Увы безумию наших дней

Сизо-серая взвесь пыли повисает в разреженном воздухе тонкими полотнищами, медленно завихряясь и оседая вниз. Отрешенно наблюдаю, как она припорашивает приклад моей винтовки пыльцой, поблескивающей мельчайшими частицами алюминия. Пальба затихла, но это ненадолго. В разгаре одна из тех редких стычек, когда мы встречаем противника лицом к лицу, а не действуем исподтишка. Мы все же заняли новый рубеж, но лишь немного продвинулись вперед, к главной цели. Сгруппировавшись за одной из десяти громадных энергетических установок, сбитых со своих аэрогелевых подушек взрывной волной, я молча наблюдаю за тем, как из-под обломков того, что еще десять минут назад было знаменитым "Лондонским глазом" выбираются уцелевшие бойцы. Нас осталось слишком мало. Но отступать поздно, и каждый из нас знает это. Мы ждем очередного сигнала, чтобы покинуть занятые укрытия и вновь броситься в пекло. Туда, где шанс выжить очень невелик... Вот только почему в моей голове такой туман? Будто что-то не позволяет мне пробиться сквозь плотную призрачную завесу к собственным мыслям. Странное ощущение. Я могу думать лишь о чем-то поверхностном, вроде этой пыльной дымки в воздухе, остове крупнейшего в мире колеса обозрения перед собой или плеску вод Темзы, отчетливо слышащемуся в повисшей тишине. Но все же одно я ощущаю отчетливо - где-то под кожей, там, ближе к сердцу, разливается звериная, невыносимая тоска. И боль. Боль утраты? Но что же я утратил?! Мысли и воспоминания по-прежнему скрыты коварным бледным маревом. И я отдаюсь владеющему мной чувству безысходности, понимая, что, возможно, даже хочу смерти. По крайней мере, страха во мне нет. Будь, что будет. Мне нечего терять. Но едва я понимаю это, как в мозгу крохотной искрой вспыхивает нечто, похожее на упрек. Частица скрытых воспоминаний? Стоило мне подумать о смерти, как в голове мелькнул какой-то нечеткий образ... Что же это... Я не должен умирать? Не могу нарушить этим какое-то забытое обещание? Но разве я давал кому-то обещание выжить?! Закрытое забрало шлема с тихим шипением самоочищается от налипшей на нем пыли. Я окидываю взглядом панораму, открывшуюся после того, как окончательно осела взвесь: когда-то огромный и процветающий город, теперь лежащий в руинах. Пальцы рассеянно регулируют кислородный клапан под подбородком, увеличивая приток воздуха сквозь фильтры, а тело, уставшее от марш-броска в экзоскелете начинает ныть. До безумия хочется сорвать шлем и вдохнуть полной грудью, но всего один глоток обманчиво чистого, а на деле кишащего смертоносными бактериями воздуха - и я все же не сдержу того призрачного обещания, будучи подвергнутым биоатаке. В наушнике звучит команда, и мы срываемся с мест, бросаясь вперед. Бежать, умудряясь не отрывать глаз от оптического прицела тяжело, но по-другому никак. Навстречу нашему отряду движется темная масса и, отрегулировав дальность обзора, я судорожно сглатываю. Эту бесформенную массу составляют десятки бойцов. И хорошо вооруженных бойцов, что странно, если вспомнить обычно такую жалкую экипировку их армии. За спинами солдат вышагивает целый батальон боевых роботов. Я наконец отрываюсь от прицела, чтобы преодолеть оставшееся расстояние как можно скорее. Постепенно очертания врагов становятся видны невооруженным глазом, и я продолжаю бежать им навстречу, в то время как уши закладывает от моего собственного хриплого дыхания... Сон обрывается внезапно, и я, дернувшись, сажусь на кровати. Дин тоже просыпается, и приобнимает меня за плечи, осторожно укладывая обратно. