Fragile

      – Да что за? – Возмущённо звучит в раздевалке. – Я сегодня, что, козёл отпущения? Почему он ко мне придолбался?       – Эй, мелкий, капельку уважения, да? – И в макнэ летит полотенце.       – Я думал, он меня до смерти загоняет! О каком уважении речь? Я ведь справляюсь со всем замечательно, что сегодня не так? Почему нельзя было просто отвязаться от меня?       – Очевидно, он злится.       – Злится? На меня? За что? Да что я ему сделал?       – Хм... скорее, чего ты не сделал...

***

      Хосок устало потягивается, переворачиваясь на живот и обнимая подушку. Их номер с Юнги просторный и уютный, и им бы чем поинтересней заняться на вполне располагающей к действию двуспальной кровати, да только завтра церемония награждения и сил не остаётся вообще ни на что. Да ещё и Юнги, этот старый ворчун, так убедительно ныл, что устал, что Чон даже не рискует обнять его, как обычно, потому что засыпать в обнимку – это, конечно, хорошая привычка, но имеет весьма недвусмысленные последствия, и тогда если не сейчас, то утром они действительно опоздают.       Хосок сладко жмурится, потягиваясь, бормоча что-то вроде «хороших снов», и чувствует как тело приятно ломит от расслабления. Он почти успевает задремать, кажется, ему даже что-то начинает сниться, как его сон нагло прерывает внезапное касание к заднице.       – Эй, – не разлепляя глаз, ворчит он, – Юнги, убери свой член, не то я тебе руку сломаю, – почти грозно. – Сам меня бортонул, а теперь вдруг?..       – Хоби, – звучит едва разборчиво и глухо, – уйми, наконец, свои фантазии, – и ему прилетает несильный тычок в рёбра, а потом шуршит одеяло, в которое Мин кутается по самую шею, не оставляя Чону даже краешка.       Хосок хмыкает, зевает, и вдруг замирает, понимая, что ощущение чего-то внушительного, прижатого к его ягодицам, никуда не исчезло. Он резко поворачивает голову, но в этот момент оказывается схвачен за волосы и прижат лицом к подушке, а в ухо змеёй закрадывается тихий шёпот.       – Тише, Хосоки, ты ведь не хочешь нарушить сладкий сон Юнги, верно?       Чон сглатывает, зажмуриваясь до боли под веками. Кажется, у него немного поехала крыша. Самую малость. От перенапряжения и волнения. Определённо.       Но голос повторяет снова:       – Тчч... позволь своему хёну насладиться прекрасными снами.       Хосок вздрагивает. Нет, это точно не ночная фантазия или помешательство, голос слишком осязаем, а у руки, сжимающейся в волосах, слишком крепкая хватка.       – Не бойся, я позабочусь о тебе, – в шёпоте слышится насмешка, и Хосок вдруг ощущает на себе тяжесть чужого тела.       Ему кажется, что от страха его собственное тело парализует, и единственное, что он может сделать, так это закричать. Но, словно уловив его мысли, чужая ладонь зажимает ему рот.       – Не нужно кричать, и я не сделаю тебе больно, – уверяет шёпот. – А если пообещаешь быть хорошим мальчиком, я уберу руку, чтобы ты мог нормально дышать. Кивни, если понял меня.       Хосок вздрагивает, когда его скулы касается шершавый влажный язык, а потом на том же месте смыкаются определенно острые зубы. И чёрт знает, что у него сейчас в голове, но парень неторопливо кивает, чувствуя, что ладонь действительно исчезает от лица и появляется, остро впиваясь пальцами, где-то в районе талии.       – Умница, Хосоки, ты всегда такой исполнительный, – поощрительно мурлычет голос, и о бедро моментально потирается чужое возбуждение.       Хосок напрягается, убеждая себя не дрожать, и снова пытается обернуться, но его дёргают за волосы, заставляя насильно отклонить голову назад и беззвучно открыть рот в ожидании.       – А сейчас, будь паинькой, и раздвинь ножки.       