Fragile

      – Хён, – Чонгук улыбается, светится, лучится, маяча за спиной. – Мне предложили поучаствовать в экспедиции! Мне! Первокурснику! Аспирант нашей кафедры говорит, что такое впервые!       Чимин закусывает губы, чтобы не заплакать.       – Это... здорово, – еле выдавливает из себя Пак, но повернуться не решается, всё перекладывает какие-то учебники.       – Хён, это такая чудесная возможность! Я мир смогу увидеть и научиться тому, что в этих четырёх стенах нам только в теории подают! Ох, уже хочется поскорее запрыгнуть в автобус и отправиться на поиски приключений!       Чимин грустно усмехается:       – И ты совсем-совсем не будешь скучать за хёном? Даже немножко?       Чонгук замолкает, стирая с лица по-идиотски счастливую улыбку и, повернув Чимина к себе лицом, крепко обнимает его плечи.       – Хён, ты... что? Конечно, буду! Я знаю, что это долго, полгода или даже немного больше, но я ни на минуту не забуду о тебе, обещаю! Со всех городов я буду присылать тебе письма и открытки, рассказывать о достопримечательностях, а когда вернусь – отвезу в любое место, которое ты укажешь на глобусе. Хён, – ладони нерешительно обхватывают мягкие впалые щёчки. – Хён, я никогда о тебе не забуду, клянусь тебе. Клянусь нашей дружбой, клянусь своим здоровьем. Собой клянусь, – он склоняется, чтобы заглянуть в полные прозрачных слёз глаза. – Мне никто не заменит Чиминни-хёна, слышишь?       – А мне никто не заменит тебя, Гуки, – он обнимает младшего дрожащей рукой, и прижимается тесно, до боли.       – Он поверил?       – Да, – Чонгук кивает, его взгляд скользит по предметам в комнате, ни на чём не задерживаясь, и как-то на автомате запихивает в спортивную сумку несколько футболок.       – Так будет лучше, – вздыхает Хосок, бесконечное количество раз вновь перепроверяя документы в плотной папке.       – Я... знаю. Зн-знаю, – младший обессиленно опускает руки и плечи начинают дрожать, вещи падают на пол.       – Куки? – старший брат поднимает голову, откладывает документы, мгновенно подходит вплотную и обнимает парня, утыкая лицом в своё плечо. – Тише, малыш.       – Я... я ему соврал, понимаешь? – он шмыгает носом, кулачком растирая и без того красные глаза. – Я никогда не врал Чимини-хёну, даже в какой-то мелочи, а сейчас... С-сейчас...       Хосок вздыхает, сжимая тонсэна в объятиях крепко-крепко, гладит по непослушным волосам, коротко целует в висок, ушко, острое плечо. Он не понимает. Не понимает не потому, что не хочет понять, а потому, что перед ним никогда не стоял такой выбор.       – Ты у меня такой сильный, Куки... Если хочешь, я сам могу ему всё рассказать, объяснить, почему ты соврал... Сейчас или потом...       – Нет! – холодные пальцы мёртвой хваткой резко вцепляются в чужую спину. – Хён, не делай этого. Пожалуйста, ты должен мне пообещать, что он никогда не узнает. Никогда! Даже, когда я... – он обрывается, задыхаясь от слёз.       – Тише, не плачь, я обещаю, – Хосок не находит в себе сил выпустить Чонгука из объятий, поэтому только покачивает его несильно из стороны в сторону, успокаивая. В детстве это всегда помогало.       Когда они прощаются на пороге дома Чонов, Чонгука и Хосока ждёт такси, и им уже пора, они вот-вот опоздают, Чимин обнимает своего друга, и снова не выдерживает, плачет. Гук отстраняется медленно, пальцами подцепляет острый подбородок, и дразнится, улыбаясь ослепительно:       – Рюмса, мой хён рюмса, – кривляется, язык показывает, развеселить хочет, хотя у самого в душе просто чёрная дыра разверзается.       – Дурак, – Чимин ударяет его кулачком в грудь, совсем-совсем слабо.       – Хён, пожалуйста, улыбнись. Мне так сложно тебя оставить, ну, пожа-а-алуйста, – просит младший, бережно зачёсывая пышную шевелюру Чимина назад, пропуская шелковистые пряди через пальцы. – Это ведь недолго, полгода пролетит – ты и заметить не успеешь. Я тебе всё-всё буду в письмах рассказывать, обещаю, – Чонгук вытягивает вперёд мизинец, поддевает им пальчик хёна. – Я завтра же отправлю первое.       Чимин только кивает, кажется, что от пролитых слёз даже горло осипло, он так не хочет его отпускать, терять его среди чужих городов. Но кто он такой, чтобы держать Чонгука в Пусане?..       Уже когда Хосок прячет сумку и несколько пакетов в багажник и садится на заднее сидение, водитель сигналит. Им правда пора.       – Не плачь, хён, я так сильно люблю тебя, – щёки Чона розовеют и он спешит добавить: – Ты мой самый-самый лучший друг, – бегло целует в лоб, позволив себе задержаться лишь на секунду, чтобы вдохнуть сладкий запах светлых волос, а потом отпускает ладонь, что до этого всё время сжимал, и, разворачиваясь, быстро отдаляется. Настолько быстро, чтобы даже не успеть подумать остаться.       – Чонгука! – у Чимина всё болит, в груди щемит так сильно, что из-за этого хочется громко кричать.       Младший оборачивается у самой машины и дыхание задерживает. У Чимина руки зудят, ему вновь броситься в такие родные объятия хочется, сжать, просить, умолять остаться. Он не хочет один, ему так страшно! Но губы раскрываются только, чтобы почти прошептать:       – Я... я буду скучать, Гуки! Не забывай меня...       Чонгук мягкую улыбку давит, ещё раз мизинчик поднимает, и садится в машину. Он больше не может этого выдержать. Как только такси отъезжает от дома, Чонгук падает Хосоку на плечо, его руки дрожат и он, кажется, задыхается, заходясь в рыданиях.       – Не забывай меня, прошу тебя... Не забывай, – повторяет Чимин, ещё долго вглядываясь вслед отдаляющемуся автомобилю, и сердце его дрожит.       – Ты сказал ему? – негромко спрашивает Тэхён, после того, как Чимин появляется на пороге его квартиры совершенно разбитый.       Машет головой, взгляд не поднимает.       Тэхён вздыхает, обнимает крепко, проводит на кухню, где их ждёт горячее какао и вкуснейший пирог, что приготовила госпожа Ким.       Чимин такой маленький в его объятиях, думает Тэхён, овивая коалой и поглаживая друга по голове, а ведь хён.       – Я н-не смог, – тихо произносит он, спустя тягостные минуты молчания. – Он... он таким счастливым уезжал, так радовался возможности... и я просто не смог, не смог сказать, что не дождусь его. Что... чт-то больше никогда его не увижу вновь.       Тэхён понимает, обнимает ещё крепче, отдаёт ему всё своё тепло, просит:       – Не вини себя, ты не виноват. Ни в чём не виноват, Чимина...       – Моё глупое сердце виновато, – всхлипывает тихо и, не сдерживаясь, ударяет кулаком в грудь, с силой, так, чтобы ощущать эту боль ещё ярче. – Глупое, глупое, глупое сердце!       – Тише, – Тэхён за ладони хватает, к себе их прижимает, не позволяя больше ранить. – Я знаю, знаю...       У Тэхёна шея и весь воротник мокрый от чиминовых слёз, но он продолжает обнимать, слушает сбивчивый лепет, потому что знает, как это важно.       – ...мне так страшно умирать... без него, – выдыхает старший с последним жалким всхлипом, жмётся ближе. – Прости, прости, Тэхёна. Когда он вернётся, передай ему, скажи, что я о нём ни на мгновение не забывал.       – Я всё сделаю, – Тэхён уже не плачет, он выплакал всё в первые месяцы, как узнал о диагнозе, осознавая, насколько беспомощны они в этом жестоком мире. – И рядом с тобой буду. За руку буду держать, хочешь? Я не Чонгук, знаю, но...       – Спасибо, – едва слышно откликается Чимин, носом в тёплую шею утыкается и дышать пытается. У него не так много времени.

