Fragile

      – Юнги, послушай меня...       – Нет. Нет и ещё раз нет! Ты больше не будешь видеться с этим своим Чиминни, – голос Юнги искажается, подражая голосу своего парня. – С меня достаточно.       – Да почему? – у Хосока пальцы дрожат и, кажется, ресницы.       – Потому что, – Мин зло сжимает руль, не отрывая взгляда от дороги. – Потому что после каждой вашей встречи мне приходится выбивать из твоей головы ту дурь, что он туда так усердно и, к моему сожалению, не безуспешно пихает!       – Что ты несёшь? – с отвращением мямлит Хосок, чувствуя, что ещё чуть–чуть и не сдержится.       – Да? И правда, что это я несу? Это ведь я пропагандирую секс без обязательств, а не твой Чиминни, верно? Это ведь я живу с двумя парнями, и трахаюсь с ними же, а не он, так? – громче, чем хотелось бы. – Это ведь не я, после каждой вашей грёбаной встречи должен доказывать тебе, что ты мне нужен и я тебя люблю! – Юнги срывается на крик, но даже не оборачивается в сторону парня. Громко выдыхает, скрипя зубами.       – А ты меня любишь, да? – с горечью в голосе шепчет Хосок и, не дожидаясь ответа, бросает резкое: – Останови машину. – Ноль реакции. – Останови, меня сейчас стошнит!       Автомобиль паркуется у обочины за считанные мгновения, и Юнги участливо заглядывает Хосоку в лицо, протягивая бутылку с водой, будто и не они только что ссорились.       – Держи, выпей немного. Я окно открою.       – Не надо, – Хосок мотает головой. – Меня от тебя тошнит!       Юнги и опомниться не успевает, как Чон выпрыгивает из машины, он слегка раздражённо и сконфуженно наблюдает в зеркало заднего вида, как парень голосует, вытянув вперёд руку, отдаляясь всё дальше. Юнги чертыхается и идёт за ним.       – Перестань паясничать, поехали домой, – Мин злой и уставший, ему вот только после совещания в банке не хватало этих почти семейных мелодрам. – Хосок! – хватает за предплечье, разворачивая к себе лицом.       – Мой дом там, где моя сестра, где мне разрешено общаться с моими близкими и друзьями! – выпаливает Чон, пытаясь вырвать руку из захвата. – Там, где хоть немного считаются с моим мнением, а не запирают в четырёх стенах, как какое–то животное в зоопарке!       – Знаешь, как для животного, – Юнги снова кривляется, – ты очень неплохо живёшь: особняк, прислуга...       – Ты всё всегда меряешь деньгами, а не...       – То есть, – перебивает Мин, одёргивая его, – ты считаешь, что деньги – это ничто? Тогда может ты скажешь, что я зря пять лет назад вытянул тебя и твою сестру из нищеты? Что может я зря помог ей и её еще совсем зелёному муженьку выплатить кредит на квартиру? Или может я зря, не ожидая даже мизерной благодарности, оплачивал твоё образование и твои хобби? Может стоило оставить вас вдвоём в тех трущобах, где вас бросили родители?       – Н-не... -не см-смей, – губы Хосока дрожат и становятся солёными от слёз. Не сдержался.       – Сок-а, – Юнги вздыхает тяжело, и обхватывает лицо парня ладонями, – я забочусь о тебе. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо, чтобы ты радовался, чтобы ни в чём не нуждался. И всё, что мне нужно взамен – просто слышать то, о чём я тебя прошу. Я не хочу, чтобы ты связывался с плохой компанией, не хочу, чтобы ты проводил время неизвестно где и с кем. И я пытаюсь тебя не контролировать, но каждый раз ты вынуждаешь меня всё больше и больше. Ты понимаешь? – Мин произносит на одном дыхании, не позволяя Хосоку опустить голову или отвести взгляд. – Каждый раз ты щетинишься и отдаляешься от меня всё дальше, каждый раз в твоей голове не твои мысли, а твоего Чиминни, – у Юнги уже рефлекс, кривиться при звуках этого имени. – Я хочу жить долго и счастливо с тобой, а не с Чимином из твоей головы. Не заставляй меня сомневаться в моих чувствах к тебе, – он убирает руки от лица, мягко поглаживая подрагивающие плечи.       