Чон вдруг – лишь на долю секунды – осознаёт какой-то нереальный пиздец всей ситуации. И это даже в чём-то смешно... Смешно, страшно, и ужасно, просто чудовищно возбуждающе. Но Хосок делает резкий рывок, пытаясь сбросить с себя чужое тело и наконец понять, кто этот нарушитель его личного пространства в чужой стране в половине второго ночи. Но не тут то было. Одну руку перехватывает сильная ладонь, прижимая к подушке у его лица, другую, успевшую царапнуть ногтями по коже, зажимают коленом. Хосок замечает одну деталь перед тем, как вновь зажмуриться – на среднем пальце незнакомца тускло поблёскивает кольцо.       – Какой ты нехороший мальчик, – шёпот ядом растекается по венам, заставляя сознание плавиться от неизвестности. – Я был о тебе лучшего мнения, – в голосе проскальзывают ехидные нотки. – Но если ты не хочешь по-хорошему, я могу и по-плохому, – по его напряжённому бедру скребут чужие ногти, заставляя прогнуться от щекотных мурашек и не сильной, скорее лишь подгоняющей возбуждение, боли.       – Нет, – совсем неслышно выдыхает Хосок, – нет, я хороший, я буду хорошим, я... – обрывается на полувздохе, хватая губами воздух и вздрагивая от предвкушения.       Возможно, он просто грёбанный извращенец, но это так заводит, до чёртиков просто. Может быть потому, что рядом спит Юнги и, совершенно ни о чем не подозревая, видит сладкие сны; может быть потому, что всё ещё незнакомец – алло, мозг, приём, попробуй отреагировать адекватно, а не стояком! – ведёт себя так нагло и дерзко, по-собственнически управляясь с его телом. А может быть потому, что от ощущения беспомощности просто срывает крышу и сознание заволакивает серым туманом.       – А ты умеешь расставлять приоритеты, – влажные губы обхватывают его ухо, обдавая горячим дыханием и несильно оттягивают. – А теперь выполни мою просьбу и расставь свои прелестные ножки.       Хосок слишком быстро сдаётся и повинуется не потому, что всё ещё чего-то боится, а потому, что хочется... Хочется узнать, что с ним сделают и что его заставят делать. От этого по рукам мурашится и сладко ноет в паху. Он приподнимается ровно настолько, чтобы под полусогнутыми коленями найти опору и совсем немного прогнуться в пояснице, отставляя сначала одну ногу чуть вбок, затем вторую. Незнакомец, не чувствуя больше сопротивления, освобождает его руки, умащиваясь между разведённых бёдер, и ведёт горячими ладонями по бархатистой коже. Приятно. До всхлипов приятно. Хосок утыкается лицом в подушку, заглушая слишком громкий вздох, и просто плавится от ощущений. Пальцы по-хозяйски проходятся вдоль позвоночника, поперёк поясницы, замирая на округлых, подставленных под прикосновения, ягодицах, сжимаясь, подталкивая ещё немного назад, ближе к обладателю таких восхитительных рук.       – Ты такой податливый и мягкий, Хосоки, – кажется, что шёпот обволакивает всё тело, словно укутывая в приятное тепло.       Губы касаются соблазнительно темнеющих впадинок на пояснице, дразня чувствительную кожу языком, оставляя влажный след, затем мажут, лижут сладко, завлекающе где-то под двенадцатым ребром, и возвращаются к ягодицам, оставляя несдержанный, но лёгкий укус: так, даже не укус – намёк, и Хосока просто кроет. Он подаётся вверх, желая почувствовать.       Незнакомец шумно выдыхает:       – Превосходно, – и возможно Хосоку только кажется, что он узнаёт нотку лёгкой насмешки в голосе.       А затем он чувствует, как между ног становится влажно от слюны и внутрь толкаются сразу два пальца, вырывая задушенный всхлип. Хосок сейчас мысленно благодарит Юнги за то, что тот набрался наглости и трахнул его в туалете после репетиции, хотя обычно до таких вульгарных банальностей у них не доходит. Потому что ощущать сейчас в себе эти пальцы чудовищно, до искр под сомкнутыми веками, восхитительно. Тело прошивает дрожь. Предвкушение – страшная сила.       