Увы безумию наших дней

- Ты знаешь, я особо не заморачиваюсь насчет композиции, перспективы, всяких художественных приемов. Просто пишу, и все. Пишу так, как чувствую. Дин вынимает из холодильника банку колы, и я слышу характерный щелчок открывающейся крышки. Залпом осушив половину напитка, мужчина вновь поворачивается к картине, небрежно поставленной на обеденный стол и прислоненной к стене. На небольшом холсте легкими, размашистыми мазками изображено распахнутое настежь окно какой-то серой комнатенки, сквозь которое открывается странный и немного пугающий вид: длинная узкая улица, окруженная некогда явно красивыми, будто игрушечными домиками с красными черепичными крышами. Но сейчас эти дома зияют провалами разбитых окон, скалящихся гнилыми зубами торчащих из рам осколков, а черепица во многих местах потускнела или вовсе обвалилась. Город кажется мертвым. Камни мостовой выворочены из земли, и бесполезными грудами усеивают дорогу. Одинокая черная птица взъерошенным комком гнездится на полуразрушенной кирпичной трубе ближайшего дома, еще больше усиливая гнетущее впечатление упадка и отчаяния. Только там, вдали, куда почти не достает зрение, виднеется светлое пятнышко. Кажется, это бликует в несмелых лучах заходящего солнца река, в которую упирается улица. Где-то на заднем плане, если приглядеться, можно заметить и более крупные постройки: крышу здания, напоминающего собор, возвышающиеся над общей панорамой старого города серые громады домов... Но я не хочу приглядываться. Я увидел достаточно. Оборачиваюсь к неподвижно замершему с банкой колы Дину, произнеся: - Она прекрасна. Тот будто выныривает из задумчивости, и удивленно и несколько растерянно смотрит на меня: - М? - Твоя работа. Она прекрасна. - Я просто не могу подобрать других слов, не могу описать, какие странные, волнующие чувства вызвала во мне казалось бы ничем не примечательная картина. Она тревожит что-то в душе, будто связанная с какими-то далекими воспоминаниями, которые начисто изгладились из памяти. Дин улыбается мне, и зачем-то переворачивает полотно лицевой стороной к стене. Его движения спокойны, но когда пальцы невзначай касаются моей руки, протягивая вторую банку газировки, я невольно чувствую их дрожь. Часы в гостиной его дома бьют шесть раз, возвещая о наступлении вечера, и Дин начинает суетиться с ужином, отчего-то постоянно отводя от меня взгляд. Уже почти забыв о загадочной картине, я уютно устраиваюсь на диване, наблюдая за его стараниями. Даже не хочется прерывать увлекшегося блондина сообщением о том, что минут через пять прибудет заказанная мной пицца, и что-то готовить вовсе не обязательно. Закрываю глаза, и с затаенной грустью думаю о том, что завтра вновь начнется рабочая неделя, и нам придется вставать ни свет ни заря, чтобы успеть к утреннему началу съемок. Да, там будет весело, но все же... Только сейчас я запоздало понимаю, что мне, кажется, еще нигде не было так спокойно, как здесь, с Дином, в его небольшом холостяцком жилище с сумасшедшей соседкой за стеной. Сон обрывается внезапно, оставляя после себя светлую, но ощутимую горечь. Голова не болит, и я не чувствую привычного давления над переносицей, как это часто бывало с утра. Вот уже полторы недели я, наконец, не ощущаю себя беспомощной амебой с постоянно хлещущей из носа кровью и головными болями. Слух полностью восстановился, и сейчас меня не беспокоит ничто, кроме изредка повторяющихся головокружений. Не могу сказать, что чувствую себя превосходно, однако врачи больше не суетятся вокруг меня стайками, да и с чего бы, если я, по сути, здоров? Мы с Дином находимся в госпитале вот уже почти полтора месяца - его ребра срослись, да и от раны остался лишь крупный шрам, затянутый свежей кожей, и я не понимаю, почему нас обоих до сих пор держат здесь. Это вдвойне странно, учитывая то, что в нашей армии постоянно ощущается нехватка бойцов, и им просто-напросто не выгодно держать двоих вполне уже здоровых мужчин в бездействии. Ханна изредка передает нам дошедшие до нее новости и, судя по ним, ситуация на