Fragile

      – Хоби-хён, по-моему с Тэхёном что-то не так, – доверительно шепчет Чимин, подсаживаясь к Чону на кровать.       Хосок отнимает глаза от ноутбука, оторвавшись от своего занимательного занятия – чтения какой-то научной [кажется, последние два часа ему было совсем нечем заняться] статьи и вопросительно смотрит на тонсэна. Тот глядит обеспокоенно и как-то нервно.       – Чимин-а, с чего ты взял? – тянет так же тихо, почему-то не решаясь добавить в голос децибел.       – Я недавно стал замечать, – продолжает младший. – Он нервный какой-то всё время.       – Айщ, это не повод для волнения, мы все навзводе, – уверяет Хосок, возвращая взгляд к монитору.       – Ну, нет, хён, – чуть более настойчиво повторяет Пак, медленно, будто спрашивая разрешения, закрывая ноутбук. – Посмотри на него. Я очень волнуюсь.       Старший смотрит чуть устало, но всё-таки переводит взгляд на кровать у противоположной стены. Тэхён всегда спит очень крепко, и утренние «важные» пробуждения всегда даются ему через силу. И сейчас, как бы Хосок ни старался, ничего странного рассмотреть не мог.       – Он спит, Чимин-а, – выдыхает, отводя глаза [ему нельзя смотреть на Тэхёна, ему нельзя даже думать об этом], и чувствует как сердце неприятно сжимается где-то под рёбрами.       – Нет, хён! – младший почти восклицает, едва не падая с кровати, быстро становится на ноги и тянет Чона за собой. – Пойдём, я докажу, – чуть тише, а затем и вовсе прикладывая палец к губам: – Он не спит, он... Он словно умер.       Хосок резко выдёргивает руку из загребущих горячих ладоней и выписывает младшему затрещину.       – Чимин-а, ты дурак, и не лечишься! Совсем спятил такие вещи говорить?       – Хён, я серьёзно, – неожиданно Чимин выглядит таким напуганным и растерянным, будто вот-вот заплачет. Глаза болезненно поблёскивают в полумраке комнаты.       – Боже, – обречённо выдыхает Хоби, – я запрещаю вам с Намджуном смотреть ужастики на ночь, – говорит строго, но всё же поднимается с места. Слова тонсэна оседают горьковато-кислым привкусом на языке.       Чимин скулит что-то вроде «хорошо-хорошо, хён, ты только... только», и ступает за старшим шаг в шаг.       Хосока напрягает. Напрягает испуганный Чимин – их дружба с Тэхёном для группы как нечто священное, и, возможно, именно Чимину лучше знать, действительно ли с его другом что-то не в порядке; напрягает, что сейчас половина второго ночи, а долгожданный сон ушёл, испугавшись слов тонсэна; напрягает, что он не может подойти к Тэхёну – с тех самых пор, с момента разговора с Седжин-хёном, он держит своё обещание и не демонстрирует свои чувства – вообще никак, даже не смотрит на младшего, не взаимодействует за камерами вообще, даже утром, столкнувшись в ванной, молча отходит от двери, опуская взгляд, давая возможность первым выйти. А ещё напрягает то, что сейчас он стоит у постели Кима, и тупо не может отвести глаз от его умиротворённого лица, напрочь забывая, для чего вообще подходил.       Тэхён красивый. До умопомрачения, до мурашек, до тянущей боли под ложечкой. Тэхён всегда спит аккуратно и спокойно – всю ночь в одной позе, почти не ворочаясь, трогательно свернувшись калачиком вокруг подушки, которую привык обнимать. Тэхён словно маленький ангел – тёмные прядки, разметавшись, спутались на лице, а губы чуть приоткрыты. Хосок им любуется и не может скрыть мягкой улыбки. Он почти забыл, как приятно просто смотреть на Тэхёна; как приятно просто чувствовать его присутствие рядом и не думать, что сейчас, именно в этот миг, он тебя боится.       – Хоби-хён? – за спиной раздаётся громкий шёпот, и Хосок дёргается от неожиданности.       – Что? – нехотя оборачивается, натыкаясь на блёкло-сверкающие на пухлых щёчках дорожки слёз. – Ты чего?       – У н-него, – заикаясь, бормочет Чимин, прикрывая ладошками рот, – г-глаза... глаза открыты.       Чон склоняется к Тэхёну, чтобы лучше рассмотреть, а на самом деле чувствует, словно камень с души свалился.       – Это нормально, – негромко информирует, разглядывая с нежной, едва заметной улыбкой, спокойное лицо тонсэна. – Он всегда так спит, когда слишком устал, – поясняет терпеливо. – Это, знаешь, будто ты шёл спать, но не дошёл до кровати и уснул стоя.       – Что?       – Ну... Не знаю, как правильно объяснить, – Хосок ловит себя на мысли, что склонился слишком близко, всматриваясь в полумесяцы белков, виднеющихся из приоткрытых ресниц, и резко отстраняется. – Неужели ты никогда не замечал? – кидает преувеличенно удивленный взгляд на Пака. – А ещё друг называется.       Чимин несильно ударяет его по плечу, всё ещё стоя за спиной, и продолжает.       – А дыхание? Может люди и не сильно закрывают во сне глаза, но дышать-то они должны!       Хосок вновь склоняется к Тэхёну, прислушиваясь. Но слышит только громкое тиканье часов и внезапно участившиеся биение собственного сердца. Предположения Чимина почему-то в этот момент кажутся устрашающе реальными, а потому Чон, не медля, сжимает тонкую тэхёнову ладонь в своей. Тёплая. Хосок чувствует, как легко подрагивают изящные пальцы, несильно обхватывая его собственные, и не может заставить себя убрать руку.       – Вот, видишь? – бормочет вполоборота. – Всё в порядке, а ты панику развёл.       Чимин пристыженно опускает голову и отворачивается, вытирая слёзы рукавами широкого свитера. Он действительно беспокоился, потому что Тэхён очень изменился в последнее время: не рассказывает Паку о трудностях, с которыми сталкивается каждый день; ведёт себя ещё безрассуднее, чем раньше; и много плачет, запираясь в ванной, думая, что никто не знает. Знают. Не все, но многие. Например, менеджер Седжин и Намджун, которые уже неоднократно говорили на эту тему, пытаясь как-то наладить ситуацию, найти компромисс, чтобы не позволить младшему полностью уйти в себя и закрыться; Сокджин, который лелеет тонсэна, как собственного ребёнка, прощая порой откровенно наглые шалости и проступки; Юнги, который, конечно, пытается сделать вид, что ему до лампочки всё, происходящее за закрытой дверью чужой комнаты или ванной, но дольше нормального смотрит на Тэхёна, подавившегося сладким какао за завтраком, на утро, и хохочущего во всю мощь своего прекрасного голоса. И Чимин, который на вопрос о том, почему у Тэхёна красные или опухшие глаза, получает без зазрения совести лживое «наверное от недосыпа».       Не то, чтобы Хосок и Чонгук ничего этого не замечали... Просто Чонгук слишком увлечён тем, что его «странный Ви-хён» внезапно становится странно интересным, и время, проведённое вместе, становится самой приятной частью работы и всей загруженной недели, потому что они могут подолгу залипать в видеоигры – хоть до поздней ночи и каждый день [но с утра надо в школу, а потом в зал, а потом ещё много всего нужного и обязательного] – хоть игровые марафоны и удаётся устроить максимум два раза в неделю; могут смеяться над странными шутками из разряда «вы этого не понимаете, но это смешно», и Чонгуку действительно смешно – ему нравится чувствовать себя немного странным рядом с хёном, нравится, что можно толкнуть того в плечо или приковать к себе внимание одним из этих «сценичных» взглядов – и сразу засмеяться, потому что на душе легко и светло от этого. Чонгуку неожиданно всё нравится настолько, что он таскается за Тэхёном