Fragile

      У Хосока не то, чтобы плохая жизнь: он живёт в маленькой съёмной квартире не в самом захудалом районе Сеула, у него есть работа, малоприбыльная, но ему хватает; у него есть хобби, которое, кажется, только и держит его. А ещё у него есть соулмейт, имя которого тонкой ниточкой расплывается под шестым ребром – наверное, думает, я совсем ему не нужен, – буквы прочесть не удаётся.       На этот сайт он набредает случайно. Это был понедельник, на улице было пасмурно, а на часах около трёх утра. Возле его кресла стояло несколько опустошённых бутылок из-под соджу, и грустные мысли навевались как-то сами собой. В тот вечер Хосок знакомится с Шугой – хочется пошутить, что парень по ту сторону экрана наверное тоже сладенький, но Шуга его опережает, в словах появляются ошибки, а предложения обрываются на середине – «не сладенький – беленький. как порошок». И Хосок не дурак, он понимает.       Они общаются время от времени на протяжении нескольких недель. Шуга появляется иногда с внезапными вбросами: то обкладывает трёхэтажными матами, угрожая «да я этому уроду руки переломаю и мозги размажу по стенке», не уточняя, какому именно «уроду»; то совсем слезливо, по тексту очень заметно, словно зацикленно повторяет «я самый большой неудачник, Хоуп, и даже сдохнуть нормально не могу»; то совсем искренне и спокойно, будто и не его это жизнь вовсе, рассказывает, как оказался здесь, с этими мыслями, с этими намерениями. Хосок узнаёт, что Шуга читает рэп, что с малых лет сам отвечает за себя и свои поступки, что родителям в принципе плевать на то, жив ли он вообще. Ещё Хосок узнаёт, что Шугу зовут Юнги и ему почти двадцать пять. Почти, потому что... в тот вечер ему приходит длинное сообщение, где Юнги в прямом смысле слова исповедуется, рассказывает о своём пагубном увлечении, о том, что у него никогда не было соулмейта и «может, даже такая мелочь, как чьё-то имя на запястье, заставило бы попытаться изо всех сил ещё раз». А потом просто одно слово – «у с т а л», и сердце у Хосока замирает. Юнги пишет о том, что ему пришлось пережить за последние несколько лет, про случай, что, возможно, стал отправной точкой для того дерьма, с которым он чудовищно устал мириться. «я создавал это целый год, вложил в лирику и музыку всё... абсолютно всё, что имел за душой. а мой "друг" отнёс их в агенство, выдал за свои». Юнги рассказывает, что раньше, когда-то очень-очень давно, он мечтал, что вырастет хорошим человеком, будет примером для младшего брата, а сейчас «родители сказали, что я сбежал из дома, что бросил его... наверное, он меня ненавидит». К сообщению прикреплена фотография, с которой на Хосока смотрит, счастливо щурясь на солнце, улыбчивый блондин. «не держи на меня зла, Хоуп, ты единственный, кому я захотел и смог рассказать о себе всё. мы наверное могли бы стать друзьями... надеюсь, в следующей жизни мы встретимся раньше, чем она вновь доведёт меня до черты». Ниже несколько рифмованных строчек о нём – о Хосоке – несколько слов, что становятся прощанием.       Он не хотел плакать. Хосок уверяет себя, что знал, что рано или поздно это должно было произойти – с ним или с Шугой, но оказывается не готов.       Утренний репортаж о том, что возле здания одной крупной музыкальной компании найден труп, опознанный кем-то из её сотрудников, как Мин Юнги, заставляет Хосока пролить кофе на пол и зайтись в судорожных рыданиях.       