Увы безумию наших дней

Пальцы, словно стальные капканы сжимаются на предплечьях, не позволяя двинуться. Я тщетно пытаюсь вывернуться из цепкой хватки, но уже понимаю, что это бесполезно. Обессиленно затихая, я буквально повисаю на удерживающих меня руках. Где-то наверху, на поверхности, снова раздается леденящий душу вой Сигнала. - Ты будешь делать то, что тебе скажут, парень. Иначе вот это, - мужчина с непроницаемым, ничего не выражающим лицом подносит к моим глазам маленькую овальную капсулу, наполовину заполненную синей жидкостью с плавающей в ней крохотной черной точкой, - это убьет тебя моментально. Стоит единожды не повиноваться - и от тебя не останется даже ошметков. Я поднимаю на него полные ненависти глаза, а рот непроизвольно наполняется слюной. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не плюнуть в эту наглую рожу, так просто рассуждающую о том, как он будет распоряжаться моей жизнью. Я не герой, не солдат. Я самый обычный человек. И единственное, что я ощущаю сейчас - это животный страх, причудливо переплетающийся с ненавистью. Ненавистью к тем, кто в одночасье перевернул мой мир с ног на голову, уничтожив все, что было дорого мне. Мужчина оттягивает черный латексный ворот своего костюма, и распрямляется, все так же не отрывая от меня взгляда. - Хочешь узнать, как это будет, если ты попробуешь не выполнить приказ или попытаешься бежать? - темные провалы глаз глядят все также бесстрастно. Резко развернувшись, он кидает капсулу в другой конец просторного пустого зала, и нажимает одну-единственную кнопку на небольшом черном пульте. Вспышка. Грохот взрыва кажется мне до странности тихим. А огненный ореол на том месте, где рванула не долетевшая до пола капсула, напоминает очертаниями человеческое тело. Слышу, как по полу рассыпаются мелкие осколки, бездействующие сейчас, но по сути предназначенные для окончательного уничтожения того, что еще мгновение назад было живым человеком. Вот так просто. Совершенная, и такая крошечная машина для убийства. Руки на моих плечах сжимаются крепче. Меня трясет. Кажется, по щекам катятся слезы, но мне плевать на эту слабость - я просто хочу проснуться. Проснуться от этого кошмара, который просто не может быть правдой. Разве может быть реальностью этот человек в белом халате, что вынырнул словно бы из ниоткуда, склоняясь над моей левой рукой, закрепленной металлическим зажимом? Разве может не быть сном момент, когда я чувствую, как под кожу проникает что-то острое, а затем точно такая же капсула, как та, что взорвалась минуту назад, внедряется в мое тело? Шепот рождается где-то под языком, вырываясь наружу сначала тихим шелестом, а затем и отчаянным криком: - Неееет! Не надо! Это какая-то ошибка! Я всего-лишь актер, актер!!! А потом голос срывается, будто стертый грубым наждаком понимания. И я выдыхаю уже едва слышно: - Хорошо... Я сыграю для вас эту роль. Это просто сон, Эйдан. Просто-напросто ночной кошмар. Вот только почему я никак не могу проснуться?! Во лбу пульсирует боль, усиливающаяся с каждым толчком крови в венах. Это действительно был сон. Всего лишь сон. Воспоминание из прошлого, из таких далеких, но навсегда отпечатавшихся в памяти первых дней войны. На уши будто что-то давит, и у меня создается ощущение, что голову зажали между двух гигантских пуховых подушек. Глаза открываются с трудом, но когда я все же размыкаю веки, свет буквально ослепляет. Со стоном пытаюсь закрыть лицо руками, но тут же замираю в испуге: я не только не услышал стона, определенно сорвавшегося с губ, но и не смог поднять рук. Перевожу взгляд вниз и понимаю, что острые уколы, которые я почувствовал, дернувшись, причинили иглы капельниц, торчащие из рук. Оглядев помещение, я, наконец, соображаю, что нахожусь в госпитале. И рядом, буквально в метре от меня, на кровати лежит Дин. Определенно живой Дин. Пусть он без сознания, но я вижу, как вздымается и опадает его грудь, а на мониторе, стоящем возле спинки кровати, равномерно появляются острые скачки кардиограммы. Единственное, что неимоверно напрягает - это то, что я не слышу писка приборов. Уши по-прежнему будто заткнуты ватой. Вновь откидываюсь на подушку, и несколько раз глубоко вдыхаю, успокаиваясь. Потолок перед глазами немного плывет. Слух вернется. Ты не мог оглохнуть, старина. Этого просто не могло произойти. Снова прикрываю глаза, решив восстановить в памяти картину произошедшего. На базу напали. Мы видели смерть половины отряда, и слышали, как взорвался жилой сектор, полный народа. Кто выжил, неизвестно. Но Дин здесь, со мной, и это главное. Вдруг лобная зона буквально взрывается болью, и я свешиваюсь с края кровати, даже не пытаясь сдержать подкатившую к горлу тошноту. Чувствую, как глубже впиваются под кожу иглы и острые края катетеров капельниц, содрогаясь в приступе