Увы безумию наших дней

Шаги гулко отдаются в отчего-то подозрительно пустых коридорах госпиталя, занимающего здание самой крупной в округе больницы. Кабинет главврача находится рядом с хирургическим отделением, и я мысленно готовлюсь увидеть тех, кого война обезобразила и искалечила навсегда, лишив конечностей, или и того хуже... Но по пути на третий этаж нам с Ханной не попадается ни души, кроме единственного парня с ампутированной по колено ногой, пытающегося добраться на непривычных костылях до туалета. У меня страшно кружится голова и, должно быть, учащено дыхание, так как моя спутница периодически с тревогой оглядывается на меня, но благоразумно не предлагает помощи. Почему эти серые стены с облупленной штукатуркой не кончаются, продолжая убегать вперед бесконечной лентой? Шаг, еще шаг... Почему я ощущаю себя так, будто иду на эшафот? - Да-да, входите! - в ответ на робкий стук Ханны из кабинета доносится сиплый голос доктора Форда. - Я привела пациента Тернера, как вы и просили, доктор. - Докладывает Ханна, пропуская меня вперед. - Вы можете идти, сестра Огден. Обход вот-вот начнется. - Старик кивает мне на жесткий стул возле своего письменного стола и, дождавшись, пока за девушкой закроется дверь, складывает руки на столе, сцепив в замок. - Я позвал вас не случайно, мистер Тернер. Эйдан, если я не ошибаюсь? Утвердительно киваю, не находя в себе сил на ответ. Горло будто дерет наждаком. Невыносимо хочется пить. - Так вот, Эйдан, для начала хочу осведомиться, как вы себя чувствуете? Кажется, доктор Миллиан еще не осматривал вас сегодня? - Да, сэр, он отложил осмотр на вечер. - Выдавливаю я, с трудом разлепив пересохшие губы. - Я чувствую себя нормально. - Стоит ли упоминать о сегодняшнем приступе? - Правда, все еще есть некоторая слабость, но я думаю, это скоро пройдет. Старый врач хмурится, пристально глядя на меня из-под кустистых седых бровей. - Нет нужды скрывать от врачей симптомы, которые вас беспокоят, вы ведь это понимаете, мальчик мой? - Почему вы решили, что меня что-то беспокоит? Разве я не иду на поправку? Я здесь уже месяц, и... - Как раз об этом я и хотел поговорить с вами. - Прерывает меня Форд, и я замечаю, как кончики его пальцев начинают играть друг с другом, выдавая волнение. Я выпрямляю спину, ожидая, когда же он продолжит. Но доктор не спешит, переведя взгляд на пластиковые настенные часы с логотипом BMW, выглядящие здесь довольно неуместно и комично. В повисшей тишине я неожиданно отчетливо слышу их тиканье, и каждый щелчок тугих стрелок ударом хлыста отдается внутри черепной коробки. Наконец, мужчина продолжает: - Не вижу смысла откладывать этот разговор на потом. Мы итак достаточно тянули. - Он немного пожевал губами, наконец сфокусировав на мне взгляд, пущенный поверх очков. - Посоветовавшись с коллегами я... - Доктор, пожалуйста, не тяните! Я прекрасно вижу, что вы готовитесь сообщить мне что-то неприятное. - Наконец не выдерживаю я, и резко сжимаю зубы от пронзившей голову боли. Мои руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Какого черта. Какого черта я уже почти знаю, что он хочет сказать?! - Да-да, вы правы. Простите, я никогда не умел... - Он склоняет голову, теребя себя за чубчик седых волосков на макушке. - Должно быть, лучше было доверить это доктору Миллиану. Я стараюсь дышать ровно, понимая, что подгонять старика бессмысленно. Но вот он поднимает глаза, и я легко читаю в них хмурую решительность: - Вы ведь знаете, что ранее в здании нашего госпиталя располагалась крупная окружная больница? Невероятное везение, что здесь сохранились два аппарата КОД, что расшифровывается, как Камера Общей