Птаха

Темнота. Сырая, холодная, знакомая до малейшего отзвука. Я шел по тоннелю, привычно скользя рукой по каменной кладке. Десять шагов. Пропуск. Двадцать четыре. Пропуск. Восемнадцать… До стоянки осталось шестьдесят два поворота и тысяча пятьсот тридцать пять шагов. Совсем немного. К вечеру дойдем. Тоннель вывел на «звезду» – площадку, из которой под одинаковыми углами расходятся пять одинаковых коридоров, и там я остановился, думая, куда свернуть. Итак… я иду вдоль правой стены. То есть, огибаю площадку против часовой стрелки, и тоннели считаю, соответственно, тоже против часовой. Куда там дальше надо?.. – Эй, Кор! А дохлая крыса в Лабиринте – это хорошо? Я замер и медленно выдохнул, удерживая в уме десяток чисел. Покосился на Даню. Нет, ну что за человек? Идет, как турист, и думать не думает о возможных опасностях. Например, о том, что мы оба заблудимся. – Крысы – это всегда хорошо, – все-таки отозвался я. – Это значит, вода близко. – То есть, мы почти пришли? – Да. – А ты их ел когда-нибудь? Говорят, на вкус как курица… Я не ответил, только тихо выругался. Знал бы он, каковы они на вкус, точно не стал бы меня отвлекать, пока проходим «звезду». Это ж самое опасное место! Повернешь не туда – и обратно уже не выйдешь. А гадать по «звездам» последнее дело, так не один рейдер уже заплутал во тьме Лабиринта. – Не хочешь говорить, да? Я тяжело вздохнул. – Отстань. Сколько раз тебе объяснял: не надо болтать, пока идем! Он остановился и направил фонарик мне в лицо. Хоть я и шел с закрытыми глазами, но все равно зажмурился и недовольно зарычал на него: – И не надо так делать! Собьюсь. – Ты что, шаги считаешь? – Да. – А рукой зачем по стене ведешь? Я не ответил, только мотнул головой и повторил про себя числа. Да, нам в четвертый тоннель. И до следующего поворота – шестьдесят два шага. Но, если мы правильно повернули, то где-то на сороковом будет ловушка. Самая что ни на есть примитивная: колодец с левым боковым обходом. Если не знать о нем и держаться правой стены, той, где поворот, обязательно угодишь в бездонную пропасть. Хотя «пропасть» – это громко сказано. Всего-то вертикальная штольня, достаточно глубокая, чтобы свернуть себе шею. Много лет назад там добывали камень для постройки Лабиринта, а потом забросили, когда натолкнулись на слишком мягкую породу, известняк или песчаник, в общем, что-то непригодное к использованию. Но одно другому не мешает. Если уже есть дырка в земле, то почему бы не сделать из нее ловушку для тех, кто идет во мраке и слепо считает шаги? Теперь, конечно, все не так, и современные жители Лабиринта пользуются фонариками, а не факелами, которые гаснут от недостатка кислорода. Так что и колодцы могут увидеть издалека. Но все равно, вычислять их как-то надежнее. – Как у тебя голова до сих пор не лопнула? – тихо сказал Даня. – Цифры, цифры… Бесконечный ряд цифр. – Помолчи, – устало повторил я и остановился. Тридцать девять шагов. На сороковом – колодец. Не открывая глаз, я повернулся к Дане: – Видишь яму впереди? Он завозился где-то рядом, попробовал пройти вперед, но я удержал его за локоть. И почти сразу услышал его испуганный голос: – Ох ты! И правда – яма! Я кивнул. Провел рукой по левой стене, отыскал засечку на камне – условное обозначение обхода ловушки. Присел на корточки и нащупал впереди узкий, в ладонь шириной, пандус, по которому можно обойти злополучное место. Открыл глаза. Повернулся к Дане: – Посвети-ка сюда. Он послушно повел в мою сторону лучом фонарика. – Колодец восемь шагов, – сказал я. – Сумеешь пройти без света? – А чем тебе свет мешает? – не понял он. – Мне не мешает. А вот тебе… Сам посмотри – там внутри целый грот, наподобие пузыря. Он магнитные поля сбивает. Не перелетишь. Даню это озадачило и даже напугало. Он подошел к краю колодца, присел на корточки и долго смотрел вниз, пытаясь высветить фонариком хоть что-то, но внутри была лишь непроглядная темнота. В конце концов, он нервно сглотнул и поднялся на ноги: – Кор… я