И Хосок совершенно сдаётся. Опускает голову, закрывая лицо ладонями, всхлипывает громко, опустошённо, непроизвольно вперёд подаётся, утыкается в крепкое плечо, и просто плачет. На него редко находит, он жизнерадостный человек, пытается найти что–то позитивное даже в совсем безнадёжном, но сейчас почему–то не может.       Юнги во всём прав. Если бы не он, Хосок, возможно, в лучшем случае был бы неприметным чернорабочим, без образования, жилья, денег. А Давон... Хосок очень любит свою сестру, она единственная, кто всегда была на его стороне – с ним и за него. Потому что в семнадцать он признался родителям, что гей, и с тех пор в его жизни была только Давон, которая ушла из родительского дома вслед за братом. Прошло уже семь лет, а на сердце больно всё так же, время не лечит. И поначалу им было не просто сложно – им было чудовищно сложно: денег не было, работы не было, смысла существовать тоже. Но у Хосока была Давон, которая не могла позволить им сдаться, которая каждый из пасмурных дней освещала своей улыбкой и энтузиазмом, которая убеждала, что они смогут, всё обязательно смогут, нужно просто немножко перетерпеть. А потом появился Юнги, словно джин из лампы, готовый исполнить любое желание. Хосок до сих пор не понимает, как такой человек, как Мин, оказался в их неблагополучном районе, как он вообще заговорил с кем-то, похожим на Хосока, ведь это явно было не по статусу для сына крупного акционера... Но сейчас именно они здесь, на обочине, в объятиях друг друга, пока мимо проносятся сотни автомобилей.       – Сок-а, – тянет Юнги, прижимая хрупкого парня ближе, – поехали домой.       Уже сидя в машине, когда Юнги помогает Хосоку сесть на переднее сидение, закрывая за ним дверь, они дают друг другу маленькие обещания: не ссориться и не давать повода.       И оба их не сдерживают. Потому что через месяц у Хосока оскома от похабно косящихся в его сторону бизнес-партнёров Юнги; а у Юнги новый триггер из-за в очередной раз сбежавшего к раздражающе-лебезящему Чимину Хосока. Только Чон на этот раз не плачет. Чимин говорит что-то о свободе и любви к себе, что-то о сладком и неизведанном, что-то о выборе и возможностях. И Хосок это даже понимает, немного по-своему, но он вдруг чётко осознаёт, что его жизнь ему не принадлежит, и он всё так же заперт в клетке. А ещё понимает, что сил бороться или хотя бы барахтаться против течения у него нет. Потому что Юнги в этот раз не успокаивает, он бьёт по лицу и поддых, и, процедив сухое "ты вынудил меня", безразлично уходит. Хосока трясёт, он должен избавиться от всего, что приносит ему боль.       Потому что это повторяется снова, когда банк теряет несколько миллиардов вон из-за чьей-то глупой ошибки. Он говорит, что поедет к Давон. Он просит разрешения поехать к Давон. Он умоляет его отпустить, потому что перед глазами сплошь серая вязь, а чужие узловатые пальцы, сжимающиеся на шее, кажется, с лёгкостью сломают его. Он хотел переждать бурю, но она настигла его у самого края пропасти.       Мин извиняется. Не сразу, через несколько дней, когда решением совета директоров его всё-таки оставляют на должности, и всё обходится лучше, чем он мог думать. Юнги заказывает столик в ресторане, предлагает слетать в отпуск на Мальту, а потом любит Хосока всю ночь, страстно, яростно, до синяков на карамельно-сладких бёдрах. Чона разрывает от того, что он ненавидит Юнги за то, как старший с ним поступает, что не считается с ним, не слушает; но в груди теплится ещё что-то благодарное, что-то благородное, вертится, задевая сердце, напоминая каждым ударом, что без Юнги в его жизни было мало хорошего.       Много ли сейчас?       Последней каплей для Хосока становится вечер, когда его сажают на поводок – настоящий поводок: кожаный ремень, обхватывающий горло, с металлической цепью! – привязывая к изножью кровати в неудобной позе, и трахают жёстко и демонстративно безэмоционально. Юнги наказывает его за новую встречу с Чимином, за то, что они выпили и танцевали вместе в клубе, где Юнги их и застал. Случайно. Хосок не верит в случайности.       