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывет. Это был не просто сон, и даже не воспоминание, как обычно, нет... Это что-то иное. Что-то, чего со мной никогда не происходило. Момент из жизни, вот только моей ли? Прошла почти неделя с момента, когда я получил удар под дых от решившей немного поиздеваться старушки-судьбы. Медленно умирать от рака в разгар самой страшной за всю историю человечества войны? Погибнуть не от шальной пули во время боя, не от очередной атаки врага или одного из взрывов, гремящих повсюду, а от крохотных, невидимых глазу клеток собственного организма? Почему бы и нет! Злая насмешка, не иначе. Перед глазами до сих пор стоит лицо Дина, вернувшегося от доктора Форда в тот вечер. Мне казалось, что я увидел в его зрачках ту самую смерть, что поджидает меня в моем же мозгу. Тогда он бросился ко мне с порога, и я, при первом же взгляде на окаменевшее, моментально осунувшееся лицо понял, что он уже знает. И я не мог этого вынести. В памяти всплывают лишь отрывочные фрагменты того, что происходило дальше. То, как я отталкивал его руки, крича что-то о том, что этого не может быть, что врачи ошиблись и я здоров. То, как провалился в странное забытье, озаряющееся красными вспышками, и сквозь него ощущал, как сильные руки обнимают меня, гладя по волосам. То, как после нескольких часов передышки ударил Дина, выплюнув ему в лицо, что не нуждаюсь в сочувствии, и кровь хлынула из его рассеченной губы, когда, ненавидя весь свет, я выместил распирающую изнутри злобу на нем. И как он ловил мои кулаки, пытаясь успокоить, а я продолжал кричать, не видя ничего от гнева и застилающих глаза слез. Помню сбитые до самых хрящей костяшки, когда я переключился на крошащуюся бетонную стену, скалывая с нее остатки краски и оставляя кровавые отпечатки... А еще помню апатию, овладевшую мной после той вспышки. Все эмоции были истрачены разом. Я исчерпал резервы своих переживаний, уже не чувствуя ничего, абсолютно ничего, кроме застывшего, холодного и лишь чуть недоуменного безразличия. И смирился также внезапно, как взбунтовался, больше не пытаясь бессмысленно отрицать то, чего нельзя было изменить. Сейчас я действительно благодарен Дину за то, что он был рядом в те первые, самые жуткие двенадцать часов. А ведь тогда я не задумывался о том, что эти часы, по сути, могли стать последними для нас. Увязнув в эгоистичной жалости к себе, я почти забыл о том, что Дина выписывают, снова отправляя на фронт. Я слишком привык к тому, что он рядом, чтобы в полной мере осознать то, что скоро останусь один на один со своим диагнозом. Потом приходила Ханна, и мы долго говорили с ней. Точнее, говорил Дин, в то время как я молча сидел на скомканной постели, вслушиваясь в стук собственного сердца. Отчего-то я вдруг, разом, стал замечать такие мимолетные детали, на которые человек не обращает внимания на протяжении всей жизни, воспринимая их как само собой разумеющееся: ровное биение пульса под кожей; дыхание; изменение температуры тела. Я снова и снова, будто завороженный, подносил к глазам ладонь, сгибая и разгибая пальцы, любуясь этим удивительным механизмом, созданным природой. И опомнился лишь тогда, когда Дин сжал мою кисть своей, крепко стиснув ее, и заглянув в глаза. - Не сходи с ума. - Тихо произнес он, покачав головой. Ханна вышла, но вскоре вернулась из сестринской с тремя чашками обжигающе горячего чая. И из ее слов я узнал о том, что меня решено оставить в госпитале - пока свободных мест здесь хватало. Не припомню, как разговор перешел на то, чего старательно избегал Дин, боясь, что я вновь сорвусь. Но когда девушка заговорила о чертовой опухоли в моей голове, я не испытал ровным счетом ничего. Оказалось, что это невероятно просто - слушать, как кто-то спокойно говорит о том, что через несколько месяцев ты умрешь. Разумеется, Ханна не говорила этого вслух, стараясь тактично обходить в разговоре острые углы, но я слышал отголосок своего приговора в каждом ее слове. Единственной новостью, которую в данной ситуации можно было назвать