тут не пройду. – Пройдешь! – отмахнулся я. – Нет. Оттуда фонит, знаешь, таким… нестерпимым, острым… как расширение вовне. Я вздохнул и тронул его за локоть. Да, я понимал, о чем он. Колодцы строились так, чтобы ни одна Птица не смогла их перелететь. Магнитные завихрения в этом каменном мешке слишком отличались от завихрений Лабиринта, и Даню это выбивало из колеи. Это все равно, что лететь по воздуху, а потом внезапно угодить в вакуум. Вроде и не смертельно – но страшно, и непонятно, где верх, где низ, как ориентироваться, как не упасть, как вообще летать в таких условиях… – Ты сможешь, – уверенно сказал я. – Давай! – Серьезно, Кор, я не… – Чего ты боишься? Я много раз тут ходил! И тебя вытащу. – Как ты себе это представляешь? – скривился он. – Обвяжусь веревкой, перейду на другую сторону, закреплюсь на скобе – а потом ты перейдешь. Обычное дело! – Там есть скоба? – Есть, – кивнул я. И добавил, увидев недоверие в глазах Дани: – Я сам ее вбил в прошлый раз. Для тебя, между прочим. Так и думал, что сдрейфишь. – Я не… – Ты дрейфишь, – с ядовитой ухмылкой сказал я. – Боишься даже самой простой ловушки! Но если хочешь, давай повернем назад. Я ведь не настаиваю… Даня сжал кулаки: – Нет, я пройду! Только ты… Подстрахуй меня, ладно? – Само собой. Я обвязал веревку вокруг пояса, опять закрыл глаза и прижался к холодной каменной стене, ощутив каждый ее выступ. Теперь я – и есть стена. Я часть Лабиринта. Микрокосм этих подземных капилляров, пронизавших землю на много километров вокруг. Я дышу – и весь Лабиринт дышит со мной, едва ощутимой вибрацией камня, токами подземных рек. Стучит мое сердце – и весь Лабиринт вибрирует в такт… И этот выступ шириной в ладонь – продолжение меня. Я не сорвусь. Такого просто не может быть, чтобы я сорвался. Сейчас я Лабиринт, а он не способен уничтожить сам себя. Ведь змея, кусающая свой хвост, не исчезает, а лишь замыкается в кольцо, верно? Два вдоха, два выдоха, восемь шагов – и я уже на другой стороне колодца. – Кор? – испуганный шепот Дани разносится гулким эхом. – Ты там как, дошел? – Дошел, конечно! У тебя фонарик, разве не видишь? – Не вижу. Тут стена поворачивает… Я только рассмеялся в тишине и стал закреплять веревку на скобе. Вот ведь недоразумение! Стена у него поворачивает… Это так он называет изгиб тоннеля? – Чего ты ржешь? – спросил Даня. – Да ничего. Проверь узлы на карабине – а то сейчас к тебе пандус пойдет навстречу. – Заткнись, – проворчал он. Но все-таки брякнул карабином и подергал веревку. Скоба держала надежно. На всякий случай я закрепил на ней односторонний скользящий узел, чтобы можно было вытянуть Даню, если сорвется, а он бы меня за собой не опрокинул. – Кор, – послышался его голос в тишине. – А ты меня точно поймешь, если упаду? Я вздохнул: – Точно. Все, хватит, ползи уже сюда! Даня зашевелился, и я положил руки на стену тоннеля, чтобы чувствовать его перемещение. Вот он ступает на пандус – и камень отдается легкой настороженной вибрацией. Вот делает первый шаг. Потом второй – и замирает, вдруг осознав, что под ним черная яма, у которой даже дна не видно. Громко сопит, пытается ухватиться за стену… Только это бесполезно, стена хоть и шершавая, но без единого выступа. Упрямо стискивает зубы, делает еще шаг… и тут его, наконец, охватывает паника. Теперь, чтобы вернуться, ему надо шагнуть три раза. А чтобы дойти – целых пять… – Чего ты там застрял? – холодно поинтересовался я. Он не ответил, только прерывисто вздохнул. – Птаха! Ты там решил себе гнездо свить, что ли? – Какое гнездо?.. – хрипло прошептал он. – Обыкновенное, – хмыкнул я. – На краю скалистого обрыва, у бездонной пропасти, все как положено. В общем, постарайся там хотя бы яйца не откладывать! Трудно будет доставать… Мой шутливый тон подстегнул его, и он сделал еще три шага подряд. Сам испугался своей безотчетной смелости. Замер. Оглянулся… Я протянул ему руку: – Давай, всего два шага осталось, я поймаю! …И тут он сделал совершенно невероятную вещь: закрыл