рвоты. В глазах вновь темнеет, но я успеваю увидеть, как на пол, рядом с мерзкой лужей, с моего лица капают крупные капли крови. Чьи-то прохладные руки подхватывают меня, не давая упасть на пол, и укладывают обратно на кровать... *** Дин пришел в себя уже на следующий день после меня. Вот уже трое суток мы находимся в военном госпитале Челмсфорда, и это не считая тех десяти часов, которые, по словам медсестер, я провел в беспамятстве. У Дина сломаны два ребра, а на правой руке, чуть ниже локтя, теперь не хватает здоровенного куска мяса, но в остальном он чувствует себя почти нормально. Чего я не могу сказать о себе. Да, слух действительно не покинул меня полностью. Оказалось, что во время боя я заработал контузию, и осложнения пошли именно на уши. Сейчас, по прошествии нескольких дней, я уже вполне сносно разбираю обращенную ко мне речь, но только в случае, если собеседник специально повышает голос. Слух постепенно возвращается ко мне, и паника, вызванная возможной его потерей, сошла на нет. Однако гораздо больше меня беспокоит другое. Неужели я травмирован настолько сильно, что, помимо легкой дезориентации, сохранившейся до сих пор, могут практически не прекращаться носовые кровотечения? Сегодня мне впервые разрешили вставать, но я чувствую себя настолько хреново, что с трудом сумел доползти до туалета. Я и этого бы не смог, если бы не помощь Дина, который не отходит от меня все это время. - Тебя не слишком беспокоят ребра, как я погляжу. - С трудом узнаю свой хриплый голос, который после контузии повинуется мне не полностью. Где-то внутри головы, ближе ко лбу, привычно давит ком горячей боли, но я уже практически не обращаю на это внимания. Сейчас кровь из носа не хлещет - это уже хорошо. - Мне их так туго замотали, что я ничего не чувствую. - Усмехается он, кладя руку мне на лоб. Я слышу его, даже не напрягаясь, но только потому, что он явно старается говорить громче, чем обычно. - А вот у тебя, похоже, снова температура. - Дин хмурится, сжимая губы. Нужно будет отучить его от этой дурацкой привычки. Он не притрагивается ко мне с тех пор, как пришел в себя. Не пытается заговорить об этом, поцеловать... Почему? Что изменилось между нами? А может, над его головой невидимым дамокловым мечом висит тяжелое осознание вины за то, что мы остались единственными выжившими из нашего полка? Может, это не позволяет ему расслабиться, снова подпустить меня к себе? Нет, Дин, мы не виноваты в их смерти... Мне также больно от мыслей о всех тех, кто успел стать моими друзьями, но я не могу винить в этом нас, сумевших выжить. Мы сделали все, что могли, каким бы слабым оправданием это не звучало. И, черт побери, мы заслужили не только отдых, но и возможность, наконец, беспрепятственно быть вместе! - Дино. - Такое короткое имя, а я снова судорожно хватаюсь за лоб, произнеся его. Он пододвигается еще ближе к кровати вместе со стулом, на котором сидит, и снова вглядывается в мое лицо. Внимательные голубые глаза заставляют улыбнуться, невзирая на тупую пульсирующую боль в голове. Почему бы не попробовать?! - Дин, знаешь, что мигом вылечило бы меня? - Кажется, ехидная улыбка выходит весьма кривой, но мне нет до этого дела, ведь блондин заинтересованно подается вперед, не поняв моей иронии. - Ну? - Твой поцелуй. - Выдаю я, замирая. Сам себе в этот момент я кажусь до безумия жалким: наполовину глухой, контуженный и бледный овощ, болезненно морщащийся от каждого слова и при этом просящий себя поцеловать. Черт, да даже сама мысль об этом получилась неимоверно сопливой. В духе женских романчиков, кажется. Это настолько веселит меня, что, мгновенно забыв о боли и слабости, я захожусь зверским хохотом, а лицо Дина, расплывающееся в довольной и слегка растерянной улыбке, заставляет буквально захлебнуться смехом. Однако все мое веселье быстро кончается, когда вместо последнего взрыва смеха из горла вдруг вылетает отрывистый хрип, а кожу под носом привычно уже заливает горячей алой жидкостью. Раскаленный металлический шар в моей голове снова начинает пульсировать в такт ударам сердца, и я затихаю, давясь собственной кровью. Вот и посмеялся, мать твою. Смутно слышу, как Дин зовет нашу медсестру, Ханну, и она начинает хлопотать надо мной, строго велев О'Горману не мешать и "вообще уйти на свою кровать, с глаз моих долой". Похоже, бойкая девица отчего-то решила, что это Дин виноват в моем приступе. Пелена перед глазами потихоньку рассеивается, но ватные тампоны, вставленные в ноздри, жутко мешают дышать. Еле дождавшись, когда эта не в меру общительная, коротко стриженная брюнетка удалится, предварительно наорав на моего ни в чем не повинного соседа по палате, я вынимаю эти затычки, с облегчением вдыхая в себя воздух. Хорошо, что в моих венах больше нет капельниц, иначе пришлось бы ждать помощи Дина