Fragile

      Хосок закрывается в своей студии каждый вечер, сидит до поздней ночи над лирикой – так он говорит грустным Чонгуку и Чимину, которые обвивают его коалами с обеих сторон, выловив в коридоре.       – Хён, почему ты стал проводить с нами так мало времени? – бубнит Пак, упираясь щекой в острое плечо и стараясь заглянуть старшему в глаза.       – И даже во время репетиций ты перестал придираться ко всем, – по-хорошему, Гуки знает причину, и знает, что сейчас отхватит, наверное, даже ждёт этого, потому что, ну, камон, ему не нравятся такие изменения в их любимом и всегда весёлом Хоби-хёне, а подколы со стороны тонсэна он ещё никогда не оставлял безнаказанными.       – Малышня, – он вздыхает устало, – давайте вы к Джину прилипните, у меня много работы, а? – он треплет по волосам сначала одного, потом другого, улыбается совсем неискренне, и снова прячется за дверью. Кажется, Чонгук сдержал своё обещание и всё забыл... Неужели это действительно так просто?       На самом деле Хосок боится, боится, что и сейчас лажанёт. Ведь ошибаться так легко...       Он падает в кресло у рабочего стола, складывает руки над клавиатурой и роняет на них голову. У него полный раздрай на сердце и в мыслях. И не получается усмирить то, внутри, что кричит об ответственности, взывая к совести. Но ему так страшно. Ему так чертовски страшно, что он даже не может признать этого. Признать, что виноват; попытаться помочь; спасти... не себя – Тэхёна. Потому что, кажется, единственное, в чём он наверняка уверен, так это что Тэхён быстрее идёт ко дну, чем он сам.       Чон откидывается на спинку кресла, потирая ноющую скулу, и скользит безразличным взглядом по потолку. Юнги был прав, во всём прав: Хосок и правда трус, не заслуживающий такой чистой и всеобъятной любви – это слово застревает в горле и царапает его, как и три дня назад, когда Юнги зло прокричал ему это в лицо, – не заслуживает до отчаяния наивного доверия, в котором сквозит нерешительным «спаси меня».       Спаси меня.       Хосок бормочет, повторяя. Он... сможет? Ему хватит сил? А потом стонет, болезненно, словно смертельно раненый, потому что нет, не сможет. Потому что быть в ответе за кого-то – это слишком. Для него слишком.       Юнги был прав, когда совершенно истерично влепил Хосоку пощёчину, и когда кулаком счесал острую скулу, и когда сказал, что он слепой придурок. Потому что Юнги всегда прав. «Ты так и не понял, ради кого он притащил в общежитие этого Минджэ?».       Но... может стоит попытаться?       Хосок вздрагивает, когда в дверь снова стучатся. Он игнорирует, даже не оборачиваясь на звук, и снова пялится в потолок. Но стук повторяется снова. И снова. И снова.       Чон, полон решимости отругать Чонгука за такие глупые шутки, щёлкает замком.       – Хён.       От низкого тембра почему-то покалывают кончики пальцев и совершенно парализует. Лучше бы это и правда был Чонгук с его неуёмной энергией, а не...       – Тэхён, – Хосок неподвижен и говорит с трудом. – Что ты хотел? Я занят, – быстро оправдывается, крепче сжимая дверную ручку.       – Я войду.       И Хосок знает – чувствует – что тонсэн не спрашивает. Он проскальзывает в студию, а старший ещё несколько мгновений не может заставить себя обернуться. Почему так сложно?       – Над чем ты сейчас работаешь? – негромко интересуется Ким, оглядывая полки в комнате и рабочий стол.       Хосок выдыхает, прикрывая дверь, и возвращается в кресло, оттесняя младшего в сторону.       – Ты ради этого пришёл? Мне пока нечем поделиться, поэтому...       – Я хотел извиниться.       