Fragile

      У Юнги овердохера стрёмный характер, порой он бывает невыносимой сукой, и Сокджин только скрипит зубами, когда очередная саркастическая нападка обрушивается на него. Тот же Хосок или Чимин никогда не позволяют себе перейти на личности даже в запале ярости, что у обоих случается с завидной регулярностью; но хотя бы и затухает так же быстро: Хосок делает глубокий вздох, задерживая дыхание в лёгких максимально надолго, а Чимин со всей дури влетает кулаком в стену – и всё, с ними снова можно общаться, их снова можно касаться, они снова Джей-Хоуп и Чим-Чим, готовые комфортить любого до розовых соплей. С Юнги так не прокатывает. Юнги плюётся ядом похлеще любой кобры, шипит рассерженно, глаза холодные с презрительным прищуром не отводит – смотрит, как жертва погибает под его словесными ударами, как в глазах напротив появляются слёзы, а потом всё так же презрительно, с ощущением собственного превосходства, проводит взглядом отдаляющийся силуэт со вздрагивающими плечами. И нет, ему не совестно.       Сокджин почти всегда терпит, понимает, что всем нужно выпускать пар: он сам расслабляется, оттачивая свои навыки в метании ножей (кухонных, конечно же; в ближайшие рядом лежащие овощи, конечно же). Иногда он просто игнорирует, потому что, ну, какого чёрта, он не записывался в няньки этого гения, взрослый мальчик, разберётся сам. Но когда его терпение лопается, как мыльные пузыри, что пускает Тэтэ из окна своей комнаты в морозный февральский воздух, Сокджин отбивает нападки, огрызаясь: «ты злишься, потому что ты такой маленький? ты потерял своё гномье счастье?», и Юнги не жалеет сил, чтобы врезать ему в ответ.       А потом Сокджин не жалеет Юнги, грубо вжимая его лицом в стол прямо на кухне, буквально срывая те дурацкие безразмерные спортивки, из которых Мин не вылезает вообще никогда, двадцать четыре на семь, блять, и посильнее тянет за волосы, заставляя выгнуться стрункой, другой рукой бьёт по ягодицам. Но Юнги не слабак какой-то, чтобы ныть от пары ударов, он продолжает материться на чём свет стоит, яростно вцепляясь пальцами в края стола. Потому что больно всё-таки, потому что ладони у Сокджина охватывают всю миновскую задницу; потому что Юнги знает, что его наказывают. А когда дыхание спирает окончательно и уже возбуждённый член упирается в жёсткое покрытие, Сокджин сплёвывает, мазнув пальцами по проходу, и трахает так же грубо и нещадно. У Юнги на губах его имя растворяется, созвучно с «Сокджин, сука, сволочь», а внутри всё от тупого мазохистского удовольствия взрывается, заставляя подаваться к чужим бёдрам ещё яростнее.       Сокджин притягивает его спину к своей груди, позволяя расслабленно откинуть голову назад.       – Ублюдок, – устало выдыхает Юнги, прикрыв глаза и чувствуя, как большие ладони, зачёрпывающие тёплую воду, омывают его плечи.       Сокджин усмехается, целует в висок. Юнги младший сын в своей семье, родители всегда были к нему снисходительны.       «Жаль, – думает Сокджин, – тебя в детстве не пороли. Но, по-моему, я и сам с этим неплохо справляюсь».