И незнакомец не разочаровывает – толкается сразу глубоко и тягуче, так, как любит Хосок, медленно, со знанием дела, двигает пальцами внутри бережно и сильно. И Чону хочется скулить. Скулить, выгибаться навстречу этим движениям, взвыть в голос и попросить, чтобы ему дали кончить, потому что ноги уже разъезжаются в стороны, а низ живота скручивает тугим узлом спазм. Это что-то болезненное и ненормальное, что-то, что слишком даже для него – он не понимает этого. Но какая к чёрту разница, если он практически на грани? Ладони сминают края подушки и простынь, цепляясь в деревянное изголовье кровати, и он толкается назад, умоляюще скуля до умопомрачения сладкое «пожалуйста, ещё».       – Не так быстро, Хосоки, – внезапно издевательски шепчут у самого уха, и пальцы замирают внутри буквально у самого входа, готовые вот-вот покинуть разгорячённое тело.       Хосоку так невыносимо хорошо и неправильно, что совсем не стыдно вилять бёдрами, желая получить ещё: ещё немного ласки, ещё немного контроля. Ему не стыдно даже перед Юнги, до которого руку протяни – и вот он, лежит рядом. Но вместо этого рука тянется назад, сжимаясь на чужом упругом бедре до боли в суставах, подталкивая к действиям.       – Хороший. Хороший мальчик, – горячая ладонь сжимается у изгиба хосоковой шеи, поглаживая, нарочно удерживая. – Ты заслужил похвалу. Видишь, это так легко, – шёпот пробирает до самых лёгких, и Чон готов позорно кончить под себя хоть сейчас, лишь бы ощутить наконец такую желанную разрядку. Его ведёт от этих слов, словно от наркотика, и ломкое «пожалуйста» тонет в глухом всхлипе.       Влажные пальцы медленно проходятся между ягодицами, скользя ниже, сжимают мошонку, обхватывают член, ненадолго задерживаясь у основания, не давая кончить раньше времени. А после внезапно исчезают. И Хосок бы точно взвыл, если бы не едва уловимый шелест, вытянутого из-под его журнала на прикроватном столике презерватива. И, если честно, это немного отрезвляет и пугает, потому что... Что за нахер?       – Повернись, Хосоки, я хочу видеть твоё лицо, когда буду тебя трахать, – шёпот не просит, шёпот приказывает. – Хочу, чтобы ты стонал моё имя, когда я разрешу тебе кончить. Если разрешу...       У Чона всё передёргивает внутри. И он зачем-то закрывает глаза, опускаясь на постель и переворачиваясь на спину.       Ему нравится ощущение греховности происходящего. Ему нравится, что чужие руки сминают, сжимают и дарят ощущение ирреальности. Ему нравится, как чужой шёпот разгоняет кровь по венам, заставляя гореть и сгорать. Ему нравится, но сейчас... в этой просьбе было что-то настолько до непринятия неправильное, настолько до жути обидное, что подчиниться, кажется, не в его силах. Он не может себе позволить видеть того, кто сейчас всецело владеет его телом. Это кажется такой дикостью.       У Хосока режет под веками, когда одна сильная ладонь сжимается на его талии, другая – отводит в сторону бедро, направляя головку ко входу. У Хосока желание кончить быстрее и, не глядя, смыться в ванную, надеясь, что незваный гость не станет дожидаться его возвращения. У Хосока вырывается задушенное, сквозь зубы «твою ж мм...», когда член оказывается внутри одним плавным толчком. Это почти идеально, мелькает на периферии, когда незнакомец делает пробные фрикции, а потом горячая ладонь обхватывает его шею, сжимаясь на затылке, а не менее горячие и влажные губы шепчут практически ему в рот:       – Открой глаза и смотри на меня, когда я делаю с тобой это.       Хосок щетинится, всерьёз сопротивляясь впервые за этот вечер, и упирается руками в неожиданно широкие, но совершенно по-детски худые плечи.       – Открой глаза, – практически по слогам и немного зло.       Чувствуется, что незнакомцу тоже не терпится, наконец, исполнить задуманное до конца, но Хосок... Не хочет. Не хочет знать, кто этот человек и почему он это делает. Он не хочет вдаваться в чужие причины – это до извращённого больно и возбуждающе.       Но чужие руки с ещё большим рвением сжимаются на шее, почти перекрывая кислород.       – Смотри, Хосоки. Ты должен на меня смотреть, – как и прежде низкий, подконтрольный шёпот, словно его обладатель вернул себе потерянную на несколько мгновений уверенность. – Тебе ведь не хочется, чтобы Юнги проснулся и увидел тебя таким? – У Чона морозная дрожь по коленям только от одного упоминания. – Таким болезненно-жаждущим, взмыленным, – голос, кажется, метко бьёт по самому больному. – Таким раскрытым и беззаветно отдающимся не ему. Или хочешь? – секундная пауза и тихая ироническая ухмылка. – Тебя заводит мысль о том, что ты изменяешь своему парню? Ты всё-таки плохой мальчик, Хосоки, – насмешка всё чётче проступает в интонации. – Тогда мы сделаем это красиво. Ты разбудишь его своими громкими стонами. Я заставлю тебя кричать, и...       – Нет, – снова бормочет Хосок, сглатывая, мотает головой, дрожащими пальцами сжимая плечи так, словно сейчас упадёт. – Нет, не надо, я... я н-не т-такой... Я хороший, – образы, навязанные густым шёпотом, непрошенно лезут в мысли, и даже дышать становится трудно. – Я хороший, – повторяет, словно мантру, и медленно открывает глаза.       Его удивленный всхлип тонет, заглушеный чужой рукой, в момент, когда член толкается до основания. Ярко, больно, сладко, остро. Взгляд визави яростный и страстный. Хосоку кажется, что он, блять, точно сошёл с ума. Потому что его трахает Чонгук. Чёртов Чон, мать его, Чонгук!       На осознание уходит какой-то миг – кажется, три глубоких фрикции, – а потом Хосок начинает лупить младшего по плечам дрожащими кулаками, пытаясь оттолкнуть, и снова мотает головой в попытке убрать его лапищу от лица.       – Что ты с-себе позволяешь?! – видит бог, ещё одно такое потрясение за вечер, и он просто перейдёт на ультразвук. – Немедленно слезь с меня, – Хосок брыкается, сводя бёдра, закрываясь, но тонсэну это будто совершенно не мешает. Он тянет парня за лодыжку, закидывая её себе на плечо, и налегает всем телом. Чон-старший задушенно шикает.       – Тебе нравится, Хосоки? – издевательски вопрошает Чонгук, зажимая оба его запястья своей ладонью к подушке справа, буквально в нескольких дюймах от головы Юнги, толкаясь всё так же, с оттяжкой.       Хосок переводит затуманенный взгляд на сопящего Мина, и в глазах вдруг вспыхивает вселенский ужас, притупляя отголоски последних крупиц здравомыслия; он закусывает губу, реагируя на очередную фрикцию.       Чонгук утыкается носом в его щёку и, прослеживая за взглядом, едва различимо шепчет:       – Ты ведь не хочешь, чтобы он знал, да, Хосоки?       От этого стыдно и так чертовски горячо внизу живота, и ощущение подступающего оргазма всё больше и больше заволакивает сознание. Хосок кивает.       – Умница, хороший мальчик, – хмыкает Чонгук, отпуская его запястья и впиваясь пальцами в острый подбородок, разворачивая к себе. – А теперь, – ведёт по его разомкнутым губам языком, – смотри на меня.       Хосоку кажется, что его сейчас ломает по этому зарвавшемуся засранцу; что чонгуковым рукам ничего не стоит смять его и заставить повиноваться силой. Но этого даже не нужно, потому что Хосок слишком чувствительный и слишком предсказуемый, он слишком податливый и беспомощный перед сводящим с ума возбуждением, и то, что Юнги может его услышать, только добавляет остроты ощущениям.       Дрожащие ладони обвиваются вокруг напряжённой шеи, притягивая так близко, насколько это возможно. Они не целуются, Хосок едва слышно стонет дурманящее «Чонгу-уки» в горячий жадный рот, и послушно не отводит глаз, выгибаясь под чувственными толчками.       Чонгук сильный, покрытый испариной и лёгким налётом безумия, он вжимается в хосоковы бёдра ритмично, и специально не ускоряясь, зная, что хён не сможет долго держаться на этой грани. Он не отводит алчущего взгляда от покрасневших щёк и прилипшей ко лбу чёлки. Он думает, что никогда ещё не видел Хосока таким отчаянно возбуждённым, таким совершенно по-блядски откровенным. И это заводит ещё сильнее.       