фронте складывается неутешительная. Одновременно с нападением на Фарнборо враг разгромил еще две крупных базы, а также подорвал один из важнейших складов оружия в Беркшире, под Тэтчемом. Я хотел бы знать, что происходит в остальном мире, но мы остаемся отрезанными от него, вынужденные вариться в собственном соку. В собственной крови. Разумеется, я только рад этой длительной передышке, этому иллюзорному клочку мира посреди хаоса войны, однако когда-нибудь нам все равно предстоит вернуться на фронт, не так ли? Дин фыркает сквозь зубы, не просыпаясь, и начинает что-то еле слышно бормотать себе под нос. Иногда с ним такое случается - я заметил, что изредка он разговаривает или скрипит зубами во сне, особенно если как следует понервничал перед тем, как лечь. В наши первые дни в госпитале, когда еще свежа была память о пережитом, по ночам я почти постоянно слушал его бессвязный шепот, который порой складывался в осмысленные слова, а иногда и имена. Сейчас это бывает реже, и каждый раз я невольно вслушиваюсь в его тихий, зовущий кого-то голос. И в последнее время этот голос называет только мое имя. Подхожу к его кровати, стараясь произвести как можно больше шума. Что у меня никогда не получалось как следует, так это разбудить Дина с первого раза. На фронте он мог вскочить за долю секунды, заслышав сквозь сон сигнал тревоги, но здесь, чтобы его добудиться, мне приходилось идти на различные ухищрения. Впрочем, обычно я просто ждал, пока он не проснется сам, гуляя по зданию госпиталя и даже изредка выходя в увядший больничный сад. Но сегодня я хочу провести утро с Дином, просто поболтать с ним, любуясь заспанной недовольной физиономией. Его рука с пересекающим наискось предплечье шрамом, свисает с кровати, а сам он спит на животе, вжавшись лицом в непонятный ком, состоящий из подушки и сбившейся простыни. Как нужно ворочаться, чтобы привести постель в такое состояние? Присаживаюсь на корточки перед койкой и чуть касаюсь его ладони, качнув руку из стороны в сторону и одновременного окликая мужчину по имени. Как и следовало ожидать, Дин не реагирует, лишь глубже зарываясь в подушку. Повторяю свои попытки еще раз пять, на последний уже просто тряся его за плечо и громко чертыхаясь. Тело на кровати продолжает изображать из себя впавшего в спячку сурка, и я не выдерживаю, с размаху усевшись на его задницу и активно подпрыгнув на ней. Голова моментально взрывается болью, вынуждая меня замереть, но результат не заставляет себя ждать - Дин недовольно стонет и открывает глаза, хрипя под моим немаленьким весом: - Эйдан, слезь с меня! Тяжело! - Не может быть, кто проснулся! - Сползаю на край кровати, невольно вскидывая ладонь к продолжающему саднить лбу, и Дин хмурится, заметив это движение. - Опять? - Ерунда. Не надо было так резко двигаться. Сам виноват. - Усмехаюсь, притянутый сильными руками к его лицу, и охотно отвечаю на поцелуй. Затем, отстранившись, рассеянно перебираю пальцами уже немного отросшие пшеничные волосы. - Мне сейчас кое-что приснилось. Воспоминание. О том, как во время съемок "Хоббита" мы проводили выходные у тебя дома, помнишь? Ты тогда еще показал мне несколько своих картин. - Конечно, помню. А потом мы так обожрались тремя сортами пиццы, что утром Питер вставил обоим за "безжизненную игру". - Но к обеду-то мы разошлись! Хороший был день. Дин громко фыркает, наконец скидывая ноги с кровати: - Вот только не надо сентиментальничать. Все это давно в прошлом. Прошло и забыто. - Он потирает виски и зевает так широко, что я слышу отчетливый хруст челюстей. - Да я не об этом! - отмахиваюсь я, наблюдая за тем, как Дин роется в тумбочке в поисках зубной щетки. - Просто вспомнил твои работы. Почему ты больше не пишешь? Мы здесь так долго, а ты ни разу даже набросков никаких не делал. Он распрямляется, и заглядывает мне в глаза: - Не хочется. Раньше сюжеты картин сами приходили в голову, и я писал то, что уже сложилось в сознании - оставалось только перенести готовый образ на бумагу. А сейчас там пустота. Полотенце падает на пол, и Дин нарочито медленно наклоняется за ним, всем своим видом показывая, что не хочет говорить на эту тему. Но меня действительно интересует его творчество, и я не намерен сдаваться без боя. - Я уверен, что если бы ты начал снова, то вдохновение пришло бы само. К тому же, в твоих работах было что-то...