хорошей, стало ее повторение того, что уже говорил мне Форд: пусть рак и распространялся в моем мозгу, но я мог не бояться потерять разум, начать делать странные поступки или ходить под себя - опухоль локализовалась настолько удачно, что не задевала никаких важных отделов мозга. - Ты сохранишь себя, свою личность, Эйдан. И, поверь мне, это уже не мало при онкологии мозга. Большинство людей с этим диагнозом через какое-то время начинают страдать от нарушений работы различных органов, а в большинстве случаев и психики. И это действительно страшно, поверь. Я рада, что все это обойдет тебя стороной. - Ханна не поднимала на меня глаз, помешивая свой чай маленькой пластмассовой ложкой. Что она боялась увидеть в моем взгляде? Дин приобнял меня за плечи, нисколько не стесняясь присутствия девушки, и тихо сказал: - Давай к делу. Ты поможешь мне, Ханна? Я удивленно, но без особого любопытства перевел взгляд с его хмурого лица на потупившуюся медсестру. - Я обещаю тебе сделать все, что смогу. - Она наконец подняла взгляд, и я заметил, как тонкие пальцы крепче обхватили чашку. - Но ты же понимаешь, что ничего нельзя гарантировать. Если обман раскроется, всю вину возложат на меня, и тогда... Не хочу знать, что будет тогда. - Если это так опасно для тебя, то я не могу просить о подобном. Прости, что не подумал об этом раньше. - Дин поднялся с койки, подойдя к окну и заложив руки за спину. Я ничего не понимал, но особого желания спрашивать не было. Отрешенно следя за ходом их странного диалога, я вновь начал замыкаться в себе. - Перестань, Дин! Мое обещание - это не пустые слова! И если я его дала, то выполню, чего бы мне это не стоило. Я хочу помочь тебе. Помочь вам обоим. Дин вновь обернулся ко мне и, подойдя, присел на корточки, опираясь руками о мои колени. - Я останусь с тобой. До самого конца. Я не позволю тебе прозябать здесь в одиночестве, слышишь? - Его пальцы пробежали по моей щеке, еле ощутимо коснувшись губ. И только тогда, каюсь, только в тот момент я вспомнил о том, что Дин вскоре должен был покинуть госпиталь. Очередное потрясение. Очередная насмешка судьбы. Я вгляделся в его глаза, бесцветным голосом произнеся: - Ты не останешься. Тебя выписывают. Дин запустил руку в волосы, взъерошив их, и снова покачал головой. - Ханна обещала помочь мне, ты ведь слышал. Там, у Форда, я сумел лишь немного отсрочить выписку, но долго тянуть он не станет. Мы что-нибудь придумаем, Эйдан. Если понадобится, подделаем бумаги, свяжемся с нужными людьми... Я сделаю все, чтобы остаться с тобой, понимаешь? Молча кивнув, я принялся рыться в тумбочке в поисках сигарет и полупустой одноразовой зажигалки, которые выменял еще пару дней назад у одного из больных на кольцо-печатку, подаренное когда-то Сарой. Оно прошло со мной через огонь и воду, но я больше не желал видеть никаких напоминаний о прошлом, ничего, что связывало меня с тем, что ушло навсегда. Я сунул сигарету в рот, нагло прикурив прямо в палате, и усмехнулся собственным мыслям: избавляясь от кольца, я еще не знал правды. Правды о том, что выкидывать из головы прошлое бессмысленно, ведь и будущее уже не наступит. Я не знаю, что им с Ханной в итоге пришлось провернуть, но Дин действительно остался в госпитале. О том, как им это удалось, я не спрашивал, ну а Дин не торопился рассказывать. Сейчас, лежа на все той же больничной койке в кольце его рук, я ясно понимал, что без него, скорее всего, просто не выдержал бы этого. Кто смог бы не сойти с ума, в одиночестве шарахаясь по мертвым коридорам этого страшного места и зная, что медленно умирает? Что угасает вместе с объятым войной миром, стремительно катящимся в бездну?! Я с ужасом ждал дня, когда наступит прогнозируемое врачами ухудшение, но Дин не давал мне думать об этом. И изо дня в день я позволял себе