Хосок думает об этом всё чаще. Думает о том, что творится в его собственной голове, что происходит в его душе, когда в памяти всплывает имя Юнги. Он думает, что не смог бы так. Не смог бы решиться – с его смелостью разве что мышей визгом распугивать. Но в руках всё чаще оказывается инструкция от очередного сильнодействующего успокоительного или снотворного – ему просто интересно, ничего особенного, и старый фармацевт, помощником которого Хосок трудится в аптеке, всё чаще смотрит с сочувствием. Хосок думает о Юнги перед сном, представляет, что может его отговорить, что должен сделать это и имеет на это право. Он представляет, как больно ударил бы его Шуга за то, что Хосок слишком многое о нём знает, и клянётся самому себе, что никогда бы не упрекнул его этим. А ещё, что обязательно заставил бы его встретиться с братом. Хосок уверен, Юнги бы не захотел умирать, зная, как много они могли значить друг для друга.       В следующий раз на сайт он заходит через две недели, собираясь с духом и возможно ища понимания – ему сложно. Но первый же пост бросается в глаза, и он понимает, что, нет, ещё рано.       Его зовут Чонгук, ему шестнадцать, и вчера вся его семья погибла в пожаре. Он пишет номер своего мобильного едва не в первом же сообщении и добавляет «Я пойму, если ты откажешься, но мне нужно с кем-нибудь поговорить...». Хосок не отказывается, сам не знает, почему. Но чувствует себя таким необходимым именно этому Чонгуку, именно сейчас, в эти долбанные 23:48. А потом долго слушает сбивчивую плаксивую речь, переходящий на крик сорванный голос, отчаянный шёпот «Я не могу сомкнуть глаз, мне кажется, я схожу с ума, господи, что мне делать, хён?», и ощущает, как внутри от чужих слёз по швам расходятся лёгкие.       – Знаешь, – уже ближе к рассвету негромко произносит Хосок. – Это прозвучит очень странно, как для парня с сайта самоубийц, но, если хочешь, мы могли бы встретиться.       Он думает, что это и правда очень странно, они даже не знакомы толком, мальчишка ведь даже настоящего имени Хоупа не знает, всё плачет «хён» да «хён», но Хосоку так нестерпимо хочется обнять его. Потому что это не справедливо – остаться в шестнадцать одному, это не справедливо – в одночасье потерять крышу над головой и всех, кем ты когда-либо дорожил; это не справедливо – метка появляется в день совершеннолетия, и лишить свою родственную душу возможности встретить предназначенную ей половинку – несправедливо и жестоко. Хосок знает, у Хосока ноет под рёбрами.       Чонгук соглашается, говорит, что его ещё двое суток продержат в больнице, он назначает день, время и место, и Хосок чиркает их на обложке какого-то журнала, чтобы наверняка не забыть.       – Можно мне ещё раз тебе позвонить, хён? Тиканье часов сводит меня с ума... Я боюсь спать.       Хосок не отказывает, после работы покупает соджу в магазине на углу дома и, слушая с какой нежностью и любовью Чонгук рассказывает о своих сёстрах, напивается и плачет вместе с ним.       –...она хотела быть балериной, представляешь? – голос в трубке тихий и почти спокойный – Хосок слышал, как минутами ранее в палату заходила медсестра, чтобы сделать укол. – Она такая красивая... – запинается. – Была... Как думаешь, у неё получилось бы? Если бы не... не... – Чонгук не может этого произнести. – У неё получилось бы? – приглушённый всхлип младшего тонет, растворяясь на губах Хосока солёными каплями.       – Обязательно, Чонгуки, – шепчет. – У неё обязательно получилось бы.       – Хён?.. – дрожащее, на придыхании. – Спасибо.       Утром у Хосока раскалывается голова не только от выпитого. Он плетётся на работу из последних сил, едва сдерживаясь, чтобы позвонить и отпроситься. Но его некому подменить, и это как-то давит ответственностью. В голове образ Чонгука и его младших сестёр, которые никак не хотят отпускать. Хосок думает, что любой другой бы уже рехнулся. Хосок думает, что если бы он оказался на месте Чонгука, то... Он натянуто улыбается очередному посетителю, передавая через окошко пакет с лекарствами. Наверное, он был бы растерян и опустошён, как и Чонгук.       Когда день подходит к своему завершению, Хосок ждёт звонка, суматошно переворачивая журналы в кресле, – нет, он не перепутал, они встретятся послезавтра. Когда к полуночи Чонгук не звонит, Хосок сам набирает его номер и слушает длинные гудки, обрывающиеся автоответчиком.       – Чонгуки, я переживал, – тихо признается он, опуская голову на подушку и скручиваясь калачиком на постели. – Надеюсь, сегодня ты наконец сможешь немного поспать, – мягкая улыбка касается губ. – Я весь день думал, о тебе и о... о... – Хосок не решается сказать «о твоих сёстрах», поэтому замолкает ненадолго. – Я знаю, что ты справишься, ты сильный. Я помогу тебе. А пока, – вздыхает, – отдохни, тебе нужны силы.       Хосок думает, что надо что-то менять в жизни, если он хочет чего-то настоящего. Менять работу, например. Но не сегодня. Сегодня у них проверка, и Хосок торопится, едва успевая умыться. Нужно менять что-то в себе, в своих мыслях, в своих действиях, думает Хосок, кланяясь и протягивая документацию очередному проверяющему. Возможно, ради Чонгука он смог бы? Он зависает на этой мысли на долгую минуту, а потом становится похож на сумасшедшего, растягивая губы в улыбке. Что если его соулмейт не отказался от него, что если он просто всё ещё несовершеннолетний? Переодеваясь, Хосок тщательно изучает своё тату на рёбрах, пытаясь прочесть. И ему наверное кажется, но безумно хочется, чтобы буквы сложились в уже знакомое «Чонгук».       В почтовом ящике его ожидает несколько писем и газета, а в коридоре зажжённый свет, в спешке не выключенный утром. Хосок снимает обувь и верхнюю одежду, становится на пороге крохотной гостиной, оглядывая её взглядом, полным энтузиазма. Он давно хотел купить новые кресла и сменить серые тяжёлые шторы на что-то более светлое. Ещё нужно будет запастись сладостями – он прикидывает, насколько хватит его крошечных сбережений, но денег совсем не жалко. Ради Чонгука ему не жалко ничего, наверное. Ведь он ещё ребёнок совсем, нельзя позволить ему шагнуть во взрослую жизнь разбитым. Хосок уверен, что склеит его, соберёт по кусочкам, возродит из пепла – как иронично, даже если ему придётся кормить Чонгука насильно, заставлять жить насильно. До его совершеннолетия всего два года. Всего. Это время пройдет очень быстро. А потом у Чонгука будет его родственная душа, человек, предназначенный ему самой судьбой, который заменит всех, кого он потерял. Хосок мягко поглаживает свой бок. Кажется, он абсолютно и полностью сошёл с ума по Чонгуку.       Устав от уборки и вооружившись чашкой чая, Хосок плюхается на кресло перед телевизором, что светится сменяющимися яркими бликами музыкального канала, и лениво перебирает письма: счета, счета, реклама. Хм, впрочем, и писать ему некому. Раскрывает сложенную пополам газету и забывает выдохнуть. Заголовок кричащим пятном выделяется на первой странице: «Единственный наследник корпорации Чон, Чонгук, скончался в центральной больнице. Убийство или суицид? Подробнее в эксклюзивном репортаже». Хосок отказывается верить глазам, дрожащими пальцами торопливо переворачивает несколько листков, и щурится, напрягая зрение. Он наверняка обознался. Обознался ведь?.. Но в статье первым делом упоминается, что «наследник корпорации» на днях потерял своих родных – родителей и двух сестёр – в пожаре, причины которого до сих пор остаются неизвестными, и у Хосока язык присыхает к нёбу, и рот наполняется тошнотворной горечью. Взгляд скользит по «был доставлен в отделение реанимации», по «находился в депрессии, что могло привести к попытке самоубийства», по «из проверенных источников стало известно, что молодой человек упал с крыши больничного крыла, в котором проводятся ремонтные работы», по «из-за отсутствия завещания, есть вероятность продажи корпорации по частям», по «замешан ли в смерти Чон Чонгука и его семьи некто высокопоставленный, чьё имя мы пока не можем обнародовать», и он надеется, что ошибся. Что это другой Чонгук, другой, так же трагично потерявший близких совсем ещё ребёнок. Другой Чонгук, не хосоков. Пожалуйста?..       