удивительное. Не могу сказать, что, но они цепляли меня, и сильно. - Боже, Эйд, о чем мы говорим? Война и творчество не совместимы! Или ты забыл, кто мы? Да, сейчас о нас заботятся, но когда они решат, что мы здоровы, нас выпихнут под зад прямо в горячие точки! Я не питаю иллюзий по поводу мирной жизни. - Он кладет руку мне на плечо, чуть встряхивая. - Но все же, спасибо. Я рад, что тебе нравилась эта мазня. - Усмехнувшись, Дин качает головой и встает, намереваясь направиться в общую душевую. Но напоследок бросает: - А вот на премию твоего имени я все равно не тянул. Недоуменно провожаю его взглядом почти до двери, но все же успеваю окликнуть уже в проходе: - Чего? Какая такая премия? - Премия Тернера! - Он широко улыбается, глядя на мои уползшие на лоб брови. - Неужели не слышал? Это премия в области современного искусства, одна из самых престижных в мире. Была, по крайней мере. Сейчас-то ее уже некому учреждать. Правда названа она, конечно, не в честь тебя, а в честь художника Уильяма Тернера. - Я закатываю глаза и театрально вздыхаю, изображая великую скорбь, после чего с удовлетворением слышу его смех, доносящийся уже из коридора. Но через секунду все еще взъерошенная после сна голова снова появляется в дверном проеме, ухмыляясь: - Было очень забавно посмотреть на твою реакцию! Так и знал, что кто-то до ужаса самовлюблен. Как будто в мире мало Тернеров! - и Дин удаляется в направлении туалета, пакостно хихикая. Чертов тролль. Почти сразу же после его ухода в палату входит Ханна, держащая в руках поднос с двумя чудесно пахнущими порциями яичницы, сэндвичами и соком. Это вам не обычная для госпиталя жидкая каша, которую мы привыкли есть по утрам! Однако аппетита у меня, как обычно, нет, а при взгляде на еду даже начинает немного мутить. Молча поставив поднос на свободную тумбочку, Ханна оборачивается ко мне, сложив руки на груди. И продолжает молчать, строго глядя на меня исподлобья. - Что с тобой? - недоумеваю я. За этот месяц хрупкая своенравная девушка успела стать для нас обоих самым настоящим другом. Но сейчас, чем-то разгневанная, она представляет из себя поистине грозное зрелище. Наконец, ее словно прорывает, и сестра, делая шаг ко мне, восклицает: - Знаете что, мистер Тернер?! Мне плевать, что там так развеселило Дина, отчего он ржет на весь коридор, и почему твоим именем называют какую-то премию! Я всего лишь скромная медсестра, и уход за пациентами - моя обязанность! Но я совершенно не понимаю, почему вы, два лентяя, в который раз просыпаете завтрак и вынуждаете меня тащить его вам в палату, как прикованным к постели больным! - Успокойся, дорогая. - Я умильно улыбаюсь, зная, что это всегда обезоруживает девушку и помогает ей спустить пар. - Тебя никто не заставляет носить нам еду, и ты делаешь это исключительно по доброте душевной, правда? Ведь ты не дашь своим любимым раздолбаям умереть от голода? - С этими словами я стягиваю с подноса один из двух аппетитных сэндвичей с колбасой и тут же отправляю его в рот, изо всех сил стараясь сделать вид, что ужасно проголодался. Скептически проводив взглядом в мгновение ока проглоченный бутерброд, Ханна немного оттаивает, и я замечаю ее довольную улыбку, которую девушка пытается скрыть, принявшись заправлять разворошенную постель Дина, чего, по идее, делать вовсе не должна. Я незаметно качаю головой, догадываясь, что она совсем не против хотя бы раз в неделю побыть для нас доброй феей, заменяющей несъедобную дрянь из столовой чем-то более вкусным. Какое счастье, что Ханна не догадывается о том, что, несмотря на улучшение самочувствия, с едой я в последнее время не дружу: голода я не чувствую вообще, а пища, которую все же приходится впихивать в себя, время от времени просится обратно. Мы перебрасываемся еще