Поэтому, когда Юнги, бросив очередное "я не хотел так, это всё ты" и пьяное "посиди на привязи до утра, подумай о своих поступках" и закрывает дверь его комнаты на ключ, Хосок ни минуты не сомневается.       Он звонит Чонгуку из таксофона, просит забрать, называет адрес магазина, у которого топчется, не плачет. Его немного трясёт. Шпилька для волос из набора, купленного на днях в подарок сестре, двадцать минут и расцарапанная шея – вот цена его побега. Не жалко ни горло, ни инкрустированную стразами заколку. Он переминается с ноги на ногу, прячась под капюшоном толстовки, джинсы порваны на коленях и немного ниже – лезть через окно не лучший вариант, но выбирать не приходится.       Чонгук приезжает довольно быстро, открывает дверцу, машет рукой.       – Хосок-хён, ты чего так поздно? Давон испугалась, когда ты позвонил, решила, что что–то случилось, – Чонгук улыбается, похлопывая старшего по плечу, и выруливает с тротуара. – Тебя домой подбросить? Юнги-хён, наверное, переживает, что ты так поздно гуляешь.       – Нет! – восклицает, мгновенно замолкая. – Н-не нужно д-домой... к Давон, – совсем тихо, не поднимая взгляда, бормочет Хосок, обхватывая себя руками. – Пожалуйста, отвези меня к Давон.       Чонгук замечает босые ступни и включает обогрев посильнее, ни о чём не спрашивая.       Чонгук стоит под дверью гостиной, он не собирался подслушивать, но не решился войти, когда услышал тихие всхлипывания, а потом... просто уйти не смог. Хосок говорит тихо, ему стыдно и обидно, что это с ним, в его жизни произошло, рассказывает всё, как есть, ничего не скрывая от сестры. У них всегда была особенная связь, может потому, что они двойняшки, а может потому, что они всегда держались друг за друга, понимая с полуслова и никогда не отказывая в поддержке. И Давон слушает, сочувствует, гладит по волосам, заставляет выпить немного бренди, и укладывает спать.       Чонгук ждёт её на кухне, заваривает чай на травах, зная, что она тоже распереживалась.       – С ним всё будет в порядке? – спрашивает, едва она появляется на пороге.       Девушка вытирает собравшиеся в уголках глаз слёзы, присаживаясь за стол, вздыхает.       – Хоби сейчас очень эмоциональный, но... – задумчиво помешивает ложкой сахар. – Думаю, он преувеличивает.       Глаза Чонгука округляются.       – Ты уверена?       – Гуки, я его всю жизнь знаю. Он плакал и чуть не довёл себя до нервного истощения, когда наш щенок пропал. Мы тогда были детьми, но, поверь, с тех пор мало что изменилось.       – Когда он сел в машину, то был в таком ужасном состоянии, – поморщившись, вспоминает Чонгук. Ему очень не хочется, чтобы в этот раз между братом и сестрой проскользнуло недопонимание.       – Знаю, милый, – она тянется через стол, касается пальчиками его лица. Парень прижимает ладонь своей жены к щеке, вздыхая. – Я и не говорю, что не верю ему. Просто Хосок склонен драматизировать, преувеличивать... Юнги–хён ведь хороший человек, он нам помог, а сейчас все эти ужасные вещи... У меня в голове не укладывается, что он мог сделать что–то такое, понимаешь?       Чонгук кивает. С Юнги они лично не знакомы, но он наслышан о нём от Давон, да и от Хосока тоже. И, в принципе, впечатление о нём достаточно положительное. Если не учитывать того, что он услышал, стоя у двери в гостиную.       – Ты скажешь, чтобы хён шёл мириться с ним?       – Не знаю, Гуки, – она убирает руку, обнимая покатый бок чашки. – Я никогда не пойду против его желания, но... Все пары испытывают кризис, рано или поздно. Они ведь такие счастливые были, помнишь? Думаешь, не стоит им попробовать поговорить?       