забываться, растворяться в нем без остатка, затыкая поцелуями и жадными ласками рвущийся из горла крик. Он подчинялся моим желаниям, беря меня то резко и грубо, до хриплых криков и синяков на белой коже, то нежно и бережно, будто окутывая собой, оберегая от мыслей, что роились в голове. Как бы я не старался жить так, как прежде, но мы оба знали одно: чертова болезнь уже выиграла свою партию. Я был сломлен. После странного сна, в котором я видел жестокий бой посреди руин, раньше звавшихся Лондоном, до сих пор не может успокоиться сердце. Дин поворачивает меня лицом к себе, накручивая на палец мои волосы, уже успевшие изрядно отрасти. Он молчит, зная, что я не нуждаюсь в словах. И я бесконечно благодарен, что не вижу в его глазах, лишь слабо поблескивающих напротив в кромешной темноте ночи, сочувствия или жалости. Только не жалость. Только не его жалость - ее я не вынес бы. На лице Дина не дрожит ни один мускул, когда за окном, где-то на окраине Челмсфорда, раздается очередной взрыв. Уже с полудня я потерял им счет, и сейчас лишь отстраненно слушаю далекий шум, повернувшись на спину и невидящим взглядом уставившись в потолок. Забегавшая сегодня буквально на пару минут Ханна сказала, что город атакован одновременно с двух сторон, и все силы наших войск брошены на защиту. Через несколько минут грохот раздается гораздо ближе и, почти без перерыва, что-то взрывается буквально в нескольких десятках метров от здания госпиталя, заставив бешено затрястись оконные стекла. Розоватое зарево проникает в палату, освещая ее. До моего слуха доносится чей-то протяжный крик, оборвавшийся также внезапно, как и начался. Я чувствую, как напрягается слева от меня Дин, и, все так же продолжая лежать на спине, поворачиваю голову к нему. В его глазах отражаются багряные всполохи бушующего где-то за окном пламени, и я просто любуюсь их пляской, зная, что до утра никто из нас уже не уснет... *** Осада города продолжалась всего трое суток. Теперь, подходя к окну, на котором больше нет стекла, не выдержавшего одной из взрывных волн, я вижу все ту же приевшуюся до боли Молшем-стрит, но домов на ней значительно поубавилось. На месте здания старого паба стоит лишь одна чудом не рухнувшая стена, шпиля ратуши вдалеке больше не существует, а вместо аккуратного желтого строения за пару кварталов отсюда и вовсе зияет огромная воронка. Город продолжает жить, его отстояли, но скольких жизней это стоило - известно одному лишь дьяволу. Я прикрываю глаза, зябко поеживаясь от ворвавшегося сквозь пустой оконный проем осеннего ветра. Все эти люди... Все солдаты, что погибли здесь - ведь они ценой своей жизни защищали госпиталь и его пациентов, одним из которых был я. Я. Беспомощный теперь кусок плоти, привязавший к себе еще одного человека, который был вынужден смотреть на погибавших сотнями у самых стен госпиталя солдат. Кулаки сжимаются крепче и короткие ногти впиваются в мякоть ладоней, слегка отрезвляя. Но мысли все также крутятся вокруг той атаки на город, после которой прошло уже полмесяца. Дин был со мной, когда под нашими окнами кричали молодые ребята, рассекаемые беспощадным стационарным лазером напополам. Он был рядом, когда чередой взрывов повыбивало все стекла в госпитале. Он помогал мне оттащить полуживого, как еж утыканного осколками седого мужчину от окна в больничном коридоре, когда тот свешивался с подоконника, в отчаянии зовя своего сына. Сына, которого только что заживо погребла под тоннами бетона рухнувшая смотровая вышка. Дин был рядом. Но я знал, я видел в его глазах то чувство, которое было незнакомо нам в начале войны, но такое сильное сейчас. Чувство причастности. Дин знал, что мог помочь этим людям, там, внизу. Что он был нужен, что в его помощи нуждались. Да, всего лишь один солдат, один из тысяч таких же, но