Диагностики. К счастью, как только вы поступили в госпиталь, нам удалось провести ваше полное обследование в одной из этих камер, и это случилось еще до того, как аппараты были конфискованы у нас. М-да. - Он опять беззвучно шевелит губами, в то время как мои кулаки сжимаются все сильнее. К чему же ты ведешь, Форд? Врач продолжает: - Так вот, обследование выявило у вас в мозгу некую опухоль, которая, вследствие контузии, стала расти и развиваться буквально на глазах. - Старик убирает руки со стола, выпрямляясь. - Вынужден сообщить вам, Эйдан, что образование это является злокачественным и оперированию не подлежит. Да и, тем более, сынок, ни у нас, ни на всей территории бывшей Англии теперь не найдется ни специалистов, ни оборудования для столь сложной операции. По гладкой поверхности дубового стола ползет крохотная черная муха. Под моим взглядом она несколько раз бессмысленно нарезает круги по столешнице, а затем замирает, потирая передние лапки. Меня всегда интересовало, эти создания так умываются? - Эйдан? Мистер Тернер? Вы в порядке? Я понимаю, подобное известие... - Доктор продолжает что-то говорить, но я улавливаю лишь отдельные слова, не желающие доходить до сознания. Удачная локализация...эпистаксис...стремительный рост...невозможность трепанации... Что он несет? Муха взлетает, спугнутая неожиданным движением старика, когда он пододвигает ко мне по столу какой-то листок бумаги. - Сколько? - Задал ли я этот вопрос вслух? - Простите? - Форд растерянно щурится, все еще глядя на меня поверх очков. - Сколько я проживу? Дышать. Просто дышать. Вздох, второй... Я прикрываю глаза, спокойно отсчитывая секунды. А где-то в горле собирается горький комок незримой боли, готовый провалиться в гортань и удушить меня. Молниеносно. Да, так было бы гораздо лучше. - Сейчас, как вы заметили, у вас наступил период ремиссии, однако ваш лечащий врач прогнозирует ухудшение состояния в ближайшие две недели. Опухоль продолжает расти, причем чудовищно быстро. - Мужчина шарит немного подрагивающими пальцами в нагрудном кармане белого халата, но, видимо, не найдя того, что искал, вновь сцепляет руки в замок. - Я лично не осматривал вас, но по примерным оценкам доктора Миллиана, через три-четыре месяца поражение станет критическим и приведет к летальному исходу. - Он вглядывается в мои глаза, будто боясь, что я могу начать истерику или повести себя неадекватно. - Мне очень жаль, Эйдан. Вокруг меня не рушился мир, вовсе нет. В сознании не было каких-нибудь красочных вспышек, жизнь не проносилась перед глазами, как это, наверное, должно было быть с человеком, узнавшим о том, что он, по сути - ходячий мертвец. Нет. Была только пустота. Абсолютная опустошенность, вакуум, в котором единственным живым чувством был тот самый удушливый сгусток в горле. А еще я как никогда отчетливо ощущал удары собственного сердца и толчки пульса. Постоянно сопровождавшей меня боли во лбу сейчас не было. Не было даже слабого ее отголоска. Раз, два, три... Тридцать шесть, тридцать семь... Еще один вдох... Удары сердца чередуются со вздохами, и я удивляюсь, как слаженно работает эта система - человеческий организм. Такой совершенный... И такой сломанный. Доктор Форд молчит, склонившись к чахлой традесканции в треснувшем керамическом горшке, стоящей на краю стола. Кажется, он вытирает с ее крупных листьев пыль, изредка поднимая на меня взгляд. Да, я все еще здесь, док. Но уже ухожу. - Я, пожалуй, пойду, мистер Форд. - Я неуклюже встаю со стула, покачнувшись, и делаю шаг к двери. - Вы не посмотрите снимки? - Он снова касается рукой листка, что лежит передо мной на столе. Мельком вижу изображение собственного