Чонгук молчит, не зная, что ответить. Он Хосока тоже давно знает, и знает, какой тот на самом деле чувствительный и ранимый, помнит, как, ещё будучи совсем нескладным подростком, утешал хёна: когда он признался родителям и отец выгнал его из дома, парень, вокруг которого крутился весь мир Хосока и ради которого он сделал это, бросил его, наговорив обидных слов на прощание; помнит, как сначала вышиб дверь в ванную, а затем выбил из дрожащих ладоней бритву. Чонгуку было четырнадцать и было не понять, как можно оставить такого человека? Он никогда не встречал никого такого же отзывчивого и доброго, бескорыстного. И сейчас, в свои двадцать один, искренне не понимает: как этот Юнги действительно мог ударить, приревновав на пустом месте? Так низко поступить? Хосок ведь искренне улыбаться начал, ожил только рядом с ним... Правда, синяк на лице вряд ли можно считать признаком счастья.       – Поговори с хёном, хорошо? Не решай без него. В конце концов, мы не знаем наверняка, что происходит за закрытой дверью.       – Так и сделаю, – кивает Давон, отпивая чай и мягко улыбаясь в ответ на серьёзный взгляд мужа. – Подбросишь нас, если что?       Хосок позволяет усадить себя на заднее сидение, безразлично кивает на слова Давон о том, что в этот раз она не позволит ему наделать глупостей, но когда они выруливают на дорогу, он словно приходит в себя.       – Куда мы едем?       – Хоба, ты ведь согласился. Утром, помнишь? – устало произносит Давон. Она всю ночь не спала, взвешивая своё решение. Она не стала звонить Юнги и просить его приехать, это было бы слишком подло с её стороны, но поехать с братом, чтобы во всём разобраться, просто её долг – она ему только счастья желает.       – Не помню, – честно отвечает Хосок, и трёт виски, морщась от боли.       – Хорошо, – Давон вздыхает и оборачивается к нему через спинку сидения. – Сейчас мы едем к Юнги–хёну, чтобы...       – Нет! – Хосок резко подаётся вперёд, хватаясь за обивку кресел. – Нет, Давон! Он меня убьёт, понимаешь, за то, что сбежал! – голос срывается на вскрик, и он тормошит Чогука за плечо. – Пожалуйста, Гуки, остановись! Ты не понимаешь, вы оба не понимаете! Вы его не знаете совсем!       – Хосок, перестань, Юнги–хён...       – Хёном он был до того, как посадил меня на цепь и изнасиловал! Ты думаешь, что он не способен на такое только потому, что он не делал этого с тобой! – зло выплёвывает Чон, начиная дёргать дверцу за ручку, но Чонгук вовремя успевает заблокировать её. – Я лучше под колёса автомобиля брошусь, чем вернусь в его дом!       – Хосок! – сестра не выдерживает и тоже прикрикивает. – Это ваш дом! Вы вместе там счастливы!       – Боже мой, боже, что же ты делаешь? – шепчет парень, мечась по сидению, ища варианты отступления, но в голове совершенно никаких мыслей на этот счёт, и он бросается к другу, сжимая его руку на руле. – Чонгуки, пожалуйста, останови, прошу тебя! Я не могу вернуться! Ты... ты ведь видел меня вчера, пожалуйста, не возвращай меня к нему! Я вылез через окно, потому что больше не мог оставаться с ним в одном доме, я его боюсь, пожалуйста, Куки!       И это детское прозвище, произнесённое в отчаянии, заставляет сердце младшего тревожно забиться в груди, и сбросить скорость.       – Осторожнее! – Давон отцепляет напряжённые ладони брата, удерживая их на весу, не давая помешать. – Хосок, послушай меня, пожалуйста! – смотрит в глаза с мольбой. – Мы просто с ним поговорим, хорошо? Если я пойму, что он к тебе действительно плохо относился, или что тебе будет что–то угрожать, мы заберём тебя, сразу, слышишь? Я не оставлю тебя с ним, если он захочет тебе навредить. Я тебя люблю, ты мой единственный брат, и я никому не позволю сделать тебе больно. Мы сможем тебя защитить, только, пожалуйста, давай во всём разберёмся...       Хосок и не дышит почти, чувствует только, как по щекам слёзы катятся, видит, как в глазах Давон они болью отдаются.       Чонгук притормаживает на перекрёстке, до дома Юнги ещё пара кварталов, но он совсем не чувствует облегчения: Хосок плачет, откидываясь на сидение, беззащитно сворачиваясь в клубочек, и сейчас то, что младший чувствует, худшее за всю его жизнь.       Давон закрывает руками лицо, дышит медленно, чтобы успокоиться, поворачивается к Чонгуку, ища поддержки, и он сжимает её маленькую ладошку в своей. Ничего, они и с этим справятся. Обязательно.       Чонгук слышит визг тормозов, но не успевает обернуться.