Fragile

      Это кольцо Тэхёну дала бабушка незадолго до; оно серебряное, тонкое, у него нет какой-либо истории, в нём нет ничего особенного, кроме того, что оно принадлежало ей; обычное. Просто это её кольцо, и Тэхёну за честь сохранить его в память о самом близком человеке.       И он хранит. Пока не отдаёт Хосоку. Потому что Хосок ему нравится, он готов Хосоку отдать всё, до последней воны, до последней капли крови, до последнего вздоха. И чувствует, что взаимно, чувствует, что крепко.       Только мир шоу-бизнеса жесток, и Хосок устаёт: от ревности, от недосыпания, от постоянного прицела камер, от раздутых в прессе скандалов; и сдаётся, просит:       – Возьми, – протягивая кольцо обратно Тэхёну. Он никогда ничего не обещал, и сейчас не станет. Просто не хочет, чтобы им было больно, потому что Тэхён не заслуживает, чтобы с ним так. Потому что Хосок порой яростный, на грани, ревнивый, несдержанный, забивающий и забывающийся. А Тэхён заслуживает лучшего.       – Хён, – младший только глаза отводит от ладони, в лицо всматривается. – Оно твоё. Всегда было и останется. Если оно тебе не нужно, можешь выбросить, – «как и меня», улыбается чуть грустно и натянуто, сжимает плечо старшего и выходит из комнаты. Сердечко в грудь бьёт, мол, дурак, а если и вправду выбросит?       Хосоку в спину ему обидное крикнуть хочется, Хосоку в догонку ему кольцо кинуть – и пусть катится хоть к самому чёрту! Да только слёзы на глаза наворачиваются, злые, обжигающие, на себя.       Тэхён больше не спрашивает ничего, не подходит просто, всё так же перед глазами маячит, но притронуться не решается, будто Хосок стену между ними возвёл, и младший то и делает, что носом в неё тычется, руками исследует, но потайной ход не ищет, потому что, возможно, и нет его. А Хосоку так тошно от себя, его на глупости тянет, на злые подколы, но слова в горле застревают всякий раз – кольцо на пальце поблёскивает, он снять его не решается, не хочет, не может. Оно напоминанием ему служит, о том, что он своему хорошему человеку больно сделал, о том, что глупыми предрассудками своё счастье порушил. Хосок мазохист наверное – на Тэхёна смотрит до рези в глазах, до ноющего сердца, до крика сбитого, отчаянного в зале для практик, когда давно за полночь.       – Хосок-оппа, тебе нужно подобрать аксессуары, – чужие ладони к его рукам тянутся, освобождают от браслетов и колец. – Смотри, какие красивые, лимитированная коллекция, из Америки вчера прислали.       Но Хосок слушает вполуха, ему и не интересно вовсе, своё кольцо, серебряное, тонкое, в горсти драгоценных украшений разглядеть пытаясь. Выдыхает, находит. На цепочку вешает и на шею. Так спокойней. А новые и правда красивые, переливаются в свете ламп, блестят, зазывают. Только холодные, царапаются. Он ловит взгляд Тэхёна в отражении зеркала, пока обматывает палец в пластырь с какими-то дурацкими зверушками, и в нём лишь тень беспокойства и нет ни капли осуждения.       – Хосок-оппа, к этому костюму идёт чокер, пожалуйста, сними цепочку, – он понимает, что просьба звучит уже не в первый раз, когда чужие руки настойчиво к шее тянутся, кожаный ремешок закрепляя. Он отстраняется, бормочет что-то, неуютно себя ощущая. – Надо, оппа, ты не можешь так на сцену выйти.       Точно ведь, сцена. Та, что создала и что всё порушила. Хосок на себя вновь злится, знает, что только в танце сможет эмоции выпустить, а потому снимает послушно и крепко в ладони сжимает, пока на нём микрофон крепят. И ему бы оставить это кольцо, бог ты мой, ничего с ним не случится, его никто не возьмёт, а только внутри так неприятно, будто он обещал и не держит слова. Не обещал.       