черепа, и отворачиваюсь, не желая любоваться этим чудесным зрелищем. Увольте. Но еще один вопрос не дает мне покоя, хотя я понимаю, что это уже совершенно не важно: - Скажите, доктор... Почему мне не сообщили об этом сразу? Врач хмурится, но отвечает прямо: - Новость могла ухудшить ваше состояние, Эйдан. Я придерживался мнения, что стоит подождать еще, но доктор Миллиан настоял на том, что вы в праве знать правду. - Он тяжело поднимается из-за стола и подходит ко мне, положив массивную ладонь на мое плечо. - Я просто хотел дать тебе еще немного пожить, мальчик мой. Ведь сейчас, когда ты знаешь... Теперь все будет по-другому. - Я вижу, как горько блестят его глаза. Форд вновь отходит от меня, усаживаясь обратно. - Я повидал многое на своем веку, даже слишком многое. Эта внезапная война, это страшное новое оружие... Чтоб провалился треклятый Колизей с его машинами для убийства! - Старик зло комкает в руках тряпку, которой еще недавно бережно протирал растение. - И сколько мы повидали смертей в этом госпитале, если б ты только знал! К этому невозможно привыкнуть. Но тяжелее всего - видеть таких, как ты. Молодых, сильных... И даже на фронте смерть их не берет, да! Зато настигает потом, исподволь, вот такими хитрыми и неожиданными путями. Я вновь поворачиваюсь к выходу, выслушав его речь до конца. Возможно, она и всколыхнула бы что-то во мне, если бы там, внутри, оставалось еще хоть что-то живое, не затянутое этой черной дырой пустоты, что разверзлась где-то в груди. Уже в дверях голос старого врача снова настигает меня: - Постой! - безразлично оборачиваюсь, облокотившись о косяк. - Передай, пожалуйста, своему соседу по палате... - главный врач роется в стопке бумаг справа от себя и подслеповато щурится, читая фамилию, - мистеру О'Герману... - О'Горману, - машинально поправляю я. - Да-да, О'Горману. Передай ему, чтобы зашел ко мне прямо сейчас. Я непроизвольно скрещиваю руки на груди, когда тело пробирает холодок озноба: - Зачем? С ним все в порядке? - О, да, не волнуйся. Он совершенно здоров! Я только что собирался подписывать приказ о его выписке. Коридоры. Серые коридоры опять пусты. Неужели обитатели этого отделения не выходят из своих палат? Или большинство из них просто не может этого сделать? Впрочем, какая разница. Я смотрю на блеклые бетонные квадраты пола под ногами, и звук шагов гулко дробится в ушах, отражаясь от стен. Никак не могу придумать, что же мне посчитать, чтобы отвлечься от мыслей, норовящих заполнить голову. Вдохи? Шаги? Секунды? К черту. Мне все равно не спрятаться от самого себя. Я не удивлен, не шокирован. Будто бы заранее знал о том, что мне сообщили. Мог ли я догадываться о чем-то подобном? Нет, я не догадывался. Чертов наивный идиот, в мыслях я уже строил нам с Дином светлое будущее, несмотря на то, что знал, ясно осознавал, что мы можем просто-напросто не выжить в войне... Я продолжал верить, где-там, в глубине души, что мир наступит, и мы еще поживем в нем, увидим, как изменится планета. А теперь... Теперь... Горький ком поднимается выше в горле, и я судорожно сглатываю из раза в раз, пытаясь унять крупную дрожь, родившуюся где-то в затылке и распространившуюся по телу. Запутавшись в бесконечных поворотах одинаковых коридоров, а набредаю на каталку с сидящим на ней парнем лет двадцати. Должно быть, везущая его куда-то сестра на минуту отлучилась, а тем временем парнишка успел свесить ноги с каталки. Впрочем, никуда уходить он явно не собирается - юноша сидит в странной неестественной позе, свесив туго забинтованную голову набок, а из уголка его рта вниз тянется прозрачная нитка слюны. - Генри! И куда это ты опять