Dein Weg

«Кто начинает идти уверенно, закончит сомнениями, а тот, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности». Для меня пока работала только первая часть этого высказывания, поскольку на утро я не могла найти для себя никаких доводов в правильности своих решений. Все казалось неверным, глупым. Но из-за своего страха, который держал цепкими когтями и не желал отпускать, я топталась на одном месте, боясь что-то поменять. Поэтому поняв, что мне срочно нужна поддержка, я быстро собралась и покинула свою квартиру, не в силах сидеть в ней в полном одиночестве. Уже стоя у лифта, я поняла, что что-то оставила и спешно расстегнула сумку, начав рыться в ней и вычислять недостающие предметы. Телефон. Ключи от квартиры. Ключи от машины. Деньги. Карточки. Флакон духов. Блеск для губ. Еще какая-то мелочь. Кажется, все на месте. Но ощущение того, что все-таки чего-то не хватает, оставалось. Поэтому, когда двери лифта разъехались в сторону, я, продолжая рассматривать недра своей сумки, сделала шаг вперед, лишь в последнюю секунду заметив начищенные «армейские» ботинки. Мой взгляд тут же медленно поплыл вверх. Черные джинсы. Пальто, застегнутое на все пуговицы. Поднятый воротник. Двухдневная щетина. И эти глаза. Такие печальные, что хочется сквозь землю провалиться, потому что чувство вины готово было меня сожрать. Хотя, в чем моя вина? Здесь никто не виноват. Это случайность. Мимолетный порыв. Алкоголь, в конце концов. - Тилль… - это все, что я смогла произнести, поскольку слова просто застряли где-то в горле. - Привет, - отозвался он, продолжая стоять в кабине лифта. – Хотел поговорить с тобой. - Прости. У меня совсем нет времени, - опомнилась я и, заскочив в лифт, стараясь не смотреть на него, нажала кнопку «-1», чтобы спуститься в гараж. – Я уезжаю. - Куда? Кажется, он испугался, потому что резко развернулся и даже попытался схватить меня за руку, но вовремя остановился, понимая, что ни к чему хорошему такой жест не приведет, поскольку мы опять находились в лифте. Вдвоем. Это прямо наваждение какое-то. Не знаю как он, но в моей голове живо нарисовалась картина той ночи. Во всех красках, со всеми подробностями. В голове начали раздаваться какое-то фразы, его шепот. Перед глазами снова все поплыло, будто унося меня в какую-то другую реальность. И я, наплевав на свои принципы, схватилась за Линдеманна, пытаясь устоять на ногах. - Что с тобой? – забеспокоился Тилль, пытаясь заглянуть мне в лицо. – Ты неважно выглядишь. - Все хорошо, - я слегка улыбнулась и… Ну вот, опять. Эти фразы. Я уже где-то слышала их, произносила. Вот только не помню когда. А может я просто схожу с ума? Это единственное объяснение того, что со мной происходит в последнее время. Хорошо, что еще галлюцинации не начались. Но, думаю, скоро дойдет и до этого. - Я в порядке, - снова заверила я. – Просто устала очень за последнее время. - Так куда ты едешь? – переспросил Линдеманн, вместе со мной выходя на подземную парковку. - Домой, - ответила я, пытаясь найти в сумке ключи, но заметив нахмуренный взгляд вокалиста, пояснила: - Домой. К маме. Давно ее не навещала. Он только закивал и продолжил молча идти рядом, будто боясь заговорить, тем самым разрушая невидимую связь. На парковочном месте «17» (кстати говоря, это число давно не давало мне покоя. Каждый раз, когда я приходила сюда, в голове начинали крутиться мысли, но уловить их я не могла. Да, я точно сумасшедшая!) стоял уже не новый Фольксваген. Я вообще тяжело привыкаю к чему-то новому. Наверное, это одна из причин, по которой я до сих пор с Рихардом. Я не хочу ничего менять просто из-за того, что меня пугает дальнейшая неизвестность. Ты не уходишь от плохого мужчины, потому что боишься найти ещё хуже. Нет, Рихард, безусловно, хороший человек. Я просто боюсь того, что могу потом сильно пожалеть, разочаровавшись в новом человеке. Поэтому пусть лучше останется все как есть. И может даже не стоит рассказывать всего маме? Просто посидим, поговорим, как раньше. - Лиз? Лиз, ты меня слышишь? Я опять погрузилась в свои мысли и совершенно не обратила внимания, что Тилль что-то говорит мне. И, кажется, уже давно. - Прости, я задумалась, - призналась я и, все же, решилась посмотреть на него. – Что ты говорил? - Говорю, что сегодня тебе лучше не садиться за руль. Ты плохо выглядишь. Давай, я подвезу тебя... Куда скажешь. Он стоял напротив и не отрывал от меня своего взгляда. Словно заглядывал мне в душу, пытаясь что-то изменить там. Его глаза, взгляд, губы, морщины. Было такое ощущение, что я знала его уже давно. И не потому, что он – вокалист Rammstein. Что-то другое, что вертелось в голове и давно не давало мне покоя. Наверное, поэтому я согласилась. Половину пути мы проехали молча. Тилль просто смотрел вперед, а я… Я смотрела на него. Пытаясь понять, вспомнить то, что так упорно не хотело всплывать на поверхность. - Это после концерта в Лондоне? - вдруг ляпнула я, когда мой взгляд остановился на