Но у края кулис ему совсем дурно становится, его страх охватывает, горечь под языком проступает, в глазах рябит, и просто закричать хочется – он цепенеет и на сцену выйти боится, сердце будто заведённое в глотку колотится и ноги совсем не слушаются. Он дорогущий перстень с драгоценными камнями в руки вертящейся вокруг него нуне пихает, своё из кармана достаёт, на палец надевает, и закрывает глаза, делая вздох. Это поможет. Сердце вмиг успокаивается, дыхание выравнивается, а тело реагирует на музыку, словно на электрические импульсы. Он знает, что теперь он сможет выйти на сцену и выложиться на полную. Потому что сейчас в него верят – он чувствует, на левой руке кольцо, ближе к сердцу, а кажется, что Тэхён сплетает их ладони и уверяет, что всё будет хорошо.       И всё на самом деле хорошо, весь концерт на одном дыхании, агония от танца, эйфория от музыки и поддержки фанатов, отдача в тысячу раз сильнее, их погребает под волнами оваций и восторженных криков, погребает под энергетикой зала, такой сильной и захватывающей, что сердце удары пропускает. Хосок всего себя отдаёт, так, чтоб без остатка, до ломоты. Как Тэхён ему. Как и он Тэхёну. У Хосока кружится голова от внезапно врезающихся в сознание мыслей о младшем. Таких сладких и таких болезненных. Хоть бы не сбиться с ритма, хоть бы нечаянно не променять всё на один лишь взгляд на Кима. Он подносит ладонь к лицу, следуя хореографии, и замечает. Кольца на пальце нет.       На финальной песне Хосок максимально обходит сцену, дважды, но рассмотреть в мишуре под ногами хоть что-то практически нереально. Он присаживается на корточки, кланяется фанатам, падает на колени – и всё ради того, чтобы найти. Но тщетно. Чимин тащит его на основную сцену на поклоны с танцорами. Наверное Хосок выглядит ужасно расстроенным и растерянным, потому что Чимин и Джин приобнимают его с обеих сторон, похлопывая по спине, а после утягивают к платформе. Уже под сценой, когда ребята обнимаются, радостно ерошат волосы и расслабленно смеются, Хосок находит менеджера, объясняет, просит, если кто-то найдёт – обязательно ему, в руки, лично, это очень важно.       Они едут в общежитие под усталый, но весёлый смех Чонгука и Джина, которые дразнят почти уснувшего на плече лидера Чимина. Тэхён на самом дальнем сидении, вперился через окно в огни ночного города, и взгляда не сводит. Хосок чувствует себя немножко предателем.       – Хосок-а, ты отлично справился, не о чем переживать, – немного лениво, но участливо произносит Юнги-хён, похлопывая друга по плечу, и плетётся в комнату. – Всем хороших снов.       – И тебе тоже, – нестройным хором отзываются младшие, зависая у кухонного стола с какао и крекерами.       Хосок остаётся один в гостиной, ждёт звонка от менеджера, ждёт хоть пару обнадёживающих слов, но, кроме «к сожалению, ничего не нашли, уборку сцены закончили» в окошке чата, ничего не получает.       – Хён, – негромко шепчет Тэхён, присаживаясь на журнальный столик напротив, – ты чего спать не идёшь?       В его руках чашка с ещё не остывшим какао для Хосока, а в глазах беспокойство и смирение.       – Ничего, – бормочет Чон, убирая волосы с лица и одним движением стягивая их к затылку. – Уже поздно, ложись, и я тоже пойду.       – Хорошо, – Тэхён кивает, отставляет чашку на край, колеблется несколько секунд, потом тянется нерешительно, мягко касаясь губами напряжённого лба своего хёна, и встаёт, чтобы уйти.       Хосок моргает, раз, другой, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы. Потому что Тэхён слишком хороший для него, слишком чистый и открытый, слишком доверчивый, и от этого в груди ещё больнее.       – Подожди, Тэхёни, – окликает, заламывая пальцы, прячет ладони между бёдер, опуская голову. Тэхён замирает у порога. – Я... сегодня я кольцо потерял, – признаётся едва слышно, до боли закусывая губу. – Я не специально, не знаю, как так вышло. В какой-то момент просто увидел, что его нет, и... – Хосок замолкает, понимая, что сейчас расплачется. Он знает, что для Тэхёна значит это колечко, знает, с какими чувствами тот отдавал его старшему, видел, как было больно, когда вынужденно произнёс «можешь его выкинуть» – и Хосок бы так никогда не сделал, не простил бы себе такого! Но сейчас он всё же просит прощения. – Мне очень жаль, что я не смог сберечь, – бубнит, вперившись взглядом в стоящую на столе чашку и до боли в пальцах сжимая край дивана. Он думал, что, если признается, станет легче, но чувство вины почему-то только сильнее сдавливает лёгкие.       