глаза и просто пошел ко мне. По узенькому карнизу, с таким выражением лица, как будто пройти или упасть – не важно, главное последовать моему зову. Я чуть не взвыл от такой глупости. Ну, кто так ходит?! В Лабиринте нельзя так ходить, если хочешь остаться в живых! Я ведь тридцать три раза объяснил этому идиоту, что страх надо пересиливать, а не отмахиваться от него, жмуря глаза! И что? Разве он меня услышал? Да как бы ни так! Я успел схватить Даню в последний момент. Вытянул, когда он уже начал заваливаться в яму, и крепко прижал к себе. Он дрожал всем телом, но почему-то улыбался. – Молодец, – похвалил я, хотя на самом деле с трудом подавил желание треснуть его по голове. Но Даня вцепился в меня двумя руками, отчаянно уткнулся в плечо – и злиться расхотелось. – Ну, чего ты? – вздохнул я. – Видишь – пол под ногами! Ты добрался. Все хорошо… Он не ответил и поднял на меня испуганные глаза. Освещение было плохое, только от фонарика, который он, боясь уронить, прицепил к поясу, но мне все равно удалось поймать его взгляд, в котором читалось столько всего… И страх, и облегчение, и гордость за себя, что дошел, и… не знаю даже, как это назвать. Тепло. Вот, наверно, единственное слово, которое приходит мне в голову. Именно тогда я впервые подумал, что знаю, как выглядит небо. Да, я романтик. Я такой романтик, что по всем законам жанра должен бы носить гвоздику в петлице и декларировать стихи, театрально взмахивая руками. Жаль у нас, в темноте Лабиринта, совсем не растет цветов. Да если бы и росли – грязная куртка эхолова ну никак не вяжется с образом поэта. – Идем? – я взял Даню за плечи и легонько отстранил. – Нам бы до Желтого сектора успеть, а то ночевать придется прямо в тоннеле. И без воды. Он кивнул и виновато улыбнулся исподлобья, будто стыдясь своей недавней паники. А потом вдруг спросил: – Кор, а ты что, совсем темноты не боишься? Я задумался. – Боюсь иногда. В Черном секторе. Но это все равно, что самого себя бояться, наверное. Он не понял, но переспрашивать не стал, и мы двинулись дальше. Я – с закрытыми глазами, Даня – как и прежде высвечивая себе путь фонарем. В тот момент я еще не понимал, зачем он спрашивает. Теперь понял. Но, честное слово, лучше бы это оставалось для меня загадкой. * * * В Точке Желтого сектора было окно. Точнее, не совсем окно, а вентиляционная шахта. Иногда этой шахтой пользовались охотники, если их настигала в пути ночь, поэтому решетку на ней никогда не запирали. Нечасто удается найти подходящее укрытие, а тут все удобства: и вода есть, и генераторы освещения, и лекарства, и даже запас пищи, который мы периодически пополняем. Порой кто-то может оставить и топливо для костра, но таких благодетелей крайне мало. Кому охота потом застрять в Лабиринте без огня, если вдруг что? Еда – это другое дело. Ее много на себе не утащишь. Ну правда, сколько банок тушенки и пакетов сухарей можно наложить в один походный рюкзак?.. Берем лишний паек, и все. А потом смотрим: если на Точке мало провизии – сгружаем здесь, если достаточно – думаем, оставить или нет. Если дорога дальняя, можно и потерпеть за спиной лишнюю ношу. Мало ли? Вдруг Лабиринт уведет тебя в такие дальние дали, что месяц не сумеешь выйти назад, к людям?.. Даня обрадовался вентиляционной шахте как ребенок. – О! Слушай, а можно я полетаю? Я отмахнулся, усердно делая вид, что мне все равно: – Как хочешь. Он хитро улыбнулся, скинул рюкзак у стены и повел плечами, разминая задубевшие мышцы. Я украдкой косился на него. Тонкий и легкий. Как и положено Птице. У него даже кости трубчатые, а весу в нем килограммов тридцать, не больше, даром, что почти с меня ростом. Я как-то поднимал его за руки на щелевой обход (это который под самым потолком) – даже не сразу поверил, что держу взрослого парня. Вслед за рюкзаком полетела куртка и страховочный моток веревки, который Даня цеплял к поясу. Он еще раз глянул на меня. Как-то странно глянул, в глазах его мне почудился задорный, почти хищный блеск, уголки