®“The Black Heart”

       Зира вернулась в этот мир, когда решила отдаться не раздумьям, а осязанию. Почувствовав не мягкую траву под лапами, свойственную Землям Прайда, а горячий песок, который нещадно обжигал нежную кожу подушечек лап, она начала лихорадочно мотать головой, пытаясь понять, где она сейчас.        Большие камни возвышались над львицей, образуя подобие каньона. Ярко-оранжевый, почти красный песок расстилался по земле, не давая пророста даже ущербному росточку.        Глубоко втянув воздух острым чёрным носом, Зира почувствовала лёгкий запашок, которого до сумасшествия боялась. В последний раз она ощущала его, когда ходила к маме, ходила в место, которое решило судьбу львёнка, туда, где Нзури погибла, защищая свою семью, свой прайд.        В воздухе стоял некий смрад, появляющийся при разложении чьего-то трупа, почва источала запах крови.        Львиной крови.       — Ну вот, добегалась, — недовольно пробурчав себе под нос, она развернулась, чтобы пойти обратно, но тут её ждал провал: развилка из трёх троп.               Не до конца разочаровавшись, львица цеплялась за призрачные шансы вернуться домой, подальше от этого места, каким бы оно ни было и что бы ни таило. Её следов нет, их словно замело не чувствовавшимся ветром, а запах, свой собственный запах, перебивала трупная вонь, которую Зира ощущала всё острее с каждой минутой, когда надежда вернуться по пути, по которому она пришла, меркла с каждой провальной попыткой поиска выхода.        Тело сковал страх, челюсти сжались, чтобы не дать комку слёз, подкатившемуся к горлу, вырваться наружу, а глаза зажмурились в мечтах проснуться и увидеть, что она дома, а не у черта на куличиках, ослабевшая, беременная, и терпящая ужас детских воспоминаний.