буквально парой фраз, когда она вдруг хлопает себя по лбу: - О, нет! Мне пора бежать! Ночью вертолетом доставили новых раненых из Милл Грин - там лишние руки не помешают. - Она направляется к двери, но вновь оборачивается. - Забыла, зачем вообще шла: во-первых, Эйдан, не забудь выпить таблетки! А во-вторых, доктор сегодня придет к вам только вечером. Так что обхода не будет, можете спать спокойно! С этими словами Ханна выходит, быстро притворив дверь. А я остаюсь переваривать дурацкий сэндвич и ее последнюю фразу, в очередной раз думая о том, что девушка явно подозревает о наших с Дином отношениях. Дина все еще нет, и я принимаюсь нарезать круги по нашей маленькой палате, пытаясь привести в норму привычно пошаливающий вестибулярный аппарат. Да когда же я, наконец, избавлюсь от всех этих последствий контузии?! Кто бы знал, как немыслимо я устал ощущать себя нездоровым! Краем глаза замечаю, как что-то черное мелькает за окном. Крупный ворон садится на подоконник, принимаясь чистить взъерошенные ветром смоляные перья. Я медленно подхожу к окну, наблюдая за птицей...и замираю, пораженный до глубины души. Вдруг дверь палаты распахивается, и от этого звука ворон срывается с места, низко пролетев над головами двоих солдат, пересекающих улицу, и чуть было не задев их своими черными крыльями. Я успеваю тяжело сглотнуть, заранее зная, куда он приземлится. Дин проходит в помещение, сходу восклицая: - Смотри-ка, завтрак! Эйд, ты хоть поблагодарил нашу благодетельницу? - Он резко замолкает, натыкаясь взглядом на мою поднятую ладонь, призывающую к молчанию. - Посмотри на это... - Я киваю на окно, в стекле которого отражается конвульсивное моргание лампы дневного света. Приблизившись ко мне, он становится рядом и устремляет взгляд на улицу, столько раз за этот месяц виденную нами из этого самого окна, но, как оказалось, ни разу не увиденную по-настоящему. Подсказываю отчего-то разом охрипшим голосом: - Картина, Дин. Твоя картина. Наблюдая за тем, как меняется его лицо по мере узнавания, я зачем-то поясняю: - Это ее я видел сегодня во сне. Перед нами расстилается та же улица, обрамленная теми же, во многих местах разрушенными домами. Ворон занял свое место на трубе заброшенного здания, в котором раньше, судя по вывеске, располагался паб. Я вспоминаю рваные мазки масла на том самом холсте, и вижу их тени на грязной мостовой, на черепичных крышах, зияющих дырами... Так вот, что за город ты написал тогда, Дин. Но люди, идущие по некогда оживленной, а сейчас почти мертвой Молшем-стрит - это единственное, чего не было на той картине. Были башни ратуши, виднеющиеся вдали, был бледный штрих реки Челмер, в которую упиралась идущая под уклон улица. А люди отсутствовали. Отчего Дин не изобразил их, так точно передав все остальное? Но было и еще одно различие: картина, так отчетливо сейчас стоящая перед моими глазами, дышала мрачностью и страхом, в то время как реальность была намного более обыденной, пусть и весьма безрадостной. Мог ли Дин, каким-то немыслимым образом запечатлевший на холсте то, чему еще только предстояло случиться, отразить в картине свои собственные эмоции? - Скажи мне, как это возможно? - Я разворачиваю застывшего перед оконным проемом мужчину к себе. Его глаза пугают меня своей отрешенностью, странной пустотой. Он отвечает далеко не сразу, медленно подняв на меня взгляд: - Я не знаю. Да и какое это имеет значение? - Дин криво ухмыляется, но я вижу растерянность в каждой черте его лица. - Зато теперь ясно, что все это должно было случиться с нами. Было заранее предрешено... - Отойдя от окна, он останавливается спиной ко мне посреди кажущейся сейчас особенно крошечной палаты и вновь иронично усмехается: - А я ведь до этого не верил во всю эту муть с судьбой! Немного не по себе от всего этого, не находишь? Дин не успевает обернуться ко мне, когда я в два шага преодолеваю расстояние между нами и обнимаю его за плечи, прижав спиной к своей груди. В ушах постепенно нарастает странный звон, и все мысли, все размышления улетучиваются из головы, когда