губ тронула азартная улыбка… и вот он уже отрывается от пола. Сначала кажется, он просто встает на цыпочки. Но нет, носки его ботинок теряют опору, воздух вокруг него сухо потрескивает статикой, волосы топорщатся во все стороны. Внезапный, непонятно откуда взявшийся сквозняк обдает меня облачком пепла из старого кострища… – Тьфу ты… – ругаюсь я сквозь зубы, отфыркиваюсь и утираю лицо. А сам гляжу на Даню. Вот он улыбается шире, уходит вверх, к просвету в потолке, штопором вращается вдоль металлической лестницы, не касаясь ступеней… и тугой водоворот пыли и пепла устремляется за ним следом, будто надеясь догнать. Напрашиваясь с ним… Но Дане все равно. Он не смотрит вниз, он смотрит туда, где мерцает в круглом проеме зеленоватое ночное небо, холодное и огромное, с колючими иглами созвездий. Ядовитое небо Верхнего мира. Вот мелькнули его ноги в безразмерных военных ботинках, и я потерял его из виду. Вздохнул. Как-то это неправильно, что он улетает… А с другой стороны – он ведь терпит меня, подземную крысу, так почему я должен быть против? Каждому свое. Ему, наверное, тоже не радостно ползать со мной в темноте замкнутого пространства, где любой шаг отдается эхом, напоминая, что тут есть стены, пол и потолок, а выхода – нет. Я вытащил из рюкзака походный котел и таблетку сухого топлива. Разжег огонь, набрал воды, которая по капле нагнеталась в каменную чашу древним полудохлым насосом. Сколько же этот насос тут качает? Наверно, не одно поколение. Вот и грунтовые воды, некогда бившие струей из широкой никелированной трубы, теперь обеднели, ушли вглубь. Должно быть, насос цепляет лишь верхушку напитанного влагой пласта. А то и вовсе засорился. Я повесил котел над огнем, посидел немного, грея ладони у скудного пламени, и вновь поднялся. Задрал голову вверх, к вертикальному колодцу шахты. Небо. Я редко вижу небо. Оно пугает меня, слишком много воздуха и простора. Чувствуешь себя так, будто тебя вышелушили из панциря и бросили на стол под ярким светом галагеновых ламп, у всех на виду. А ты, беззащитный и голый, только и можешь, что отползать подальше. В темноту, знакомую до последнего шороха. В бесконечные ходы Лабиринта… Я нахмурился и вновь вернулся к огню. Нашел в рюкзаке банку консервов, мешочек с крупой и луковицу. Консервы принято съедать первыми. Оно и правильно, не таскать же их с собой! А там, глядишь, Лабиринт на другую Точку выведет… Пока варево неторопливо закипало, я осмотрел запасы, оставленные другими посетители Желтого сектора. Там был специальный ящик, окованный железом по углам, чтобы крысы не добрались. В ящике было почти пусто. Видимо, здесь недавно побывал охотник или эхолов, идущий назад, в родной сектор, на одних только сухарях. В углу ящика сиротливо ютилась банка тушенки. Еще был пакетик риса и полотняной мешочек с травами для чая. Лекарства тоже почти отсутствовали. Анальгетики в ампулах, нераспечатанный сверток бинтов и коричневый антисептик, похожий на йод, в бутылке на пол-литра. Вот и все богатство. Я выложил в ящик заранее припасенный «паек для Точки», подумал и добавил еще потрепанный томик Шекспира, «Сон в летнюю ночь». Все равно я его знаю наизусть. А так, может, кто почитает перед сном, порадуется… Или на растопку пойдет, если будет нужда. Без нужды книги теперь никто не палит, слишком редкая это вещь. Но в жизни бывает всякое. Порой кипяченая вода делается важней любых самых редких сокровищ. Сняв кашу с огня, я заботливо потушил таблетку сухого топлива – наверняка ведь еще послужит – закрыл котел крышкой и укутал его своей и Даниной куртками, чтобы не остыл. Сел, закрыл глаза. Темнота. Я слушал ее и мог с уверенностью сказать, что на много километров вокруг нет ни одного живого существа, только крысы жмутся в давно заброшенных воздуховодах, ожидая, пока мы уйдем. Тогда они смогут вылезти. Проверить, не осталось ли после нас крошек и всяких там ниток-тряпок, что сгодятся на постройку гнезда… Я никогда не испытывал брезгливости к этим