повсюду, куда бы тот не пошёл. И хёны только радуются, что их порой нелюбезный и застенчивый Гуки расцветает и раскрывается, как цветок, взрощенный на благоприятной почве. А Хосок... У Хосока всё сложно и просто. Он просто игнорирует Тэхёна, потому что свои чувства к нему игнорировать сложно. Как известно, всегда проще не замечать причину, чем саму проблему. Он понимает, что, возможно, Ви [теперь он к Тэхёну обращается только так, будто демонстрируя, что связывает их только сцена] больше никогда его не простит, не захочет, как раньше, прижаться к боку и мурлыкать о каких-то глупых выдумках, в которые верится всем сердцем; он даже не прикоснётся больше, если этого не требует хореография. Хосок знает, что Тэхён в безопасности, потому что за ним присматривает Юнги, который не даст тонсэна в обиду... и он больше не будет даже пытаться. Не потому, что он пообещал Седжину, хотя врать менеджеру тоже было бы неприятно, а потому что боится самого себя, своих желаний и своих действий. Как сейчас...       Губы легко, почти невесомо касаются тёмной макушки, согревая дыханием, позволив себе лишь на мгновение задержаться, Хосок отстраняется.       – Видишь, – снова бросает через плечо, – он просто крепко спит, – блаженная мягкая улыбка не сходит с лица, но в следующую секунду он заламывает ноющие от желания вновь прикоснуться пальцы и оборачивается на Пака. – Чимин-а, ложись спать, ты совсем измотанным выглядишь, – снисходительно журит его старший, похлопывая по спине.       – Точно крепко спит? – зачем-то уточняет Пак, склоняясь вбок и рассматривая друга.       – Точно, – Хосок закатывает глаза, подталкивая тонсэна к его кровати. – Разве я соврал бы о чём-то, что может тебе или Т... Тэхёну навредить? – Чон сглатывает послевкусие чужого имени, и его глаза начинают бегать по комнате – от предмета к предмету – будто он действительно только что соврал или сделал что-то противозаконное.       Но в самом-то деле не объяснять же и без того испуганному Чимину, что, если бы Тэхён не спал, он бы не позволил Хосоку к себе прикоснуться или тем более поцеловать. Что скорее всего Хосоку досталось бы по лицу или в живот, а потом бы в комнате ещё долго звучал тихий плач.       Чон мотает головой, обнимая Чимина одной рукой, другой – растирая пухлые щёчки друга.       – Чимин-а, мы все просто очень устали. Поверь, завтра тебе всё это покажется глупостью, абсурдной и надуманной.       – Я... Я даже не знаю, почему я так испугался, – вдруг признается Пак, садясь на край своей постели. – Просто его глаза и... и дыхание... и я подумал... – он не может связать слова, чтобы объяснить, потому что и правда не понимает.       – Всё в порядке, – снисходительно улыбается Хосок, поглаживая его по рукам. – Ты не будешь переодеваться? Я могу выключить свет?       – Угу, – кивает рассеянно, забираясь на постель с ногами, прямо в свитере и домашних штанах.       Хосок подтягивает его одеяло, помогая укрыться, склоняется совсем близко, обнимая осторожно, баюкает в своих объятиях и, пожелав хороших снов, поднимается на ноги.       Перед тем, как гаснет лампа над рабочим столом, он на несколько секунд задерживает взгляд на Тэхёне. И сейчас ему очень жаль. Жаль, что так сложилось и он вынужден был что-то предпринять. Жаль Тэхёна – такого маленького и доверчивого, по-детски наивного. Жаль себя – глупого и безрассудного, который в один миг перечеркнул всё, что пытался создать.       Уже в кровати Хосок думает, что с того злосчастного дня прошло почти полгода, а он сегодня впервые прикоснулся к бархатисто-мягким ладоням и шелковистым волосам, напоминая о том, что именно – кого – он потерял.