собрался? - строгий голос высокой медсестры с копной русых кудрей, вопреки уставу не убранных под шапочку, заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Парень продолжает сидеть в той же позе, даже не шелохнувшись. - О, постойте, пожалуйста! - окликает меня девушка. - Вы не поможете мне уложить этого неугомонного обратно? Он очень сильный, и если упрется, его почти невозможно сдвинуть с места. Молча помогаю ей вернуть пациента на каталку, в то время, как сестра, не отрывая взгляда от перекошенного лица Генри, тараторит: - Он у нас немного не в себе. Тяжелая черепно-мозговая, знаете ли. Даже не знаю, куда его направят отсюда, ведь по домам сейчас никого не отправляют, даже если... Даже если они уже точно не смогут воевать. Не смогут воевать... Не отправляют по домам... А где же я буду ждать своей...смерти? Сердце делает какой-то сумасшедший скачок в груди, и я хватаю ртом воздух, уцепившись за алюминиевый край каталки. Девушка вдруг тяжело вздыхает, откинув свою волнистую гриву за плечо, и поднимает на меня глаза. Ее рот, уже собирающийся было выдать очередную реплику, вдруг округляется буквой "о", и сестра замирает, вцепившись пальцами в свой ворот: - Вы... Простите, вы, случайно, не актер? Черт, только этого сейчас не хватало... - Да... Да. - Я обхватываю голову руками, пытаясь дышать ровно. Паника. Черная паника накрывает сознание непроницаемым капюшоном, но я пытаюсь не дать ей завладеть мной. Спокойно, Эйдан, просто спокойно. Дыши. - Эйдан Тернер, правильно? Я ваша большая поклонница! - мой взгляд направлен вниз, на пол, и я вижу, как ее легкие туфли без каблука подходят вплотную. - Что с вами? Вам не хорошо? Теплая ладонь ложится мне на плечо, но я резко вскакиваю с края каталки, на которую успел тяжело опуститься, и оказываюсь с девушкой лицом к лицу. Она испуганно и взволнованно глядит на меня, но сердце бухает о ребра чугунным молотом, и я поддаюсь затопившему сознание беспричинному страху, бросаясь прочь. Мне в спину летит ее крик: - Постойте! Но я уже далеко. Ноги сами несут меня куда-то и, только оказавшись у двери в нашу палату, я позволяю себе остановиться. Кажется, волна глупой паники прошла, но дышать по-прежнему тяжело, а в голове вновь начала разливаться тупая боль. Боль, причину которой я теперь знаю. Я облокачиваюсь о колени, пытаясь отдышаться после бега, и капля пота стекает по виску, падая на пол перед моими глазами. Дин. Передать Дину, что его зовет Форд. Это все, что тебе надо сделать, старик, а потом можешь жалеть себя и бояться сколько угодно. Щелчок, и дверь распахивается, заставляя открытую раму окна громко хлопнуть от сквозняка. Дин вздрагивает, и оборачивается ко мне, стоя возле своей кровати. Его лицо меняется, когда он смотрит на меня. - Что случилось? Где ты был?! Прикрываю глаза, чтобы не видеть его встревоженного лица с пролегшей между бровей морщинкой. - Тебя вызывает главный врач. Прямо сейчас. Иди. - Я отодвигаюсь от двери, освобождая проход. Дин делает шаг ко мне, протягивая руку: - Эйдан, что... - Иди!!! Просто вали отсюда, слышишь?! - с силой толкаю его в грудь и, метнувшись к окну, вцепляюсь в подоконник так, что белеют костяшки. Глубоко вдыхая чистый воздух с легкой примесью гари, я немного успокаиваюсь. Но плечи все еще дрожат, и я почти что инстинктивно жду, что крепкие ладони Дина сейчас лягут на них, разминая. Однако этого не происходит. Я слышу, как он выходит из палаты, аккуратно притворив дверь, и в помещении повисает тишина. Тишина, нарушаемся лишь редким тихим стуком капель о подоконник. Чувствую соль на губах, и зло смахиваю непрошеные слезы ладонью. Это не сломит меня. Время еще есть.