крысам. Действительно, даже приходилось питаться ими одно время… когда заблудился в Черном секторе и полгода ходил по бесконечным коридорам. Черный сектор для эхолова – сущее проклятье. Все коридоры там звучат одинаково, а камень такой пористый, что почти не порождает эха. И ловушки не угадать – кода сектора никто не знает. Потому приходится идти наугад, вдвое медленней обычного и с фонарем. А я жутко не люблю ходить с фонарем, это как пытаться увидеть звук или объяснить словами интуитивное чутье. Улегшись поверх спального мешка, я заложил руки за голову и усмехнулся. Даня уж точно не будет питаться крысами. Скорее подохнет от голода! Ему бы только зернышки клевать… И зачем я стал таскать его за собой, поддавшись уговорам, что он, типа, «хочет стать эхоловом»? Идиотизм. Этот парень может быть кем угодно – охотником, разведчиком, рейдером, на худой конец… Но только не эхоловом! Трудно представить себе человека, более далекого от этой профессии. Такие, как он, совсем не умеют чувствовать камень. Я, правда, все равно пытался что-то ему объяснять, хотя, по-моему, затея была абсолютно бесперспективная. Во-первых, у него плохая память. А мне иногда приходится запоминать сотни чисел, а потом еще и повторять их в обратном порядке. Обычные охотники или рейдеры этим вообще не занимаются, тупо ходит по картам. А кто составляет им карты? Вот именно. Такие, как я. Во-вторых, Лабиринта нельзя бояться. Иногда подсознание, сбитое с толку многократным эхом, начинает обманывать само себя, принимать близкие шаги за далекие, звук тупика – за ловушку и наоборот… И тогда накатывает паника. Особенно, если идешь без фонаря. Хотя этот фонарь не помогает совершенно, только сбивает восприятие, отвлекает на мелочи вроде созерцания каменных стен, одинаковых по всем направлениям. Казалось бы – ну зачем на них смотреть-то? Правильный поворот глазами не увидеть, его можно только почувствовать, услышать, вычислить, на худой конец… Но мозг – упрямая штука, он воспринимает темноту как информационный вакуум и пытается заполнить его каким-то бредом. В такие моменты нужно успокоиться, выдохнуть, отбросить все лишнее – и только тогда продолжать идти. Даня на такие подвиги не способен. Он вообще темноты боится. Ну, и какой из него эхолов после этого? Я уже успел задремать, когда люк, из которого сочился серый предутренний свет, закрыла тень знакомых очертаний, и Даня опустился на пол. Он тяжело дышал, растрепанные волосы были откинуты назад – то ли сам зачесал пятерней, то ли ветер так подправил его прическу. – Привет! – он улыбнулся, едва заметив, что я открыл глаза. – Я сейчас такое видел, не представляешь! – Что опять? – хмуро откликнулся я, не вставая с места. – Химеру! – заявил он. – Нет, ты представь! Настоящую! Она в Черный сектор полезла, через запасной выход! Там двери толком не закрываются, заржавели видно… короче, осталась щель в полметра – и она туда! Я все-таки поднялся на локте. Недоверчиво глянул на Даню: – Может, у нее там гнездо? – Может и гнездо, – охотно согласился он. – Но с высоты было похоже, будто она ни разу там не была. Принюхивалась, подкрадывалась… А потом решила войти. И вошла! Прикинь, это значит, где-то в Лабиринте есть настоящая химера! – А ты-то чего так радуешься? – я сдвинул брови. – Химера в Лабиринте – это плохо. А если она в город забредет? Или кто-нибудь на нее наткнется случайно? Или она сдохнет и привлечет своим запахом еще кого-нибудь, не лучше? – Да ладно тебе! – отмахнулся Даня. – Зато она красивая. Похожа на большую двухголовую крысу, только без шерсти, и размером с лошадь! – Так может, это крыса и была? Я слышал, они на поверхности большими вырастают. – Ну почему ты такой зануда? – насупился Даня. – Я тебе говорю, что видел химеру, а ты – «крыса»… Не крыса это! Где ты двухголовых крыс видел вообще? – Давай ужинать, – сказал я. – Пока ты летал, уже все остыло. Даня разочарованно вздохнул, но все-таки подошел и склонился над котелком, закутанным в куртки. Отогнул