он должен был быть там, в бою. Я видел, как тяжело ему было оставаться под защитой этих стен, пока за него умирали другие. Я видел все это. И переживал то же чувство сам, несмотря на то, что в моем нынешнем состоянии в бою я был бы лишь обузой, путающимся под ногами бесполезным балластом. Но все же я не понимал, почему мы оба ощущали эту странную лихорадку, почему мы хотели сражаться. Это не было простым сопереживанием или чувством вины. Возможно, объяснение было очень простым: мы оба больше не были теми людьми, которых судьба когда-то закинула на фронт против их воли. Мы перестали быть актерами, принужденными играть роли солдат - мы стали солдатами. И мы были причастны к этой войне, пусть вступили в нее и не по своей воле. Однако я не мог переступить границы госпиталя, а Дин же сделал свой выбор. И за все пятнадцать дней, что прошли после атаки на город, я ни на минуту не переставал жалеть о том, что позволил ему остаться... Я почувствовал себя плохо внезапно. Это произошло на третий день после отступления вражеских войск, прямо во время обеда, состоявшего теперь из скудных запасов с единственного уцелевшего склада продовольствия. Мы с Дином подходили к очереди на раздачу, когда в моей голове будто взорвался раскаленный шар, и кровь моментально залила рубашку, хлынув из носа. Я запомнил лишь испуганное лицо Дина, и его руки, не позволившие упасть на бетонный пол, после чего наступила темнота. Пришел в себя я уже в палате. До тошноты надоевшей палате с будто давящими на сознание стенами, обстановка которой давно уже изнутри отпечаталась на сетчатке мешающим бельмом. И первым, что я ощутил, придя в себя, была невыносимая боль во лбу. Ее невозможно было спутать ни с чем. Я уже знал, что с этого момента каждый день будет на шаг приближать меня к концу. - Смотри, что мне удалось отхватить! - Голос Дина выводит меня из размышлений, и я отхожу от окна, опираясь о стену. Сегодня я чувствую себя немного лучше, чем вчера, однако слово "лучше" здесь вряд ли уместно. По крайней мере, голова кружится чуть меньше. Дин боком протискивается в дверь, таща внушительный кусок фанеры с неровными краями. - Сейчас подгоним его по размеру и будет то, что надо. Надоело смотреть, как ты по ночам стучишь зубами от холода. - Он примеряет фанеру к оконному проему, что-то бормоча. Затем обращается ко мне, придерживая лист обеими руками. - Достань, пожалуйста, карандаш. Он у меня в заднем кармане. Я молча опускаюсь на край кровати, даже не пытаясь выполнить его просьбу. Привычная боль в голове не отпускает ни на минуту, но я стараюсь не обращать на нее внимания. Если я не решусь сейчас, то не решусь уже никогда. Поняв, что я не реагирую, Дин поворачивается ко мне, все так же не отпуская чертову фанеру. - Эйдан? - Надо поговорить. - Ты должен так поступить, старина. Ты должен... Дин наконец прислоняет свою находку к тумбочке, и подходит ко мне, садясь рядом. Он молча дожидается, пока я начну, и это жутко нервирует. Иногда его непрошибаемое спокойствие просто бесит, хотя обычно я черпаю из него силы. - Я не хочу, чтобы это продолжалось. - Стойко принимаю его испытующий взгляд, не опуская глаз. - Все уже решено, Дин. Не хочу, чтобы ты торчал здесь несколько месяцев, наблюдая, как я превращаюсь в овощ. - Подрагивающие пальцы выуживают из очередной пачки последнюю сигарету, и я щелкаю зажигалкой, прикуривая. Все же, хорошо, что здесь нет дымовых датчиков. Дин продолжает молча наблюдать за мной, и мне не остается ничего, кроме как продолжить: - Не собираюсь спорить с тобой, убеждать, если ты считаешь иначе. Просто пойми меня. Хотя бы попытайся. Я принял решение, и, думаю, имел на это право. Он на секунду прикрывает глаза, отрывисто выдыхая. - Знаю, тебя отправят на фронт, - тихо продолжаю я, прислушиваясь к пульсации в центре лба, - но я верю, что ты справишься. Что у тебя еще многое впереди. Ты не должен тратить свое время здесь, со мной. Нет, постой! Дай мне договорить. - Я поднимаю ладонь, как только Дин открывает рот, чтобы перебить меня. Выдохнув дым, забираюсь на кровать с ногами, не отрывая взгляда от его лица. - Я просто не хочу, чтобы ты ждал, пока я умру. Это будет слишком...