«Чимини-хён, здравствуй! Я добрался хорошо, не переживай! Дорога была лёгкой и весёлой. У нас группа из двенадцати человек: два экспедитора, профессор, я и ещё восемь старшекурсников. Они меня не обижают, называют меня "милым макнэ", но это так смущает!..»

«...Хён, ты не поверишь, но мы разбили лагерь у подножия горы, и это так волнительно! Я видел уже много маленьких животных, которые подходили близко к нашим палаткам, но больше всего мне нравятся бельчата – они так ловко перепрыгивают с ветки на ветку!..»

«...Не переживай, хён, я вкусно кушаю и много занимаюсь физическими упражнениями, поэтому чувствую себя хорошо. Сонбэ-ним научил нас разводить костёр и находить съедобные ягоды (на случай, если мы потеряемся). Но я уже умею пользоваться компасом, поэтому я точно не потеряюсь! Это так интересно, проводить исследования на свежем воздухе! Извини, что много об этом не рассказываю, не думаю, что тебе будет увлекательно читать про мигрирующие стаи енотов и редкие виды растений. Но обязательно покажу много фотографий, как вернусь! Не грусти, хён!»

«...Хён, здесь так здорово! Мы в Японии уже третью неделю, и каждые пару дней переезжаем на новое место! Тут такая красивая природа, хён! Я обязательно привезу тебя на цветение сакуры, чтобы ты своими глазами увидел, насколько это невероятное зрелище!...»

«...Хённи, прости, я только сейчас подумал об этом! К сожалению, мы не задерживаемся надолго у одного города, поэтому не отправляй мне письма в никуда, лучше, если хочешь, конечно, передай их Хосок-хёну, через полтора месяца он поедет на танцевальные соревнования в Китай, и мы тоже как раз туда переберёмся, и тогда я смогу всё-всё прочесть. Скучаю по тебе, хён. Очень. Надеюсь, ты не плачешь... Я крепко-крепко тебя обниму, когда вернусь»

«...Хён, здесь прошёл фестиваль красок! Мы в небольшом селении у моря, и это было нечто! Я краску три дня пытался вымыть, но ничего не получилось, так что теперь у меня синий цвет волос! Все говорят, что мне очень идёт... а я думаю, что было бы круто поэкспериментировать, и с прической, и с цветом. Что скажешь? Поддержи меня, хён, давай вместе попробуем?..»

«...Хён, мы летим на Тайвань! Это так волнительно... Ты мне пишешь письма, хён? В Китай мы отправимся через три недели где-то. Я буду очень ждать, мне нужна весточка от тебя, потому что... потому что я так соскучился. Мне так грустно, что мы не можем сейчас поговорить, обняться или хотя бы взяться за руки. Прости, что я так скомкано попрощался в день отъезда... мне было так трудно оставлять тебя и... и... я не плачу, хён, ч-честно. Но твоему Гуки очень не хватает его маленького Чимини-хёна. Подумай обо мне, прошу. Я обещаю, что почувствую это»

