Птаха

Познакомились мы странно. До сих пор не могу понять, зачем он пришел в мой город, смысла в этом не было никакого. Разве что хотел посмотреть на людей, сравнить – а так ли они отличаются от верхних жителей, правда ли заслуживают смерти?.. Он всегда был немного не от мира сего. И мысль о том, чтобы подружиться с нами, прежде чем убить, вполне могла прийти ему в голову. Тьфу, да он даже дикими зверями восхищался! Спрашивал, почему мы в них стреляем. Типа, живут они себе, никого не трогают, а мы без суда и следствия – бац! – и все. Я тогда еще подумал: с такой наивной добротой его обязательно сожрет кто-нибудь. В ту ночь я спал, вернувшись из рейда по Фиолетовому сектору. Вымотался до предела, даже до своего вагончика не дошел. Бухнулся прямо в дежурке на входе в Город. Как был, так и бухнулся: в грязном комбинезоне, измочаленных ботинках и пудовым слоем грязи на лице. А потом меня разбудил караульный. – Кор, вставай! Кор! Там кто-то в стенку… стучит. Я только отмахнулся, не открывая глаз. Кто там стучит, в какую стенку, мне тогда ни черта не хотелось знать. Я хотел выспаться. Четыре недели шастать по Фиолетовому сектору – врагу не пожелаешь! Клятая сухая зона, ни одного источника воды, ни одного мало-мальски пригодного места для отдыха. Обратно полз на биодобавках. Да там еще и ловушек хоть пруд пруди. Если бы не это – вышел бы, как все, через главные ворота, а не через юго-восточные, в пяти километрах от города. Но у меня просто никаких сил не было тащиться обходным путем. – Кор! – Да слышу, слышу, – я все-таки приоткрыл один глаз. – Кто там куда стучит, я не понял? – В стену! Не знаю, кто! – Погоди. Во внешнюю стену? – Да! Вот теперь я окончательно проснулся и даже приподнялся на локте, чтобы заглянуть ему в лицо. Шутит, что ли? – Может, это зверь царапает? – Да нет, какой зверь! Стучится, говорю!!! Не шутит. Я выругался и спустил ноги с койки: – Ладно, показывай. Мы прошли мимо пункта охраны, свернули в боковой технический тоннель, и там я действительно услышал стук. Три быстрых удара, потом три медленных, с паузами, потом опять три быстрых. – Так это он «СОС» выстукивает! Караульный в недоумении повернулся ко мне: – Да?.. Я оттеснил его плечом и подошел ближе. Оказалось, что стена, из-за которой стучат – это вовсе и не стена, а наглухо запаянная дверь в шахту для забора воздуха. Шахта была резервная, такие мы давно запечатали, и понятное дело, караульный о ней забыл. Да я и сам забыл. Только теперь, увидев запаянную по контуру пластину двери, сложил два и два и вспомнил. Стучать оттуда было некому. То есть, вообще. Ни один охотник не сунулся бы в резервную шахту, когда рядом, буквально в пятидесяти метрах, есть другая – открытая. – Что будем делать? – спросил караульный. – Что-что… Сигнал бедствия еще никто не отменял! Беги, зови охрану. Скажи – пусть идут к Третьему шлюзу. Я этого дятла сейчас туда отправлю. Он кивнул и убежал. А я опять повернулся к стене и начал выстукивать по ней азбукой Морзе: «и-д-и—н-а-п-р-а-в-о—т-а-м—в-х-о-д». С той стороны меня выслушали, но вместо ответного стука, который я ожидал, раздалось тихое гудение голоса. Слов было не разобрать, я понял только, что со мной говорят. И приложил ухо. – …Не знаю я азбуки Морзе! – донеслось оттуда. – Можешь просто сказать, куда идти? Как так, живет под землей – и не знает Морзе?.. Я хлопнул себя ладошкой по лбу. Потрясающий идиот. – Эй! – опять позвали из-за стены. – Эй, ты там? Я вздохнул и все-таки крикнул, поражаясь нелепости ситуации: – Направо! Иди направо, пятьдесят метров! Там вход! – Что?.. Я повторил, уже громче. – Спасибо! – ответили мне. И наступила тишина. Когда я добрался до Третьего шлюза, там уже стояла целая толпа охраны. Тиген Кейси, начальник службы безопасности, увидел меня первым и махнул рукой, подзывая к себе: – Эй, Кор! Ну что, ответили? Кто там, за стеной-то? Я пожал плечами: – Не знаю. Но очень хочу на него посмотреть. – Почему? – Из любопытства. Никогда еще не видел идиота, который не понимает морзянку, кричит через стены и долбится в тупиковую