слишком тяжело для нас обоих. Позволь мне насладиться этим в одиночку, хорошо? - Попытка пошутить с треском проваливается, и моя натянутая улыбка, похоже, только подчеркивает горечь момента. Дин с каким-то задушенным стоном подается вперед, находя мои губы своими. Он по-прежнему молчит, но мне нужно знать ответ. Не в силах отстраниться, я шепчу сквозь поцелуй: - Дин, ответь мне... Ты согласен? Он фыркает, тычась носом мне в щеку, и я с удивлением чувствую на губах соленую влагу одновременно с его слабой улыбкой. - Звучит, прямо как предложение, не находишь? - хрипло произносит он. - Ты идиот. - Усмехаюсь я, за плечи притягивая его ближе. - Так что насчет ответа? Все же отстранившись, он произносит, теперь предельно серьезно: - Ты уже принял решение. Я не имею права оставаться, если ты не хочешь этого. Слова медленно проникают в сознание и жидким азотом растекаются по венам, замораживая их. Как я боялся услышать такой ответ! И как хотел. Не позволяя себе погрузиться в отчаяние, злорадно маячащее где-то поблизости, я запускаю пальцы в его волосы, сжимая пряди в кулак. Прижавшись лбом к его лбу, я снова и снова сглатываю вязкую слюну, пытаясь успокоить дыхание. Я сам сделал выбор. И этот выбор - единственно верный. Дин осторожно укладывает меня на подушку, нависая сверху. Виной тому мое состояние, чем-то отдаленно напоминающее опьянение, или эмоции, старательно сдерживаемые внутри, но каждое его движение, каждое мимолетное прикосновение электрическим импульсом прошивает рецепторы. Эти разряды ощущаются повсюду - на моих губах, на шее, вдоль всего тела... - Я хочу тебя. - Рычу я в его волосы, вцепляясь пальцами в выступы лопаток. - Но... - Черт, Дин!!! Заткнись и трахни меня! Он усмехается, покачивая головой, и снова целует меня, одновременно расстегивая пуговицы моей рубашки. Я изо всех сил сжимаю зубы, стоит ему на мгновение отвлечься, чтобы стянуть с меня штаны, и пытаюсь подавить головную боль, загнать ее поглубже, забыть. Оставшись обнаженным, я выскальзываю из-под тела Дина, вставая на колени, лицом к лицу, и, глядя ему прямо в глаза, медленно освобождаю от одежды. Отстраненно понимаю, что каждое его движение, каждый жест запечатлевается в памяти, выжигаясь на ней огненным клеймом. То, как он запрокидывает голову, подняв рельефные руки и позволяя мне стянуть с себя футболку. То, как кладет горячие ладони на мои плечи и сдавленно стонет, когда я касаюсь его члена, стянув боксеры до колен... Сегодня он непозволительно нежен со мной. Не надо, Дин, от этого только больнее. Мне хочется почувствовать себя заполненным им, просто отдаться этому ощущению на грани боли и трудновыносимого удовольствия. Забыться. Но Дин медлит, терпеливо растягивая меня, и собирая губами предательские соленые капли, неизвестно откуда появившиеся в уголках глаз. Он снова и снова шепчет что-то, но я не слышу слов, завороженно глядя на то, как движутся его губы. И когда он плавно входит в меня, я лишь шире распахиваю глаза, невидяще глядя в потолок поверх его плеча, мокрого от пота. Он снова ловит мои губы, мягко, но настойчиво лаская языком небо, и начинает двигаться, тесно прижавшись к моей груди. Когда он, чуть сменив угол, задевает простату, я судорожно хватаюсь за его руки, запрокидывая голову и невольно застонав. Дин продолжает дразнить меня, двигаясь невыносимо медленно, полностью выходя и погружаясь вновь, но эта пытка доставляет такое удовольствие, что