Тэхён тихо выдыхает, возвращается к старшему, садится перед ним на колени, смотрит, как по щекам скатываются бриллианты слезинок, как тот старается спрятать лицо, роняя подбородок на грудь, и тянется, обнимает большими ладонями, притягивая за затылок к себе, утыкает носом в плечо, и молчит.       Хосок в его объятиях мягкий и такой родной, такой хрупкий и нереальный, пахнет уютом и теплом, дрожит от беззвучных слёз, и жмётся, права на это не имеет, но жмётся ближе.       – Я на сцену его надел, мне с ним спокойнее было, – всхлипывает тихо. – Прости, Тэхёни, – чуть-чуть отстраняется, шмыгает носом, утирает лицо рукавом толстовки, но глаза виноватые-виноватые не поднимает. – Я всё испортил.       – Хён, – кончики пальцев сжимают острый подбородок, – посмотри на меня.       У Хосока гулко в груди и звонко в мыслях, он в глазах Тэхёна утопает, в нежности непозволительно яркой и бьющей через край. В нежности, для него одного предназначенной.       – Хён, я думал, что безразличен тебе, когда ты хотел вернуть мне кольцо, – Тэхён говорит негромко, размеренно, наблюдая за тем, как Хосок взглядом его лицо ласкает, как реагирует на каждое слово. – И я смирился с мыслью, что отпустить тебя – это правильно. Что дать тебе возможность самому решать, как будет лучше для каждого из нас – правильно. Только... – останавливается, выдыхает, губы облизывает и мягко улыбается. – Только порознь мы не справляемся. В противном случае я не пытался бы поймать каждый твой взгляд, запомнить каждую улыбку, а ты не носил бы его, – он всё так же глаз не отводит, к карману тянется, колечко доставая.       Хосок несколько секунд пялится на кольцо, потом на Тэхёна, и снова на кольцо.       – Я нашёл его после Сайфера, – удерживает кончиками пальцев на уровне своих глаз. – Наверное слетело, когда ты воду брал, – едва заметно снисходительно растягивает уголки губ, подаваясь немного ближе. – Тогда я подумал, – тише, чем прежде, – что ты его выбросил, – скользит взглядом по тонким граням серебра. – Мне стало жаль его, хён, – говорит честно, – жаль того, что оно касалось тебя, что было символом моей любви и поддержки, хранило воспоминания о бабушке, а в тот момент оно одиноко лежало у края сцены и я подумал...       – Тэхёни, я бы никогда...       – Я знаю, хён, знаю, – парень смаргивает, кивает, словно самому себе, и смотрит хёну в глаза. Подвигается ближе, бережно берёт его ладонь в свою, подносит к губам, касается мягко и осторожно, и продолжает: – Поэтому хочу спросить: примешь ли ты его? Я не хочу снова обязывать тебя...       Хосок склоняет голову над их сплетёнными ладонями, вдыхает глубоко, трётся носом, сам тянется с объятиями. Хосоку больно от того, что его хороший человек сейчас в его руках разрывается от мыслей и неуверенности, но как же ему не хватало Тэхёна. Вот так, рядом, наедине, в тишине. Не хватало сбитого дыхания в шею, тёплых рук, сладкого «только мой хён» на ухо, и ощущения, что центр твоей вселенной распадается на атомы, оставаясь на кончиках пальцев лишь покалывающими импульсами.       – Ты уверен, – шепчет старший, – что хочешь этого? Что хочешь попробовать ещё раз?       – Только если ты этого хочешь, хён.       – Ты сможешь снова довериться мне? – Хосок не то спрашивает, не то просит.       Тэхён только счастливо улыбается, тонкую ладонь в свою берёт, кольцо возвращает на палец. Они оба смотрят на тонкую полоску серебра в переплетении рук, соприкасаясь лбами. И нет, им точно совершенно невозможно быть раздельно.