его руке, сжимающей руль, где на коже красовался едва заметный след от ожога. – Был сильный ветер, а ты не рассчитал угол наклона и подпалил руку… Что? Я даже сама себе удивилась, поэтому сморщила лоб. И откуда я это знаю? Это же было лет пять назад. Черт, и это я знаю тоже. Все, я точно сумасшедшая и мне пора не домой, а в клинику! Но Тилль, будто прочитав мои мысли, успокоил меня. - Ну да, - кивнул он. – Об этом тогда все газеты писали. «Ну, да», - словно передразнила я его про себя. Да нет! Не успокоил. Потому что ощущение того, что читала я это вовсе не в газетах, никуда не делось и я нахмурилась снова, уставившись куда-то вниз. На глаза неожиданно попались листы, сложенные в «кармане» под приборной панелью. И я потянулась к ним, вытаскивая и разворачивая их. - Что это? – с заинтересованностью взглянула я на Тилля, а затем снова уставилась в исписанные стихами листы. - Да так, - отмахнулся он. – Написал после… Не важно, - и он мотнул головой, продолжая смотреть на дорогу. А я продолжала пробегать по строчкам, пытаясь понять фразы, написанные на английском языке. Это был большой недочет в моей жизни, который я всегда признавала. Я не знала и никогда не пыталась выучить английский. Точнее, в школе я учила его, посещая факультатив вместе со Штефи. Так сказать за компанию, потому что основным я выбрала французский, казавшийся мне самым красивым языком. Поэтому мои знания английского ограничивались элементарными фразами, умением читать и совсем немного переводить… со словарем. - That’s my heart, - прочитала я название – единственное, что поняла без переводчика. – О чем она? - О любви, - просто ответил Тилль. - Это здорово, - зачем-то сказала я, чуть улыбнувшись. - Да? – с сомнением взглянул на меня Линдеманн. – Ты же не знаешь английского. В ответ я пожала плечами. - Мне просто кажется, что это должно быть гениально. В твоем стиле. Он снова нахмурился, словно я сказала что-то сверхъестественное, и перевел взгляд обратно на дорогу. «…Your heart is a diamond A bleeding treasure Crashed together by Grief and violence Tons of pain, big pressure…», - отвернувшись к окну, почему-то начала напевать я про себя так, словно текст отпечатался в моей голове. Словно я знала его уже давно. Каждую строчку. Каждое слово. А мой голос постепенно менялся на голос Тилля. Так маняще, нежно, лаская мой слух, мое тело. И я словно впала в какое-то забвение, потому что голос Линдеманна, остановившего машину у дома моей матери, выплывал будто из неоткуда. - Почему ты не хочешь выслушать меня? - Потому что мне не нужно этого знать. - Почему не хочешь признаться самой себе? - В чем признаться? - В том, что происходит между нами. - Но ведь ничего не происходит, - мотнула головой я, видя, как очертания Тилля расплываются перед глазами. - Ты так ничего и не поняла, Лизхен. - Что я должна понять? Зачем ты это делаешь? Что ты от меня хочешь? – мой голос перешел на крик, но звучал только в моей голове, будто эхом отражаясь в черепной коробке. – Чтобы я сказала правду? Призналась тебе? Я несла какую-то чушь, но на эти слова Тилль лишь молчал, иногда пожимал плечами и продолжал смотреть на меня. И вся эта ситуация напоминала психлечебницу, начавшую до такой степени напрягать, что я не выдержала и просто выскочила из машины, громко хлопнув дверью. Дорожка до дома моей матери казалась марафоной дистанцией. И когда я забежала в дом, снова громко хлопнув дверью, Тилль стоял снаружи, возле своей машины и смотрел на меня сквозь окно вопросительным, выжидающим взглядом, и я поспешила задернуть занавески, чувствуя, как защемило сердце. Он что, издевается надо мной? Или не он, а кто-то еще? Боже, когда все это закончится?! Я так устала, что хочется все бросить и забыть, скрыться ото всех и сидеть в своем темном углу тихо и спокойно. - Мам, это я, - сдержала я начинающуюся истерику, чуть подняв голову и крикнув в направление второго этажа. Слава Богу, у меня есть мама, которой можно рассказать все, что накипело. Но в этот день я так и не смогла ничего поведать ей. Разговор двинулся не по тому руслу, которое я планировала. Мы просто болтали о семье, о папе, о прошлом. И мои проблемы сами собой отошли на второй план. Я просто забыла о них. Но утро, которое я застала в родительском доме, вернуло все на круги своя, вместе с грозным голосом Хельнера, прооравшего в трубку: - Бергер, ты в конец обнаглела?! Если ты сейчас же не явишься в офис и не дашь мне внятные объяснения, то я не знаю, что с тобой сделаю! - Что случилось? – сонно протянула я, пытаясь перебить истерику продюсера. - Она еще и спрашивает! – снова проорал Хельнер. – Купи сегодняшнюю газету. Любую! Потому что они все пестрят самой главной сенсацией месяца! – и он повесил трубку. Хотя нет, наверно даже швырнул ее об стену. Сенсацией? Какой еще сенсацией? - Мир точно сошел с ума, - пробормотала я, и неохотно выбралась из постели, даже не представляя себе, что этой главное сенсацией месяца являюсь я.