ткань, тронул ладонью: – Нет. Еще не остыло. А ты что, не ел? – Тебя ждал. – Зачем? Зачем-зачем… да сам не знаю. Вместе ведь идем. А когда два человека идут по Лабиринту вместе, они и ужинать садятся вместе, так уж заведено. И вообще, когда он летает, мне кусок в горло не лезет. Все думаю: а вернется или нет? Вроде бы и должен вернуться, но только он не любит жить в темноте. Ему тут тесно. Ему привычнее летать в остром ледяном просторе, быть беззащитно-легким, ловить ветер и глядеть на далекую полосу горизонта, подсвеченную зеленым маревом. Он Птица. Сегодня здесь, завтра там. И вовсе необязательно ему каждый раз прилетать туда, где я. Даня наполнил миску и сел на мой спальный мешок, скрестив ноги. Я тоже потянулся к котелку. Есть хотелось зверски. Хотя я вспомнил об этом только сейчас, когда он прилетел из своего ночного путешествия. А раньше… просто не до того было, наверное. Где-то на периферии Желтого сектора ощущалось теплое дрожание. Нас потихоньку нагоняла группа, отставшая накануне. Я не люблю ходить большой толпой, а восемь человек – это уже толпа, по-моему. Вот и сбегаю от них после первой же ночевки. Потом Леха, командир, на меня ворчит, но не останавливает. Он мужик опытный, понимает: есть люди, которые в команде рискуют больше, чем в одиночестве. Есть рейдеры, а есть – эхоловы. И первым, чтобы миновать хотя бы один сектор, обязательно нужна карта, фонарик и всяческие страховки, а вторые могут шастать по Лабиринту месяцами, руководствуясь лишь отзвуками шагов. А потом спокойно выйти к людям, да еще и с хорошими новостями. Лабиринт очень древний. Его построили еще до того, как полыхнула первая Вспышка. Магнитное поле Земли тогда постепенно уменьшалось, переставая держать атмосферу в полном объеме, и космическая радиация стала опасна для жизни. Тогда существовал культ Подземников – людей, верящих, что Солнце когда-нибудь всех убьет, и надо скрываться от него под землей. Ну, они были не так уж и неправы, как выяснилось. После Вспышки только у пяти процентов населения появился иммунитет к радиации, а все остальные погибли в первые же месяцы, хватанув смертельную дозу облучения. Или вообще мутировали в какую-то гадость, мало похожую на людей. Говорят, что Лабиринты есть под всеми крупными городами, где в земле хватает камня. Этакие системы тоннелей, совершенно одинаковых, не отличимых друг от друга, смертельные ловушки для всех, кто не знает кодов. Подземники понатыкали в ходах так называемые «глушилки» – устройства, вырубающие всю электронику, поэтому навигаторы, сонары и даже фонарики тут не работали, приходилось пользоваться факелами и бумажными картами, как в средневековье. Не все ходы, конечно, выкопаны вручную. Я иногда натыкался целые на системы тоннелей, созданных явно человеческими руками, но большую часть прорыли машины. В те времена машиностроение было на высоте и, владея десятком роботов-копальщиков, вполне можно было строить по сектору в месяц. И даже почти не вмешиваться в процесс – только сидеть за компьютером и задать алгоритм действий. Машины сами добывали камень, сами складывали стены и сами думали, как обогнуть подземные реки. Главное было, собственно, приобрести таких роботов. А деньги у Подземников были – все они, говорят, занимали посты в правительстве. Когда полыхнула Вспышка, они спустились в Лабиринт. Укрылись в бункерах, где было все необходимое, и увели с собой небольшую горстку «посвященных». А остальные жители города остались. Прятались в подвалах, на станциях метро, в канализации, выходили по ночам, когда радиоактивный фон минимален, пытались как-то выжить… Лишь двадцать лет спустя кто-то наткнулся на вход в подземелье. В самый большой, главный бункер, где обитали Подземники. Именно его мы сейчас называем Городом. Но там почему-то никого не было. Люди просто исчезли, оставив свои жилища, склады провизии, генераторы освещения, лекарства… Даже недоеденные обеды на столах. Что с ними случилось – до сих пор не понятно. Такое