он разворачивается в моих руках, властно целуя. Я не могу понять, почему, но сейчас это нужно нам обоим, нужно для того, чтобы не думать ни о чем, не пытаться понять необъяснимое. Его руки смыкаются на моей талии, и я запускаю пальцы в светлые волосы, еще крепче прижимаясь к губам, отчетливо отдающим мятной зубной пастой. Когда Дин углубляет поцелуй, я чувствительно прикусываю его нижнюю губу, улыбнувшись в его рот и слыша, как тот шипит от боли. Возбуждение накатывает волнами, так долго сдерживаемое мной, что кажется нестерпимым. Зубы с тихим цоканьем ударяются о зубы и я ощущаю привкус металла, должно быть от крови из его прокушенной губы. Почему наши поцелуи почти всегда имеют вкус крови? Не могу понять, сколько проходит времени, прежде чем Дин начинает подталкивать меня назад, к кровати. Я чувствую его возбуждение сквозь тонкую ткань штанов. Похоже, мы пришли к молчаливому согласию, и сегодня, впервые, никто из нас не остановится, не пойдет на попятный, прикрывшись болезнью. Сердце колотится где-то в горле и я издаю судорожный смешок, подумав о том, что нервничаю, как девственница перед своим первым разом. Тем более, что Дин явно проявляет инициативу, в то время как в своих фантазиях я всегда представлял его...хм...снизу. То, что в реальности эта роль, кажется, достается мне, немного напрягает. Толкнув меня на одеяло, Дин нависает сверху на вытянутых руках, и замирает, вглядываясь в мое лицо потемневшими, кажущимися сейчас почти синими глазами. Его дыхание обжигает кожу, и я сам, не выдержав, приподнимаюсь на локтях, снова впиваясь в уже припухшие губы. Черт, как же я хочу его! Хочу до такой степени, что мне, по сути, уже плевать, кто будет сверху. Темные круги пляшут перед глазами, и хочется закричать, чтобы он бросил эти нежности и сделал уже что-нибудь, когда Дин целует мою шею, оглаживая руками торс. Я сажусь, чуть отталкивая его, и одним движением сдираю с себя футболку, а затем тяну его за завязки штанов, пока сам он разбирается со своей майкой. Черт побери, я буквально дрожу от желания увидеть его тело обнаженным! Меня немного поводит в сторону от головокружения, но я хватаюсь за крепкие плечи Дина, оцарапав его ключицу. Он не заметил моей слабости? Кажется, нет - он судорожно освобождает меня от остатков одежды и, почувствовав, как его пальцы смыкаются на моем члене, я сдавленно выдыхаю, опуская взгляд. Как же он красив... Я провожу пальцами по плавному переходу от крыла его таза к паху, ощущая, как он начинает медленно двигать ладонью между моих ног. Но Дин быстро отстраняется и, на мгновение, кажется, выпав из реальности, я понимаю, что его голова уже на уровне моего живота, а пальцы разминают ягодицы. Не сдерживаю стона, когда его губы скользят вниз по моему до боли напряженному члену, а язык играет с головкой. Мысли сливаются в одну бессвязную кашу, и я будто со стороны слышу, как с моего языка помимо воли слетают бесконечные чертыхания вперемежку со сдавленными стонами. Пальцы правой руки вплетаются в его волосы, но, похоже, Дину это мешает, так как он уверенно снимает мою ладонь со своей головы и придерживает своей, прижимая к смявшемуся одеялу и не прекращая двигаться. Второй рукой он продолжает сжимать мою задницу и, находясь почти на пике, я чувствую, как его пальцы пробираются между ягодиц, массируя сжавшиеся мышцы входа. Черт возьми. То, что он делает, заводит меня еще больше и я, не выдержав, кончаю, запоздало понимая, что, должно быть, слишком громко застонал, выплескиваясь Дину в рот. Завороженно наблюдаю за тем, как он сглатывает, продолжая облизывать головку и втягивая щеки. В голове будто бьет тяжелый молот, но я не обращаю на это внимания, лишь шире разведя ноги в стороны, когда Дин, не прекращая поглаживать отверстие, поднимается к моему лицу, целуя. Я чувствую привкус собственной спермы на губах и, когда Дин глубже проникает языком в мой рот, вздрагиваю, ощутив его палец внутри себя. Мои руки слепо шарят по его спине, царапая короткими ногтями вздувшиеся мускулы, и я понимаю, что его палец скользит во мне