Чону кажется, что он ослышался. Он зависает, так и не притронувшись к клавиатуре, лихорадочно соображая, как реагировать. Он бы с удовольствием проигнорировал всё, даже конец света... но слова младшего игнорировать отчего-то не получается. Возможно ли, что это тот шанс всё исправить, который Хосок искал и который раз за разом упускал?       Он поднимает взгляд на Тэхёна, а тот только протискивается между креслом и столом, опускаясь на корточки перед хёном, и, мягко поглаживая острые коленки через ткань свободных домашних штанов, произносит негромко:       – Я не должен был красть, – скользит взглядом вверх, осторожно, будто ласкает, останавливаясь на красиво очерченных, но сжатых в полоску губах.       – Не должен был, – подтверждает Хосок через несколько минут, когда внезапное молчание становится слишком неуютным и навязчивым.       Тэхён всё это время взгляд не отводит, рассматривает его, словно по-новой изучает, словно и не видел никогда раньше, будто запомнить его, Хосока, это самое важное, и от этого почему-то мурашки по спине и хочется съёжиться, укрыться от глубоких карих глаз, перевести дыхание, как после длительного бега. С Тэхёном страшно. Потому что он не объясняет. Потому что в его голове совершенно непонятная и необъятная вселенная, в которую Хосок никогда не найдёт пути.       – Я больше не буду, – как-то странно улыбается Ким, скользя тёплыми ладонями по бёдрам, поглаживая ненавязчиво, будто в порядке вещей.       Старший ловит хитринку в тёмном взгляде и вздёргивает парня за подбородок.       – Лжёшь, – произносит, внимательно вглядываясь в такое ещё по-детски наивное лицо с такими до боли красивыми чертами, и чувствует боль в груди от того, что прав.       Тэхён лишь усмехается уголком губ, а потом доверчиво распахивает глаза, глядя как тогда, как в тот вечер, когда всё изменилось, и льнёт ближе.       – Я так соскучился по тебе, хён, – шепчет, опирается на бёдра, склоняясь опасно близко, и мягко прижимается к его груди, словно кот, ластясь, требуя внимания. – Мне так плохо от того, что ты злишься на меня.       – Тэхён, п-перестать, – внутри что-то сжимается, обрывается, и Хосок вдруг пугается этой нежности и какой-то слишком наигранной покорности.       – Хён, – мурлычет Ким, обвивая руками талию. – Хён, почему ты больше не обращаешь на меня внимания? – тёплые ладони пробираются под толстовку, касаясь покрытой мурашками кожи, мягко сжимая, позволяя изящным пальцам неторопливо пробежаться по пояснице и спине, до лопаток вдоль позвоночника и обратно. – Мне так плохо без тебя, хён. Понимаешь?       Хосока парализует.       Тэхён приподнимается, утыкаясь носом в изгиб шеи.       – Т-ты... – голос дрожит, выдавая волнение. – Ты снова принимал их?       Хосок не знает, действительно ли это так, не знает, что будет делать, если ответом будет обезоруживающе-честное «да», но почему-то паника подкатывает к горлу, не давая выровнять дыхание.       Но ответом служат не слова, а влажный язык, вырисовывающий замысловатые узоры. Чон сглатывает вязко и горько.       – Тэхён...       – Хён, почему ты больше не обнимаешь меня? – горячий шёпот всё же заставляет съёжиться и невольно откинуть голову к плечу, чтобы незамедлительно почувствовать расцветающие вспышками дрожи поцелуи. – Не зовёшь танцевать? – Тэхён потягивается всем телом, прильнув ближе. – Тебе противно со мной общаться? Я тебе больше не нравлюсь? – кажется, ещё чуть-чуть и тонсэн просто заберётся к нему на колени.       Хосок ловит себя на мысли, что Ким ему действительно нравится. Но разве не именно поэтому он так старательно отгораживает его от себя?       – Тэхён... Перестань. Пожалуйста...       У Хосока в сознании всё окрашивается в панически-красный и все благие намерения просто сходят на нет. Он Тэхёна не понимает. Он такого Тэхёна боится.       – Хён, ты такой красивый, – внезапно практически в самые губы шепчет юноша, но не целует, лишь мажет горячим дыханием по подбородку, линии челюсти, гортани, прихватывает бегунок змейки зубами, расстёгивая толстовку, опускаясь всё ниже и ниже, сползая окончательно на пол. Когда края кофты расходятся в стороны, Тэхён утыкается лицом в напрягшийся живот, рыча совершенно по-животному, водит носом по ткани, вдыхая, впитывая в себя тепло хосокового тела и запах его одежды, будто уговаривая себя на что-то. И Чону так хочется впутаться пальцами в лохматые прядки, как раньше, без подтекста в каждом действии, притянуть к себе и прижать, обсудить что-то трижды не важное, лишь бы снова почувствовать, что всё хорошо, что между ними с Тэхёном ничего не произошло, что они друг другу по-прежнему чуть-чуть важнее, чем просто друзья. Только Хосок знает, что это иллюзия, и он сам виноват в том, что её осколки царапают его едва ли не до крови там, где тонкие тэхёновы пальцы вновь жадно впиваются в кожу.       – Что ты делаешь? – собственный голос звучит глухо и набатом отдаёт в висках.       – Хён, мне так жаль, что я расстроил тебя... Я буду хорошим, обещаю, – мурлычет тонсэн, поднимая голову. – Я хочу, чтобы тебе было приятно со мной, – он звучит почти нерешительно, и в другой бы ситуации Хосок фыркнул, рассмеялся и рассмешил бы младшего какой-то совершенно дурацкой шуткой.       Только сейчас им обоим не до шуток.       Тэхён облизывает губы, прикусывает их изнутри и задерживает дыхание на несколько секунд, пока ладони неуверенно скользят по напряжённым бёдрам и замирают на промежности. Тэхён выдыхает, Хосок вздрагивает. Запястье перехватывает крепкая рука.       – Не надо, – сипло предупреждает Чон сквозь зубы – растерянность сменяется злостью.       Его вдруг вся эта ситуация неимоверно злит. То, что и как говорит Тэхён; то, что и как он делает; то, как он смотрит и в каком не двусмысленном положении находится сейчас у ног старшего. И когда пальцы, столь усердно удерживаемые на весу, всё же шкодливо сжимаются, обхватывая плоть поверх штанов едва ощутимо, Хосока подбрасывает с кресла, словно от разряда током. Он отталкивает тонсэна, сам отскакивая назад.       – Хватит, – дышит загнанно, натужно, боясь взорваться раньше времени и действительно навредить. – Уходи.       Ким моргает замедленно, потирает ушибленный о край стола затылок и вновь тянет ладонь:       – Х-хён...       – Уходи, сейчас же! – Хосок не может оторвать взгляда от Тэхёна, но всё же тычет пальцем куда-то в сторону двери. – Выметайся.       – Хён, пожалуйста, я хотел...       Но договорить не получается: щёку обжигает болью и голова резко дёргается в сторону. Тэхён замирает, пялясь в стену, не решаясь повернуться.       У Хосока внутри всё горит, его захлёстывает противоречиями и страхом. Он злится на то, что Тэхён такой глупый и что пришёл именно к нему; злится на себя за опрометчивость принятых в прошлом решений и за то, что, дурак, не смог сделать что-то, пока не стало слишком поздно. Стало. Персонально для Хосока именно сейчас стало слишком поздно.       – Убирайся. Иначе я ударю снова, – его слова гулко разносятся по студии. – Уходи...       Но Тэхён не уходит – он убегает, дрожащими руками упираясь в стены, буквально вываливается в коридор. В закрывающуюся дверь за его спиной влетает одна из многочисленных коллекционных фигурок и тихое «ненавижу», не ясно кому адресованное.