ощущение, будто они растаяли в воздухе. Должно быть, у них были карты Лабиринта, но мы не нашли ни одной. И теперь эти ходы приходится изучать заново. А там, помимо других бункеров, имеется еще и множество разных сокровищ. Под «сокровищами» я понимаю тайники с оружием, чистыми фильтрами, костюмами радиационной защиты, лекарствами, едой и прочими полезными штуками. Так и возникла профессия эхолова. Эхолов – это тот, кто составляет карты, исследует Лабиринт в поисках «сокровищ», а потом водит к ним рейдеров. Это уже ребята попроще. Они идут за тобой, обвешанные всякими приборами и пустыми мешками, проверяют, насколько полезны твои находки, собирают все ценное и тащат в город. Мой отец был одним из первых эхоловов. Именно он отгадал коды Зеленого сектора и нашел склад медикаментов, позволивший спасти всех от эпидемии какого-то нового гриппа. Он был героем. Я всегда хотел быть похожим на него. Но потом он ушел в темные глубины Лабиринта и так и не смог выйти назад – ко мне и маме. – Поел? – я забрал у Дани пустую чашку и поставил рядом со своей. – Тогда ложись спать. Я разбужу, когда команда подойдет. – Кор… – М-мм? – Ты не мог бы… Хотя ладно, ничего. Это я так. Я только вздохнул и придвинулся ближе к Дане. Он боится ночевать в Лабиринте, особенно когда никого нет рядом. С ним надо ложиться вплотную, а то не уснет. Я пробовал отучить его от этого глупого страха, мало ли, как потом все обернется? Но он только ворочался всю ночь, а потом вставал такой помятый и несчастный, что у меня не хватило духу над ним издеваться. Он с Лабиринтом – две противоположности. Это мне камень почти родной, а ему – холодная материя, непривычно твердая, пугающая своими замкнутыми формами. Конечно, ему тут не спится! На самом деле, я собирался еще помыть чашки и залить котелок водой, но посмотрел на Даню – и плюнул. Никуда они не денутся, эти чашки. Главное, чтобы до них крысы не добрались, а так ничего страшного, вода есть, отмою. – Слушай, Кор. А ты когда-нибудь хотел… тоже летать? – Какая разница? – Как это – какая? – он повернулся и внимательно посмотрел мне в глаза. Я пожал плечами: – Ну, «рожденный ползать»… – А у меня наоборот, – тихо сказал Даня. – Рожденный летать – ползать не может… Только в мире, где все ползают, это почти уродство. Никогда об этом не думал? – Нет. Зачем? Он опять завозился рядом и как-то недовольно засопел. А я прикрыл глаза. Ну, начинается… Либо философские разговоры «о вечном», либо еще одна неуклюжая попытка выяснить, почему я его спас. – Просто я заметил, ты какой-то нервный, когда я улетаю. Ты… тебе это не нравится? – Нравится, не нравится, спи, моя красавица, – буркнул я. – Кто-кто? – захихикал он. – Твоя красавица? – Ну, красавец. Давай уже спать. – Кор, я серьезно… – Все, хватит! Команда, подойдет через четыре часа. Так что заткнись и спи. Он тяжело вздохнул и прижался к моему плечу. Я только выругался про себя. Сколько раз ему говорил: не надо так прижиматься, хочешь спать рядом – ложись как все нормальные люди, спиной к спине, или хоть руки-ноги на меня не складывай. А если мне понадобится быстро вскочить, что тогда? И все-таки я не стал его отодвигать. Убрал из-под головы свернутую куртку, чтобы чувствовать вибрацию камня затылком, смежил веки и попытался сосредоточиться. Теплое дрожание – рейдеры – стало чуть ближе. Если не застрянут где-нибудь по пути, действительно дойдут к рассвету. Да там и ловушек особо нет. Разве что колодец… Помимо группы я никого не почувствовал, за исключением какой-то полудохлой твари в тупиковом луче «звезды», то ли человека, то ли химеры. Не опасно. К утру либо совсем помрет, либо все-таки оклемается и уйдет на запад, в Красный сектор – откуда тянет свежим воздухом. Даня уснул, завернувшись в одеяло, как только я перестал возиться с курткой. Я с теплотой покосился на него. Вот же беззаботное создание! Полетал, поел – и спать… Вымотался, наверное. Но хорошо все-таки, что он здесь. Мне с ним… как-то спокойнее. Черт его знает, почему.