легко, а значит, Дин успел его чем-то смазать. Мой член дергается в ответ, снова оживая, когда он добавляет второй палец, и я хриплю его имя, откинув голову назад и уворачиваясь от настойчивых губ. В ушах шумит все сильнее, и я удивляюсь реакции собственного тела на эти ласки, потому как ощущения далеки от приятных. Но тяжесть горячего торса Дина, с силой прижимающего меня к хлипкой кровати, запах его разгоряченной кожи, осторожные движения внутри меня - все это вместе пронзает тело чем-то похожим на электрический разряд. Я непроизвольно выгибаюсь в его руках, когда пальцы, продолжающие уверенно разрабатывать меня, задевают простату. Его имя опять слетает с губ почти умоляюще, но мне нисколько не стыдно сейчас - я лишь хочу большего. И когда тёплая головка его члена упирается в меня, я насаживаюсь на нее сам, не позволяя сжаться расслабленным долгими ласками мышцам. Перед глазами чернеет, и я буквально уговариваю себя не сметь вырубаться. Дин не двигается, и я мысленно благодарю его за это, но вскоре в голове немного проясняется, и я тяну его на себя, вновь увлекая в поцелуй. Когда же он начинает скользить внутри, закинув мои ноги к себе на бедра, я закусываю губы, не разбирая, свои или его. - Эйдан, твою мать... Ты прекрасен, слышишь? - Дин глядит мне в глаза, наращивая темп, и я чувствую, как с каждым толчком он погружается все глубже. Кажется, мое тяжелое сбившееся дыхание давно перешло в сплошные стоны, но сейчас, находясь где-то на грани боли и удовольствия, на грани сознания и маячащего у его края мрака, я не могу думать о таких мелочах. Я облизываю пересохшие губы, и вскрикиваю, когда его член вдруг выскальзывает из меня, оставляя чувство пустоты. Но твердые руки Дина переворачивают меня на живот, а губы горячо шепчут куда-то в волосы: - Встань на колени. Подчиняюсь, становясь на четвереньки и, когда он вновь входит в меня одним махом, почти падаю обратно, пронзенный острейшим удовольствием. Дин удерживает меня от падения, обняв, и прижавшись скользкой от пота грудью к спине. Он двигается размеренно, но с каждым проникновением попадает по той чертовой точке, которая заставляет меня кричать и выгибаться снова и снова, находясь уже не просто на грани забвения, а уже наполовину в нем. Мне никогда не было так хорошо, так невыносимо хорошо. Когда Дин ускоряется, перехватывая меня за талию, я вцепляюсь непослушными, словно ватными руками в железную спинку кровати, и только краем уха улавливаю весь шум, производимый нами и жалобно скрипящей мебелью. Онемение разливается из низа живота, распространяясь по всему телу, и я кончаю, даже не притронувшись к члену. Заторможенно наблюдаю, как сперма разбрызгивается по белым простыням, а где-то в висках отдаются странно гулкие удары сердца. Дин делает еще буквально пару движений, и изливается внутри меня, передавая моему телу свою дрожь, накатывающую волнами. Обняв меня, Дин заваливает нас обоих на бок, и прижимается теснее, утыкаясь горячим лбом мне в шею. Меня начинает трясти озноб, а взмокшее тело стремительно остывает, холодея. Дин проводит ладонью по моей руке, и вздрагивает, ощутив неестественно низкую температуру. Я чувствую, как он укрывает меня одеялом, заботливо подтыкая края, и хочу что-то сказать, но сил не остается даже на то, чтобы открыть рот. Взволнованный голос Дина, взлетающий все выше, отдается в ушах шумом прибоя, и я все же уступаю забвению, позволяя ему полностью овладеть сознанием. Очнувшись, я понимаю, что вырубался ненадолго, так как Дин успел только натянуть боксеры и сейчас сидел на корточках возле кровати, поглаживая меня по щекам. - Ты отключился? Что происходит, Эйдан? Почему ты не сказал мне, что слаб? Какого хрена было делать вид, что все в порядке? - нескончаемый поток вопросов заставляет меня поморщиться, попытавшись спрятать лицо в подушке. Дин звучно выдыхает, успокаиваясь. - Прости меня. - Заткнись. Иначе я тебе врежу. - Хриплю я, и скашиваю глаза на красное пятно, расползающееся по белоснежной наволочке. Из носа опять непрерывным ручейком льется густая кровь... - Ты-то