шахту. – М-да, значит, не местный, – резюмировал Тиген и задумчиво поскреб щетину на подбородке. – Тогда из какой норы он вылез, хотел бы я знать? Я не ответил. Честно говоря, я вообще не думал, что он «из норы». У меня была прямо противоположная догадка. Кем бы ни был этот парень, он явно пришел не из тоннелей, там бы я его услышал. Как и любого человека в радиусе километра. Еще только подходя к юго-восточным воротам, я знал, сколько там людей, чем они заняты, и даже кто из них сидит на проходной – у мужика был рак легких, и он сильно кашлял. Всего их было девять человек. Теперь все девять, за исключением ракового, были тут, я даже специально их пересчитал. А этот парень был десятым. То есть, в Лабиринте его не было. До шлюза он дошел за несколько минут, а потом снова постучал – вежливо, будто спрашивая позволения войти. Мы его пока не видели, только слышали. Сообразив, что дверь не заперта, он повернул ручку, и все инстинктивно подались назад, держа наготове ЛП-шки, выставленные на минимальный заряд – чтобы не убить, а только оглушить. Медленно-медленно, будто боясь спровоцировать нас резким движением, он выглянул из-за двери. Я даже глазам своим не поверил. Совсем мальчишка! Худой, встрепанный, с тонким лицом и каштановыми волосами, одетый в длинную, до колен, куртку, и с дорожным рюкзаком за спиной. На вид – лет семнадцать, не больше. Паренек поднял на нас внимательные голубые глаза и вдруг улыбнулся, разведя руки в стороны. Мол, простите, что я вот так, без приглашения… ЛП-шек, направленных на него, он будто и не заметил, стоял и спокойно ждал вердикта. – Ты кто? – спросил его начальник охраны, не двигаясь с места. – Меня Данил зовут. Я… Птица, в общем. – Птица? Он опять развел руками и кивнул. Мы удивленно переглянулись. Мутантов-Птиц очень мало, где-то один из пяти тысяч. И большинство помалкивает о своих способностях, потому что главная из них – это высокий иммунитет к радиации. Выше, чем у всех верхних жителей. В Лабиринте сказать, что ты Птица – все равно, что сказать «мне для дыхания не нужен воздух». Те, кому этот воздух нужен, и кто напрямую зависит от работы вентиляторов, сразу начинают нервничать. – И откуда же ты такой… прилетел? – Из Южной колонии. Сверху. – О как! – присвистнул Тиген. – А ты в курсе, что у нас война с верхними? – Да, я слышал. – Слышал?.. Мы с ними лет пятнадцать воюем, а ты – слышал?! Даня опустил голову и вздохнул: – Вы только не думайте, что я шпион или еще кто… Просто мне было некуда лететь. Я и подумал: какая разница, почему бы не сюда? Но если это проблема, я только отдохну немного, а потом снова улечу. Можно? Повисла немая сцена. Этот паренек с его голубыми глазами, дурацкой вежливостью и абсолютным непониманием законов Лабиринта, напрочь выбил нас из колеи. Мы растерялись. Мы! Толпа вооруженных людей – перед хиленьким подростком! Но с другой стороны, а что ему ответить, если он первый за всю историю пришел к нам «отдохнуть»? Южная колония, из которой он явился, была почти в пятидесяти километрах от нас. Мы все понимали, что обратно он уже не долетит, по крайней мере, за оставшиеся полчаса до рассвета. А днем оставаться снаружи – самоубийство. Так что, выставив этого мальчишку за дверь, мы обрекли бы его на смерть. Но как можно обречь на смерть того, кто виновато улыбается, глядит на тебя и просит о помощи? Был бы он охотником или рейдером… Или попытался тайком проникнуть в город, или соврал нам что-нибудь… Да был бы он хоть немного постарше! Мы бы не смутились – выгнали туда, откуда пришел, и забыли о нем. Но это был самый обычный пацан. Который попал в безвыходную ситуацию. Что с таким делать? – Заходи, – услышал я свой собственный голос. – И документы показывай. Тиген Кейси удивленно повернулся ко мне, потом подошел и схватил за локоть: – Ты чего, Кор? Хочешь пустить его к нам? – А куда? Представь, как он пойдет искать помощи в подземных колониях! Постучится к ним в стенку, войдет весь такой красивый, без маски и защитного костюма, заявит, что он Птица. Как думаешь, пустят? – А если он разведчик? – Тогда