меня буквально трясет. Волна мурашек пробегает по позвоночнику и переходит на руки, заставляя волоски на них встать дыбом. Воздуха не хватает. Ни разу не сорвавшись на быстрый темп, Дин, уже сдерживаясь, чтобы не кончить, приподнимается, шире разводя мои ноги в стороны и гладя внутреннюю сторону бедер. Он продолжает двигаться также плавно и сильно, входя на максимальную глубину, и с каждым толчком я все хуже контролирую крики, рвущиеся из легких. Мне не хватает одного уверенного движения его ладони по напряженному, истекающему смазкой члену, чтобы выгнуться в бешеном оргазме. Чувствуя мою дрожь, Дин расслабляется, позволяя себе кончить, и ложится мне на грудь, тяжело дыша. Только сейчас я осознаю, что за слова шептал мне он вначале... - Как ты? - Тшшш... Слышишь? - Даже сквозь гулкое биение сердца и не отпускающую ни на миг боль, я вдруг отчетливо слышу удивительно чистый детский голосок, доносящийся с улицы. Дин прислушивается, замирая. Повинуясь общему порыву, мы поспешно одеваемся, и Дин помогает мне дойти до окна, так и оставшегося не заколоченным злополучной фанерой. Голова кружится неимоверно, и комната расплывается перед глазами, но, глотнув свежего воздуха, я немного прихожу в себя. Голос ребенка, поющий незатейливую, но прекрасную мелодию, звенит в прозрачном воздухе, и облекается плотью, когда я вижу его обладательницу. Это девочка лет шести, держащая за руку сгорбленного мужчину - должно быть, своего отца. Ее золотистые волосы струятся по ветру, до сих пор пахнущему гарью. Одной рукой крепко сжимая отцовскую ладонь, другой она прижимает к груди неказистый похоронный венок. Они стоят возле руин того самого дома, от которого осталась лишь одна стена, поэтому звонкий голосок девочки легко долетает до нашего окна. Кажется, она поет по-французски, но я почти не понимаю слов, несмотря на то, что когда-то учил этот язык... Caresse sur l'océan Porte l'oiseau si léger Revenant des terres enneigées Air éphémère de l'hiver Au loin ton écho s'éloigne Châteaux en Espagne* Застыв, я вслушиваюсь в нежный голос, то заливисто вспархивающий до самых высоких нот, то легко опускающийся ниже. Дин молча встает позади, обняв меня за талию и положив подбородок на плечо. Песня обрывается на пронзительной, будто незаконченной ноте, и я вижу, как девочка отпускает папину руку, осторожно ступая по бетонным обломкам к уцелевшей стене. Отец было делает шаг, чтобы удержать ее, но все же остается на месте, наблюдая, как она вешает свой потрепанный венок на выступ, раньше, должно быть, бывший подоконником. Я прикрываю глаза, стараясь успокоить оглушительный стук в груди. Когда я открываю их вновь, возле развалин уже нет ни девочки, ни ее убитого горем отца. *неделю спустя* - Капитан Ли уже здесь. Он навещает брата, поэтому у вас есть еще минут пятнадцать. - Ханна громко сглатывает, комкая в руках тюк белья, снятого с кровати Дина. Ее эмоции выдают лишь покрасневшие глаза, которые она старательно отводит в сторону. - Ханна... - Дин, одетый в полученную еще утром форму, делает шаг девушке навстречу и она, уронив белье на пол, бросается ему на шею, тихо всхлипывая. - Ну, тише, чего ты... - Он гладит ее по волосам, растерянно приговаривая: - Все ведь будет хорошо. - Ничего уже не будет хорошо! Ничего, Дин! - рыдает она, но вскоре отстраняется, сердито вытирая слезы рукавом халата. - Прости за эту истерику... Я... Ты прав, все будет хорошо. - Ты только береги его тут, ладно? - Дин держит ее за хрупкие плечи, заглядывая в глаза. Мы все знаем, что беречь придется недолго, но эта дежурная фраза просто обязана была прозвучать, не так ли? - Да... Конечно. Ты не волнуйся. - Она икает, сдерживая всхлипы, и наклоняется за раскиданными по полу простынями. - И спасибо тебе. За все... - Подавая ей наволочку, выдыхает