздравляет новоповервленных. Они улыбаются ему смущенно и радостно, и Бильбо с ответным смущением отмечает, как рады они видеть его в кругу гостей. Да, думает он, и сам моложе будто становишься, когда на счастье молодых смотришь. А потом он вспоминает, кем сказаны ему были эти слова, и на сердце вновь становится муторно. Проходят месяцы, но от Торина так и не строчки. За это время ему приходят два письма - от Балина, который передает ему обещанный рецепт пустырниковой настойки, и от Фили и Кили, рассказывающих о последних своих достижениях. Ни в одном, ни в другом письме не говорится ничего о событиях внутри Горы, лишь только Фили и Кили упоминают, что дядя совсем с ног сбился и пропадает теперь то в зале советов, то в кузне, ну уж Вы-то, верно, и сами в курсе, мистер Взломщик - было выведено ровным почерком Фили, а дальше с какой-то радостной смешливостью шли ему, Бильбо, поздравления. Видно, друг он хороший. Больше о Торине ничего не сказано, потому что, видимо, они все думает, что мистер Бэггинс знает больше их всех, и Бильбо не отваживается спрашивать, не находит в себе сил с каким-то неловким стыдом, как бывает стыдно, когда что-то идет не так по твоей вине, и ты страшишься признаться. Бильбо окунается в жизнь околотка с головой и не ждет. Ответ приходит в ноябре, спустя ровно два года после того, как впервые ему пришло письмо от подгорного Короля, когда вновь голыми острыми ветвями чернеют ивы, воет ветер в печной трубе и околоток заливают дожди и обволакивают туманы. У ответа мокрый с дороги плащ, устало-точеные черты и холодно-синий взгляд, и из открытой двери вместе с ним проскальзывает в нору шалый Норд и приносит пронзительно-холодное, бесконечное, широкое дыхание гор. Торин стоит на пороге, промокший, и усталый, и счастливый, добравшийся, и весь он - черный и синий: черные волосы, в которых свет камина серебрит редкие нити седины - не от старости больше, а от пройденных испытаний; холодные живые синие глаза. Бильбо замирает перед ним на пороге, ловит собственное дыхание и чувствует, как не дает ему вдохнуть густой, всеобъемлющий проточно-чистый воздух, прозрачный и хрупкий, до одури синий, переливающийся ключевой водой из самого сердца гор. Вот оно, сердце Горы - Ее король. - Прости, что заставил так долго ждать. Не так-то просто объявить всей Горе, что жизнь свою и трон разделить хочешь с хоббитом; не с хоббитянкой даже - с хоббитом. Впрочем, большая ее часть это известие с радостью приняла - легендами о тебе Гора полнится, и все тебе благодарны. - Торин наклоняется к нему, так и оставаясь на пороге, и его неожиданно так много, и все еще бесконечно мало. Они стоят вплотную, так что Бильбо может видеть руны, вырезанные на бусинах в его волосах, и узорную вязь зажимов, но взгляда не может оторвать, смотрит, как зачарованный, в горный холод чужих глаз, как когда-то смотрел в походе, как когда-то пятилетним ребенком смотрел в мутную заводь в глухом лесу, и заводь смотрела на него в ответ глазами прячущихся ундин. - Я садился за ответное письмо тебе, писал так долго, что исписал десяток страниц. Но поверил бы ты мне, если уже не поверил прошлым моим словам?.. Поверил бы, наверное, нашел бы я слова, чтобы муку мою, тайну, счастье сердечное передать. Но такие слова надо говорить по-настоящему, в лицо, в глаза, в сердце. Бильбо смотрит на него, ловит воздух проточно-холодный, сладко-горный приоткрытыми губами и все еще не может слов найти, потому что единственное, что вертится на языке, тает на губах беззвучными легким выдохом - Торин, То-рин, протяжное, холодное, синее. - Милый хоббит, столько раз нас выручал ты языком своим острым, умом изворотливым, всем остальным головы морочил нам во благо, а когда правду тебе сказали, неприкрытую, честную, беззащитное поднесли на ладонях - ты не поверил, все подвоха искал, - на губах у Короля улыбка одновременно и печальная, и радостная. Торин наклоняется еще ближе - переплетение угольных кос касается бильбовых плеч тяжелыми зажимами, - кладет натруженную шершавую ладонь Бильбо на щеку, и Бильбо весь подается за ней следом, чуть привстает на мысочки, изгибается вслед за родной рукой и звенит весь, словно только что выкованный поющий клинок в руках у искусного мастера. Торин смотрит на него - глаза в глаза, когда Бильбо кладет свою ладошку поверх чужой, широкой и холодной долгой осенней дорогой, и это дороже любого прикосновения. - Мне пришлось на горьком опыте узнать, что никто не владеет сердцем, будь то сердце существа живого или сердце горы. Невозможно им володеть, и ты не владеешь моим. - Торин опускает вторую ладонь Бильбо на грудь, но не кладет - касается кончиками пальцев мерно и сильно, на пределе бьющегося внутри. - Ты и есть мое сердце. Я предлагаю тебе стать моим спутником и моим верным другом, моей опорой, моим соправителем, моей правой рукой, моим дыханием. Всего себя я вверяю тебе без остатка. Ты согласен? Бильбо чувствует, как холодные пальцы касаются осторожно его головы и вплетают в мягкие кудри золотую нить - тоньше верви, легче вдоха, невесомей трав родных. Он выдыхает- - Да. Торин наклоняется к нему еще ближе, и ледяной чистый воздух, дыхание гор, прозрачная ключевая вода, окутывает его с ног до головы и проникает внутрь, мешается с цветущим терновником. За открытой дверью резвится и смеется среди черноствольных ив своенравный Норд, вечный странник, лукавый хохотун, заделавшийся сводником на старости лет, игравший когда-то в кронах ольхи и дуба, - старый, мудрый ветер в ивах. Конец.