врежешь. Особенно в таком состоянии. - Дин поднимается, принимаясь бегать по палате в поисках одежды. Мне становится лучше, и шум в ушах постепенно смолкает, но кровь не желает останавливаться. Полностью одевшись, Дин вновь наклоняется ко мне: - Нужно позвать врача. Я скоро. Успеваю высвободить руку из-под одеяла, схватив его за запястье: - Только попробуй. - С трудом сажусь, прикрывая нос второй ладонью, но алые капли легко просачиваются сквозь пальцы. - Врач все равно придет сюда вечером. А сейчас мне лучше, правда. Только дай платок. - Я отпускаю его руку, зная, что он уже никуда не уйдет. Позже, когда мы вновь лежим на перестеленной кровати, тесно прижавшись друг к другу, Дин продолжает шептать: - Я такой идиот. Чувствую себя последней сволочью, посмевшей прикоснуться к тебе в таком состоянии. Прости меня. - Горячий поцелуй в уголок губ. - Прости... - Да угомонись ты. - Не выдерживаю я, но все же ловлю его губы своими, впрочем, быстро отстраняясь. - Я сам хотел этого, ясно? И со мной все в порядке, ты же знаешь. Молчание в ответ говорит о том, что Дин сомневается в подобном утверждении. Да, мне самому противно от того, как снова подвело меня некогда такое выносливое тело. Но сейчас я чувствую лишь усталость, всеобъемлющую усталость, заставляющую веки наливаться свинцом. И ту самую, тупую и выматывающую боль над переносицей, что мучила меня раньше, и лишь немного отступила в последние дни. Однако эта боль не мешает мне постепенно погружаться в сон, сквозь который я смутно слышу тихие слова: - Я люблю тебя, Эйдан. Беспощадная в своей оглушительности канонада заставляет ниже пригибаться к земле, ускоряя бег. Когда сапоги, чавкнув подошвами, проносятся по алому месиву, еще две минуты назад бывшему командиром нашей роты, я лишь смаргиваю пот, заливающий глаза, и несусь дальше, не останавливаясь. В наушнике звенит чей-то голос, но мне не разобрать слов. Руки судорожно сжимают какое-то оружие, названия которого я не знаю, а в голове бьется единственная мысль: "Бежать вперед. Прорваться". Вновь падаю в кровавую грязь, покрывающую землю, скручиваясь в позе эмбриона от нестерпимой боли. Но вот инфразвук смолкает, и я поднимаюсь снова, уже не чувствуя своего тела, но зная, что должен, должен бежать. Отстанешь - и с тобой случится то же, что с Крюгером: подкожная капсула взорвется, разметав твои останки на несколько метров вокруг. Розовая пелена застилает глаза, но даже сквозь нее я вижу, как из-за самого крупного обломка рухнувшей высотки вырывается луч портативного лазера, а затем показывается и управляющий им человек. Вслед за ним из руин выбегают еще двое. На всех троих надеты стандартные легкие экзоскелеты, но один выстрел из моего оружия пробивает в костюме первого дыру размером с кулак. Лазер выпадает из его рук, чиркнув по кому-то из наших, когда человек беспомощно ощупывает свою грудь и медленно оседает на землю. Я продолжаю бежать, и меня выворачивает наизнанку, когда я понимаю, что только что убил человека. Меня тошнит прямо на бегу... Остальные двое продолжают палить из винтовок, но вскоре их обоих накрывает взрывной волной от гранаты, пущенной кем-то, кто бежит прямо за мной. А я уже целюсь в новую живую мишень, проклиная руки, которые через мгновение нажмут на курок. Мой первый бой? Нет, моя первая бойня. - Эйдан, проснись! Ну давай же, просыпайся! - Ханна трясет меня за плечо, нервно покусывая губы. Ее взгляд направлен куда угодно, но только не на меня, и я, окончательно придя в себя после кошмара, моментально понимаю причину такого ее поведения: мы с Дином так и уснули в одной кровати, поверх одеяла, причем на мне нет ничего, кроме боксеров. Хорошо еще, что не голый. - Эйдан, вставай! - Девушка садится на соседнюю постель и, наконец, поднимает на меня странный взгляд, полный...боли? Вины? - Доктор Форд просил вызвать тебя к себе в кабинет. Я медленно поднимаюсь, держась за стену и хмуро вглядываясь во вновь отведшую глаза Ханну, пытаясь по выражению ее лица понять, зачем я мог понадобиться главному врачу госпиталя Челмсфорда.