Руки дрожат и пальцы промазывают мимо цифр. Безразличный женский голос сообщает, что номер не доступен.       Назавтра Хосок приходит на место встречи. Они ведь договаривались! Они договаривались наконец увидеться и обрести смысл, пусть и каждый свой. Хосок не верит, что Чонгук мог так с ним поступить. Что он с ним так поступил... Он сидит на лавочке до позднего вечера, ожидая, что вот-вот, сейчас где-то из-за поворота покажется макушка и Чонгук протянет своё жалобное «хён», бросится навстречу со всех ног, обнимет его... Хосок обещает, что больше никогда-никогда не позволит ему себя оставить. Но никто не приходит.       Сердце ноет и тяжело ухает в груди, когда Хосок заставляет себя подняться и уйти. Он не должен ждать, потому что больше некого. Дурак, думает, беспросветный дурак, раз решил, что сможет уберечь Чонгука. Хосок не помнит себя в шестнадцать, да и таких проблем у него явно не было, но это такой странный и хрупкий возраст... Дурак, ведь верил, что сможет заставить снова полюбить жизнь. Разве... разве есть за что её любить?       Хосок бредёт домой, отстранённо размышляя о том, что теперь будет с ним. На самом деле, ему почти всё равно. Ложась в холодную постель, он мысленно надеется, что Чонгук там встретит Юнги. И когда-нибудь он сам встретит их обоих... улыбающихся, счастливых, родных.       Это глупо – так привязываться к незнакомым людям, уговаривает себя Хосок, когда на третий выходной отражение в зеркале смотрит затравлено, а осунувшееся лицо вызывает желание надавать себе пощёчин. А потом ест конфеты, купленные для Чонгука, и блюёт весь вечер, болезненный спазм скручивает желудок всякий раз, когда он подносит сладость ко рту.       «Иронично» – Хосоку приходит сообщение на сайт, когда он добирается, чтобы удалить свой профиль. Что толку. Если он захочет покончить с собой, он теперь в этом уверен, то единственный, у кого он будет просить прощения – это он сам. Тот, кем он хотел стать, но уже никогда не станет.       «что прости» – в последний раз, думает Хосок, он отвечает кому-то здесь.       «Твой ник - hope, а сайт для самоубийц. Разве не иронично?»       «мне всё равно. если ты хотел кому-то рассказать свою историю то пожалуйста поищи другого собеседника»       «Ты потерял друга? Потому что я - да»       «я ведь сказал что мне не интересно» – Хосок раздражается от столь наглого поведения.       Но настойчивый собеседник продолжает:       «Его звали Чонгук, и пять дней назад он сбросился с крыши, хотя я умолял его этого не делать»       У Хосока слёзы скапливаются и больно царапают, словно они не вода вовсе, а драгоценные бриллианты, заточенными гранями скользящие по щекам.       «Мост Мапо, возле скульптуры в центре. Я буду ждать тебя» – последнее, что читает Хосок перед тем, как нажать на «удалить профайл». Ему нужен час, чтобы добраться до моста, семь минут, чтобы добежать до середины, и ещё почти пятнадцать минут, чтобы решиться подойти к тонкому, словно тростиночка, молодому человеку в бежевом берете и лёгком пальто нараспашку, что стоит, оперевшись, и смотрит вниз. Хосок зажимает ладонью бок, уговаривая, что покалывает там из-за быстрого бега и переживания, а не потому что... потому что. Он неспешно подходит, становится рядом, облокачивается спиной на перила и откидывает голову назад, тяжело выдыхая.       – Здесь красиво, – негромко произносит незнакомец и, продолжая упираться подбородком в сведённые вместе предплечья, поворачивает голову к Хосоку.       Хоуп думает, что его голос похож на шум реки, над которой они сейчас возвышаются, и что он, наверное, очень хочет взглянуть ему в глаза. Но пока не может перевести дыхание.       – Мы с Чонгуком любили это место, там наша лавочка, – парень, не глядя, указывает куда-то за спину и снова возвращает руки в прежнее положение. – Это место всегда казалось нам особенным. Странно, правда? – хмыкает и замолкает, рассматривая профиль своего молчаливого собеседника.       