      Через два месяца, у двери реанимации, Тэхён узнаёт, что Чимина не стало. Его сердце остановилось, обрекая на тот конец, которого он так страшился: в полном одиночестве, без тёплой ладони на своей холодеющей руке; последним, что он увидел, была не широкая, но чудовищно грустная улыбка Тэхёна, не наполненные горькими слезами родные глаза, а белый потолок, с призрачно ползущими лучами восходящего солнца. Тэхёну не хватило всего лишь часа, чтобы выполнить своё обещание.       У Тэхёна уходит неделя, чтобы решиться. Он берёт письмо, последнее, оставленное Чимином, берёт листочек с любовно выведенным на нём адресом, и едет.       Около полудня он негромко стучит в дверь незнакомой квартиры. Ему открывают неохотно и долго, но он ждёт, ему больше не к кому торопиться. Парень на пороге выглядит очень потрёпанным и уставшим, тёмные тени, что залегли под его безразлично смотрящими куда-то сквозь глазами, и всклоченные каштановые волосы почему-то вызывают в Тэхёне желание позаботиться: обнять и выслушать. Он буквально чувствует, что парню это нужно. Но он только кланяется в пояс, держа концерт обеими руками перед собой.       – Ты кто? – непонимающе произносит хозяин дома, одной рукой потирая виски, другой опираясь на дверь.       – Здравствуйте, Хосок-сонбэним. Меня зовут Ким Тэхён, я друг Чимина, Пак Чимина, – имя его маленького славного хёна прокатывается по горлу словно ножом. – Он просил отдать вам это письмо, чтобы вы передали его Чонгуку, когда отправитесь в Китай.       У Чона глаза, кажется, стекленеют, но Тэхён замечает в них блики какой-то искорки. Откуда же ему знать, что это отчаяние, что ни на миг не успокаивается и всё плещется и плещется внутри?       – Как тебя зовут, говоришь? – совсем тихо и надломлено произносит Хосок, отступая вглубь квартиры.       – Ким Тэхён, – он снова кланяется, не двигаясь с места.       – Тэхён-ши, выпьешь со мной?       На столе на кухне, куда они проходят в полном молчании, стоят несколько пустых бутылок из-под соджу, валяется пара фотографий и листков разной степени скомканности; тут же лежит чёрная толстовка. Пока Хосок наполняет стаканы, взгляд Тэхёна выхватывает «саркома костных тканей» и «дата и время смерти: 29.06.2016 02:43», и он совершенно точно ничего не понимает.       – Присаживайся, – говорит хозяин дома и, рукой сдвигая весь ворох бумаг на свою сторону, ставит на стол стаканы.       Они пьют в тишине, Хосок опрокидывает в себя одну порцию за другой, кажется, даже не замечая этого, Тэхён хмурится и морщится от запаха и ярко выраженного алкогольного послевкусия. Когда пустеет наконец и эта бутылка, Чон сокрушённо падает лицом в мягкую ткань толстовки, обнимая её, вдыхая запах громко, натужно, будто это важнее кислорода, а потом, всё так же не поднимая лица, протягивает ладонь.       – Я могу прочесть письмо?       Тэхён даже вздрагивает от его охрипшего голоса и конверт на своих коленях сильнее сжимает.       – Хосок-сонбэним, простите, но это слишком личное. Мой друг... Он... Он... – на Тэхёна внезапно валится всё: осознание, что всё теперь в прошлом, что больше нет у него друга, что теперь ему не о ком заботиться – а он так любил заботиться о Чимине! – что теперь без Пака, вечно ноющего про безответную любовь к какому-то незнакомому пареньку и оставляющего после себя гору крошек от печенья в кровати, всё изменится. Тэхён так боится этих перемен. Голос дрожит, и он быстро растирает глаза, смахивая непрошенные слёзы.       Но Хосок замечает.       – Чонгук не сможет его прочесть, – совсем тихо произносит он. – Это письмо никогда не найдёт своего адресата, – Хосок дёргано разглаживает несколько мятых листов, протягивая их гостю.       На них имя.       Диагноз.       И дата смерти.       Они сидят на полу у окна, оперевшись спинами на холодную стену. Хосок читает признания Чимина, про его любовь в Чонгуку и болезнь, которая прогрессирует, про его чувства и невыносимую боль, что преследовала его до последнего вздоха. Про то, что он боялся остаться сам, боялся не получить больше шанса вновь встретиться, боялся, что Чонгук его возненавидит. И просит не забывать. Не забывать, как они весело проводили время, как гуляли после уроков по набережной, как бродили уютными улочками, уминая токпокки. Не забывать, как хотелось улыбаться и прижиматься ближе друг к другу, грея чужие ладони в своём кармане. Не забывать, что был такой Чимини-хён, рюмса и плакса, который отпустил, потому что не имел права держать. И который любил своего Гуки больше всего на свете.       У Тэхёна в руках несколько цветных конвертов, Хосок отдаёт их со словами «он писал их из больничной палаты... не из Японии, не из Тайвани, даже не из Китая... из больничной палаты, на окнах которой были решётки, чтобы отчаявшиеся пациенты не могли покончить с собой», из которых он узнаёт, что Чон Чонгук мастерски лгал Чимину, не сказав ни слова правды... Он узнаёт, что Гуки настолько любил своего хёна, что не мог позволить себе причинить ему столько боли, раскрыв правду.       Когда за окном темнеет, Хосок роняет голову на плечо Тэхёна и, кажется, засыпает, успокаиваясь. Боясь потревожить старшего, Ким вытягивает телефон из кармана, предупреждает маму, что останется на ночь у друга, чтобы она не беспокоилась, а потом, откладывая мобильный, едва ощутимо гладит Хосока по волосам. Он понимает его горе, и разделяет эту боль и неуверенность с ним.       Старший тихо всхлипывает, поднимая полный слёз взгляд на Тэхёна, ещё днём такого незнакомого, а сейчас прижимающегося так близко, дарящего всё своё тепло сейчас ему, Хосоку, который так нуждается в этом.       – По крайней мере, теперь им не больно. Ведь... так?