даже для такого простого действия. К счастью, кровь почти остановилась, и я сглатываю, все еще чувствуя ее привкус во рту. Удивительно, как я научился переносить эту немыслимую боль во лбу, которая преследует меня постоянно? Голова буквально раскалывается на части, а боль, прочно угнездившаяся где-то внутри черепной коробки, охватывает весь лоб, усиливаясь к середине. Кажется, что прикоснись я к нему по центру, чуть выше бровей, и пальцы просто расплавятся от жара. - Не нравится мне твое состояние. Да, врачи говорят, что это последствия контузии, но... Видел я контузии и посильнее, и те парни не мучились так, как ты. - Дин вновь садится рядом, промакивая мой лоб влажной марлей, но это не может облегчить боли. - У тебя постоянно болит голова, так? Ты вообще говорил врачам о том, что кровотечения начались задолго до травмы? - Хватит, а? Перестань так заботиться обо мне. - Устало закатить глаза выходит только со второй попытки, и Дин улыбается, наблюдая мои гримасы. - Лучше сделай, что я просил. Попытка номер два. Если и сейчас этот упрямый осел меня не поцелует, то придется сделать неутешительные выводы. Но Дин не дает мне додумать эту мысль до конца, наклоняясь вперед, и уверенно касаясь моих губ своими. Я судорожно выдыхаю, отвечая на поцелуй, и немного хмурюсь, понимая, что Дин осторожничает со мной. Лишь невесомое касание губ, ничего больше. Но отчего так спокойно и тепло становится на душе от этого прикосновения? Боль никуда не уходит, но теперь я воспринимаю ее лишь фоном, оттесненную куда-то на задний план более сильными эмоциями. Чувствую уголками губ улыбку Дина, и улыбаюсь в ответ, приоткрывая рот, впуская в себя его осторожный язык. Но вот он отстраняется и, открыв глаза, замечаю подтек собственной крови на его верхней губе. Молча стирает ее пальцем сначала с моего лица, а затем со своего, не отрывая от меня какого-то чуть удивленного, настороженного и, кажется, счастливого взгляда. И, облизнувшись, снова целует... Этой ночью мы засыпаем на моей кровати вдвоем. Узкая койка ветхого госпиталя не рассчитана на два тяжелых мужских тела, но, немного поскрипев, все же выдерживает наш вес. Задница спящего Дина свешивается над полом, но я расположился вполне удобно, откинув голову на его согнутую в локте здоровую руку. Правая же, обмотанная плотной повязкой, покоится у меня на животе, отделенная от кожи лишь тонкой хлопковой тканью уродливой пижамной рубашки. От его руки будто исходит странный жар, волнами распространяющийся по телу. Но даже не будь этого жара, я все равно не смог бы уснуть. С наступлением ночи боль только усилилась, будто испытывая меня на прочность. Казалось бы, из-за нее я должен плохо соображать, но нет. Сознание остается ясным, если не считать частых головокружений. А мысли мои сейчас далеки от приятных. Несмотря на тихое посапывание Дина, буквально уткнувшегося носом мне в шею, несмотря на его успокаивающую близость, я продолжаю думать о том, на чем оборвался наш полуночный разговор. Об участи наших сослуживцев, которые уже не увидят мира, если он когда-нибудь снова наступит. О веселом и талантливом Питере; об угрюмом, но таком добродушном Лайте; о здоровяке Лиаме, с его удивительно мягким сердцем. И обо всех, всех остальных, кто отдал жизни за одну лишь идею. Идею о том, что человек должен быть свободным. Но была ли истинная свобода в их выборе? Разве, по совести, не предпочли бы они мирную жизнь этой страшной войне? Нет. Сейчас я не готов дать ответа на этот вопрос даже самому себе. Отворив дверь отдельной палаты, выделенной двоим солдатам, единственным выжившим при жестоком нападении врага на базу в Фарнборо, медсестра Ханна Огден невольно вздохнула, изумленно глядя на открывшуюся ей картину. Двое мужчин, к которым она успела сильно привязаться за проведенные ими в госпитале дни, спали в объятиях друг друга, еле умещаясь на одной узкой кровати возле окна. Девушка покачала головой, заметив, как блондин, кажется, Дин, нахмурился во сне, и покрепче прижал к себе брюнета. Грустно улыбнувшись, сестра укрыла обоих одеялом, до этого валявшимся на полу, и поправила сбившуюся простыню. Если этим двоим легче друг с другом, то пусть будет так. Кто она, чтобы судить их? Она еще помнила, с каким ужасом отзывались о бойне в Фарнборо привезшие мужчин военные, которые подоспели туда лишь тогда, когда большинство людей уже погибло. Лежащим перед ней солдатам невероятно повезло выжить тогда. Но девушка не смогла сдержать слезу, незаметно прочертившую влажную дорожку на щеке, взглянув напоследок на брюнета, забывшегося тяжелым сном. Как долго им придется скрывать от этого молодого, даже на войне не утратившего жизнелюбия красавца страшную правду? Ханна упорно не понимала, отчего этот необъяснимый мир порой может быть настолько жесток к лучшим своим творениям.