Хосок думает, что хочет узнать о Чонгуке больше, что хочет унести в себе его образ, что хочет наполнить этим уже утерянным смыслом свои минуты. А ещё...       – Меня Тэхён зовут, – всё так же ровно произносит парень, и отворачивается к воде.       Хосок переводит на него взгляд, ощущая, будто где-то там, под одеждой, по коже словно иголочкой проходятся, а в глазах Тэхёна в этот момент останавливаются и замирают огни набережной.       – Ты хочешь жить? – внезапно спрашивает он, протягивая руку куда-то в воздух, будто пытаясь ухватить что-то невидимое.       Хосок молчит, он пытается осознать.       Но Тэхён это расценивает иначе.       – У тебя есть соулмейт? – и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Потому что у меня есть, но я никогда не узнаю его имени, а он никогда не узнает о моём существовании. Ты знал, что лекарства, которые используют для химиотерапии, выводят тату? – уголки его губ лишь на секунду приподнимаются, и взгляд возвращается к Хосоку. – И родинки. Эти дурацкие лекарства уничтожили моего слоника, – тянет совершенно по-детски и непонятно, а потом отлипает от перил и становится прямо напротив Хоупа, без слов разглядывая черты его лица.       Хосока, если честно, потряхивает где-то внутри, его лихорадит немного. От мыслей о Чонгуке, от Тэхёна и его слов. От того, что он знает, зачем пришёл на этот мост. А ещё от того, что глаза Тэхёна, такие большие и бездонные, наполненные холодными капельками слёз, изучают так трепетно.       Хосок медленно тянется к змейке, расстёгивая куртку, задирает свитер и рубашку до груди, сглатывает гулко, и тоже не может оторвать взгляда. Не может оторвать взгляда, наблюдая, как зачарованно Тэхён протягивает свою ладонь, как медлит, в страхе, как аккуратно, едва ощутимо касается метки, словно расчерчивая каждую букву имени – своего, чёрт побери, имени! – гладит кончиками пальцев тёплую кожу, скользит по боку... А затем резко отнимает руку, будто в испуге, поднося её к губам.       – Как тебя зовут? – шепчет надломленно, и Хосок думает, что он дурак, беспросветный дурак. Они оба...       Он притягивает Тэхёна к себе, прижимает к груди, закрывая его от ветра своей курткой, утыкается носом в висок и дышит, вдыхает запах его торчащих из-под берета волос, отдающий медикаментами, гладит дрожащую спину, и не верит самому себе, когда осторожное касание губ находит отклик. Они целуются медленно, солёно и немного больно.       – Мне дали всего м-месяц, – бормочет в его губы Тэхён.       А Хосок только и может думать, что держит в руках самого красивого человека в мире, самого прекрасного человека на свете, самого главного человека в его практически разрушенной вселенной. Слёзы царапают щёки, и тонкие пальчики стирают их порывисто, не позволяя ранить.       Они перебираются за перила минут через двадцать, позволив себе насладиться таким долгожданным теплом совсем немного. В первый раз. Первый и...       – Как тебя зовут? – вновь спрашивает Тэхён, сжимая чужую ладонь в своей и переплетая пальцы. Спрашивает спокойно, будто чернота под ногами, что ждёт с распростёртыми объятиями, ещё шаг – и всё, совсем ничего не значит.       – Хосок, – раздаётся наконец долгожданный ответ, и Хоуп подносит руки к лицу, согревая тэхёновы пальцы дыханием.       – Хосок... – повторяет Тэхён. – Хо-сок, – и ещё раз. – Х о с о к, – и снова. И улыбается счастливо, как никогда прежде. – Я обещаю не бояться, Хосок.       Он думает, что, господи, чёрт бы побрал тот дурацкий сайт, чёрт бы побрал его слабость, чёрт бы побрал его самого – Хосок бы с удовольствием отдал всё, что у него было, за шанс для Тэхёна...       Хосок думает, что всё же совершил самоубийство, когда позволил Тэхёну отпустить свою руку.