***

       — Все спят, можно идти, — сказал львёнок едва слышно самому себе, чтобы не разбудить своих сопрайдников. Лавируя мимо спящих тётушек и друзей, подростковые львиные лапы неслышно ступали по каменном полу прочь из пещеры.        Тёмно-синий небесный купол был усыпан звёздами, отчего походил на сито, сверчки пели свои песни в дуэте с ночными птицами. Прохладный ветерок продувал шёрстку, добираясь до самой кожи, отчего по ней мурашки устраивали свои забеги. Ночной пейзаж вовсе не соответствовал истинному настрою львёнка. Ей самой хотелось бы, чтобы это была просто запрещённая детёнышам ночная прогулка в одиночку, чтобы, узнав об этом её родные, львичку ждали муторные лекции королевской свиты о самобезопасности и хороший нагоняй от мамы.        Мамы, которой больше нет.        Уверенно шагая туда, где, по слухам, и произошла битва, в которой погибла лишь одна львица прайда Света, в глазах детёныша появились слёзы, когда она поняла, что сейчас её никто не увидит и можно поплакать. Она твердила себе всю дорогу: «нет-нет-нет. Нет!», не веря в то, что потеряла единственного родного льва в этом прайде.        Как тяжело было принять то, что убивало её, принять правду, которая хотела казаться ложью и иллюзией, как тяжело было постоянно ощущать на себе жалостливые взгляды близких и друзей, взгляды, от которых тошнило как от гниющего в пасти куска мяса. На их лицах постоянно играла улыбка, в отношении ко львёнку чувствовались тепло и забота, но вот глаза выдавали все их мысли.        — Доброе утро, Зира. Хочешь пойти с нами на охоту? — приглашали её тётушки, а в глазах было написано: «бедняжка, ей нельзя оставаться одной».        — Я уже одна, — грустно усмехнулась Зира, вспомнив сегодняшнее утро.        Перед львёнком открылась пустынная равнина, когда она перешла через реку. Засохшие растения и кусты молили о хотя бы небольшом количестве воды, чтобы не мучиться в дневной агонии песчаной земли, хотя их уже ничего не спасёт. Детёнышу казалось, что всё это место было воплощением смерти, воплощением девяти кругов ада, которые душа проходит в мучениях, как и эти… это и растениями назвать сложно.        Отряхнувшись от чувства страха, облепившее худощавое тело словно клей, Зира прошла ещё около трёхста метров, пока не увидела безжизненно лежавшее серовато-жёлтое тело львицы.        Воздух будто ударом невидимого молота выбило из лёгких, лапы задрожали, погруженные в сугробы леденящего ужаса, зрение расфокусировалось, как после падения с дерева прямо вниз головой, и глаза всячески отказывались верить в то, что видели.        — Это просто сон, — тихо прошептала львичка, прижав уши к голове так сильно, будто по ним бил противный ультразвук.        На глаза наворачивались слёзы, слёзы отказа принятия раздирающей и холодящей душу правды. Желая их прогнать, так же, как и желая развидеть картину, не предназначенную для глаз детёнышей, Зира зажмурила глаза до такой степени, что веки заныли.        — Это всё сон! — прогремел раскат истеричного крика, походившего смесь рыка и вопля, в котором слышались надежда, отчаяние, горе, ярость и боль, прервав идеалистическую ночную тишину.        Подняв глаза на мириады звёзд, а затем опустив голову, Зира уставилась в свои лапы. Позже, детёныш вновь вперился взглядом в мамино безжизненное тело.        Простояв так с минуту, лапы самовольно сделали шаг, потом второй, третий. Так она оказалась около тела матери.        Её лицо было перекошено в гримасе боли и ужаса, в глазах полопались капилляры, а по дорожкам, которые предназначены для слёз, остались засохшие струйки крови — она будто плакала кровавыми слезами; уши крепко прижаты к голове, багряные от ран лапы закрывали истекший кровью живот, в котором зияла дыра, от большого количества запёкшийся крови ставшая чёрной, а неестественно вытянутое тело Нзури кричало о том, что ей было жутко больно. Она будто застыла во времени, заморожена прямо во время этих самых мучений.        Зира была не в силах представить, в какой агонии боли умерла её мама, а главное, почему её не похоронили!        Вдох. Истерика.        Она стояла так несколько минут, по щекам побежали слёзы от воспоминаний о маме. В попытках их прогнать, Зира, набрав воздух в лёгкие и аккуратно ступая по медленно остывавшей почве, тихо двинулась в противоположную сторону — туда, откуда и шёл смрад.        Тело пронзало иголками страха, она старалась противиться, но боль воспоминаний, аукавшая сейчас, ставила барьер на защиту, не позволяя обезопасить себя хоть на секунду. Каждый шорох отдавался ударом в голову, будто бы физическим, но таковым не являющийся; маленький львёнок в теле взрослой львицы мысленно кричал о том, что нужно бежать со всех ног как можно дальше отсюда, а опыт говорил, что нужно ступать тихо, чтобы не услышали кто бы то ни было хотя бы по шуму.        Завернув по тропе направо, Зира судорожно огляделась и втянула носом воздух, — вроде никого. И, хотя не было ни видно, ни слышно кого-то, она чувствовала на себе чей-то взгляд, холодный стальной взгляд, пробиравший до самих костей и пронизывавший каждую клеточку гибкого тела. Всюду — камни, — нет ни единого намёка на какое-то растение, не говоря уже о кустах и тем более деревьях, и сами они такие гладкие и ровные, что некуда не то, чтобы просто спрятаться, а чтобы хоть чуть-чуть укрыться.        Впереди львицу ждала развилка. Снова.        Издав беззвучный стон и проглотив подступавший ком слёз к горлу, она принюхалась к слабенькому ветру, который дул прямо в лицо — справа воняло гниющей плотью, а слева — кровью льва. Стиснув зубы и еле сдержавшись, чтобы не взвыть от отчаяния, Зира пошла в ту сторону, откуда источавшийся запах бил болезненными воспоминаниями о самой огромной потере прямо по макушке.        «О, Айхею, — взмолилась она мысленно, — прошу, помоги нам, — не забыла упомянуть о львёнке, развивающемся в её теле».        Прижимаясь к земле от страха, она ползла вперёд. Единственное, что сейчас с ней было, что помогало не упасть духом и не остаться тут — вера в Предка и надежда на лучшее. С каждым метром, пройденным ей дальше от развилки, всё сильнее воняло львиной кровью, а потом и самим львом.        Зира припала к земле, прижав уши, когда услышала хрипяще-каркающие звуки, резко появившиеся из ниоткуда.        Грифы.        И по большому диапазону голоса, она поняла, что их много. Этих тварей она не боялась, но знала, что если их больше пяти — ей не выжить.        Посмотрев в небо, на котором уже появились оттенки приближающегося заката, она убедилась, что её никто из птиц не застал, и есть шанс свалить, но для этого нужно как минимум отпустить страхи, которые сегодня превосходили все ежедневные масштабы. Зира навострила уши, чтобы прислушаться чётче и понять, где они точно находятся. Крики стали тише, но не унимались, и львица услышала звуки рвущейся плоти.        Что-то кольнуло в груди, когда она выстроила в своём воображении картину съедения её же мамы всякими падальщиками, но львица помотала головой, чтобы видение рассеялось, и это помогло.        Это не мама, а простой лев, неудачно забредший сюда, напоминает она себе, продвигаясь вперёд вдоль каменной стены ущелистого оврага. Голоса становятся громче и чётче, отчего Зира приостанавливается, выглянув за угол, о чём сразу жалеет: тело молодого льва наполовину съедено трупоедами, вокруг много крови, а на лице осталась страдальческое выражение.        Грудь сдавило, а живот свело — ей жаль его, по-настоящему жаль. Зира зачем-то тут же вспоминает Муфасу, тело которого похоронили, и оно не было обречено на такие страдания.        Да в этом прайде всегда всех хоронили, но о её маме внезапно забыли! И что с того, что она была прибившейся, зато сражалась за эти земли и этих львов, как коренной житель! Сражалась так, как не сражался много кто из этой семьи! Что не так с этим местом? Почему настоящие патриоты забываются, а тщеславные сволочи навсегда остаются в сердцах?        — Да что со мной такое? Я — охотница, воин. Я — львица! А сейчас сижу в этой засаде и боюсь лишнее движение сделать. Мама никогда не была такой трусливой. Сейчас смотрит на меня, и стыдится своей дочери-трусихи, — вслух подбадривая себя, Зира собиралась с мыслями перед тем, как хотя бы попробовать пройти мимо них, не ввязываясь в неприятности.        Когда она вышла из-за угла, появившись в поле зрения грифов, они её не заметили, слишком увлёкшись трапезой. Зира уже выдохнула, быстро проходя мимо, но не тут-то было. Один из них, увидев львицу, вспорхнул вверх, и через несколько секунд оказался перед её носом, преградив ей путь:        — Голубушка, на ужин не останетесь? — остальные шесть грифов моментально бросили еду, уставившись на Зиру.        Сердце пропустило удар, а затем ухнуло вниз.