он. - Не за что благодарить. Прощай, Дин. - Сестра чмокает его в щеку и, постояв с минуту на пороге палаты, стремительно разворачивается, уходя. Она ни разу не оглядывается, и я провожаю ее взглядом, пока неестественно прямая спина девушки не скрывается за поворотом коридора. Дин медленно поворачивается ко мне. Его руки плетьми свисают вдоль тела, а губы сжаты в тонкую полоску. Будто сквозь вязкий кисель, продираясь через пелену боли, я подхожу к нему, останавливаясь напротив, на расстоянии шага. - Эйдан... - Он подается вперед, но я медленно качаю головой, собираясь с мыслями. Не ожидал, что этот час настанет так скоро. - Ты скажешь, что я не мог придумать ничего более банального, но... Хочу взять с тебя обещание. - Глядя на его лицо, я отчего-то не могу сдержать улыбки, и она выходит на удивление широкой и искренней. Уже не припомню, когда я в последний раз так улыбался. Дин улыбается в ответ. Я почти поверил бы в искренность этого жеста, если бы не его глаза, остающиеся печальными. В уголках голубых глаз нет сетки смешливых морщин, и только ямочки на щеках напоминают мне ту, прежнюю его улыбку. - Не глупи. Конечно, я выполню его. - Ты уверен, что сможешь? Кстати, обещание будет не одно. - Говори уже. - Он выжидательно смотрит на меня, и отголоски улыбки медленно погасают на осунувшемся лице. Мое горло сдавливает спазм, но я продолжаю: - Первое. Обещай, что ты выживешь. Что дождешься конца войны и увидишь новый мир. Обещай. - Я вглядываюсь в ставшие такими родными глаза, будто заклиная выполнить эту непростую просьбу. Дин моргает, нахмурившись. - А что, если я не смогу его выполнить? Ведь это зависит не от меня. - От тебя. Ты не сможешь нарушить данное слово. - Упрямо складываю руки на груди, и Дин снова усмехается, на этот раз действительно искренне. - Как скажешь. Обещаю. - Хорошо. Теперь второе. Обещай, что не будешь думать обо мне. Нет, не так... Что не будешь грустить, вспоминая. Я хочу, чтобы ты просто жил дальше. Когда война закончится, живи, как жил бы, никогда не встретив меня. Семья, может быть, дети... - О, замолчи. - Перебивает он, закрыв глаза. - Нет. Ты должен пообещать мне! - Боже, Эйдан... Обещаю! - Он, наконец, открывает глаза, и спрашивает: - Надеюсь, это все? - Еще нет. Осталось последнее, и самое трудновыполнимое. - Выражение моего лица серьезно, как никогда. - Ну же! - Принеси стаканчик поп-корна на мою могилу. Плечи Дина опускаются, и он вновь смыкает веки. Его губы растягиваются в странной кривой ухмылке, и я вижу, как на плотно сжатых челюстях перекатываются желваки. Дин качает головой: - Придурок. Какой же ты все-таки придурок, Эйдан чертов Тернер... Слезы сбегают из-под опущенных ресниц, прочерчивая влажные дорожки на его щеках. Уже нет того шага, что разделял нас, и неизвестно, кто преодолел его. Я целую его, слишком ясно, до боли ясно осознавая, что это в последний раз. В последний раз. Он обхватывает мое лицо ладонями, и прислоняется лбом ко лбу, как когда-то делал я. - Почему именно поп-корна? - выдыхает он, и я с радостью замечаю в голосе нотки смеха. Пусть и горького смеха. - Просто, давненько я его не пробовал. - Пожимаю плечами, чувствуя, как его руки сильнее сжимают их. - Обещаю. Я вновь целую его соленые губы, и чертова пелена в голове сгущается плотнее. Почти не помню того, как он, наконец, выпускает меня из объятий. Как делает шаг к двери. Как оглядывается напоследок. Нет, Дин, я не стану тебя провожать. Иди же... И он уходит. Я остаюсь стоять посреди пустой палаты, и, медленно поднеся ладонь к губам, не удивляюсь, когда на пальцах остается кровь... Арт, идеально подходящий по тематике: http://s2.ipicture.ru/uploads/20130512/EQr4AbM5.jpg * Фрагмент песни Caresse sur l'océan — Les choristes (OST "Хористы") http://m.zaycev.net/pages/10365/1036541.shtml