Чтобы дойти до финала, хватает нескольких минут, которые, Чонгук уверен, он даже под угрозой смерти не сотрёт из памяти. Хосок вновь стонет под ним такое заветное «Чонгу-уки», и тонсэн ловит эти стоны, глотает их, упивается, кажется, захлёбывается, но продолжает двигаться, пока хён дрожит от удовольствия. А потом наваливается на податливо льнущее к нему тело, отдаваясь эйфории своих ощущений. Чонгук наслаждается этим лишь несколько мгновений, затем отстраняется совсем немного, улыбается устало, но нежно, и легко касается губами уголка его приоткрытого рта. Ему нельзя Хосока целовать.       – А ты всего лишь должен был похвалить меня на репетиции, хён, – хмыкает, мягко, но дразняще скользя пальцами по его бёдрам, ещё выше, по талии, пока ладони не замирают на рвано вздымающейся груди.       Хосок молчит, отказываясь признавать реальность происходящего.       – Что ж... Увидимся утром, Хосоки, – тянет, довольным котом сползая с постели, быстрым движением поднимает с пола свой халат и растворяется в темноте гостиничного номера так же внезапно, как и появился.       Хосок обессиленно поворачивает голову в сторону Юнги, различая лишь его укрытый по самую шею одеялом силуэт, и, выругавшись на самого себя сквозь зубы, плетётся в ванную.

***

      – Боже, это было потрясно! – хохочет Сокджин, похлопывая лидера по плечу, как только они все оказываются за кулисами.       – Слишком много эмоций, – Намджун бормочет, сжимая дрожащими пальцами переносицу и пытаясь удержать мечущегося вокруг Чимина и висящего на нём Тэхёна.       – Мы это сделали! – Хосок чуть не падает, спотыкаясь о Юнги, который держится отдельно от остальных, и бросается в весёлую, гомонящую кучу, обнимая всех и каждого.       Юнги хватает за руку появляющегося за сценой Чонгука и оттесняет тонсэна от стаффа.       – То, что было вчера... – словно поняв, о чём хотел поговорить старший, начинает Чон, но его перебивают.       – Ты просто чёрт, – Юнги хватает парня за шею, сжимая пальцы на затылке и с силой притягивая к себе, заставив соприкоснуться лбами. – Я думал, что не сдержусь и выдам себя.       Чонгук облизывает губы, глядя на хёна возбуждённо и с нетерпением, будто чего-то ждёт. Его руки подрагивают и приходится ухватить Мина за предплечье, чтобы удержаться на ногах. Вымотанный, уставший, мокрый, захлёбывающийся в эмоциях после фееричного выступления, Чонгук цепляется за Юнги и ждёт.       – Вы с Хоби превосходный дуэт. И в следующий раз я хочу наслаждаться происходящим открыто, – торопливо бормочет Юнги, его дыхание сбивается не то от усилившегося желания – чертов шёлковый костюм просто форменное издевательство! – не то от того, что в ушах всё ещё звенят кричалки фанатов и сердце вырывается из груди, желая остановить и навсегда запечатлеть этот момент.       – В сле.. в следующий раз?       Юнги хмыкает:       – Когда вернёмся в Сеул, – пальцы соскальзывают с затылка, и старший делает шаг назад, напоследок растягивая губы в усмешке, и кивает в сторону согруппников. – Пойдём, Чонгу-уки, – тянет точно так же, как Хосок ночью, неожиданно попадая под сбивающий с ног раскат хохота остальных мемберов.       Чонгук хмыкает, снова облизывается и встряхивает чёлкой, направляясь в объятия друзей. Значит... в Сеуле. Втроём. Это будет интересно.       – Хей, – на его плече мягко сжимаются изящные пальцы, а уха касается шёпот, который теперь, кажется, он узнаёт и из миллиона. – Ты превосходно справился, и... заслужил похвалы.       – Хён? – взгляд искоса из-под ресниц.       Но Хосок не отвечает, вновь утянутый Тэхёном в пучину разрастающегося веселья. Думает только, что обязательно признается во всём Юнги, и что хорошо всё-таки, что некоторым фантазиям суждено сбыться.