его надо хотя бы допросить. – По технике безопасности, мы вообще не должны его пускать! – Да ладно тебе, чего ты взъелся на пацана? Пускай хоть выспится по-человечески! Сам знаешь, он там погибнет. Хочешь убить его только из-за подозрения? – У нас война… – И что? Война – значит, и людьми оставаться не надо? Он же не просит выдать ему гражданство, он просит отдохнуть. Кейси недоверчиво глянул на парня. – Ну, пущу я его. Дам поспать. И что дальше? Опять выставим за дверь? – Там видно будет. Начальник охраны тяжело вздохнул и отвернулся. Это можно было расценивать, как сдержанный знак согласия, и я опять подошел к парню: – Документы! Тот испуганно дернулся, завозился, торопливо снимая со спины рюкзак и расстегивая один из карманов. Охранникам такой энтузиазм не пришелся по душе, и они опять наставили на него ЛП-шки. – Тихо! – я отвел руку назад, жестом показывая, чтобы не стреляли, и загородил мальчишку собой. Он и сам понял свою ошибку. Медленно, так, чтобы я видел, достал пакет с документами и так же медленно протянул мне: – Вот. Я взял пакет и кинул Тигену Кейси: – Проверь. А ты, – это относилось уже к парню, – доставай оружие. – У меня нет, – пролепетал он. – Что, совсем никакого? Ни ЛП-шки, ни огнестрела, ни ножа? – Только ультразвуковой свисток. Зверей отпугивать… Я удивленно замер. У меня за спиной тоже стало как-то подозрительно тихо, видимо, охранники сами обалдели. – А чем обороняться, если вдруг что? – Да я не умею… обороняться. Мне проще улететь. – Господи, он и правда идиот, – прошептал Кейси, подходя ко мне и возвращая пакет с документами. – Зато не обманул. Он действительно мутант сигма-класса. Непалов Даниил Вадимович, русский, семьдесят пятого года рождения. – Какого года? – не поверил я. – Семьдесят пятого. Да, я тоже удивился – ему двадцать три. Хотя это объясняет его должность. Малолетку бы на такую работу не взяли. Я опустил глаза в документы. «Мастер по калибровке наружных антенн и установке защитных экранов». Ни хрена себе! Тиген опять смерил его тяжелым взглядом и подал знак охранникам, чтобы опустили оружие. – Ладно, – сказал он. – Пускай отдохнет один день. Но завтра чтоб его тут не было. – Погоди, как это завтра? – возмутился я. – И куда он полетит, с картой мутанта и документами Южной колонии? Начальник нетерпеливо топнул ногой. – Обратно в Южную колонию! К нам ведь как-то прилетел, значит, и домой доберется! А тут ему не лагерь беженцев! – Я не могу, – вдруг подал голос Даня. Все повернулись к нему. – Что значит, не можешь? – Мне нельзя домой. Из-за меня там… В общем, часть купола обрушилась. У нас за такое убивают. Вот в это я поверил. И безоговорочно. Если по чьей-то вине падает защитный купол, или хотя бы часть купола – этого человека действительно убивают, не глядя, потому что он поставил под угрозу всех людей в колонии. Свет радиоактивен. Когда излучение ровное, наземные жители спокойно его переносят (в отличие от нас, подземных – мы так и не выработали иммунитет к радиации). Но на солнце бывают Вспышки. Тогда фон поднимается раз в десять, а то и больше, и ни один человек не способен его пережить. Затем и нужен купол. Если бы там полыхнуло, когда его целостность была нарушена, все поджарились бы к чертовой матери. В былые времена за порчу купола снимали с должности. Потом, как я слышал, избивали какими-то проводами у всех на глазах, до мяса сдирая кожу. А теперь за подобный поступок, случайный или намеренный, казнили на месте, как военного преступника. – Вот видишь, некуда ему лететь, – сказал я. Тиген поморщился. – В городе он тоже не останется. – Почему? – Да потому, что он Птица! Придет ему завтра в голову испоганить нам реактор, и все, мы подохнем, а он спокойно полетит домой! – Ну, так приставь к нему надзирателя. – А кто с ним будет нянчиться? Ты?! – Могу и я. Вот теперь стало по-настоящему тихо. Куда тише, чем в первую секунду появления Птицы на пороге Третьего шлюза. Тиген Кейси, охрана, караульные и даже сам парень уставились на меня, как на восьмое чудо света. – Послушай, – мягко, будто разговаривая с безумцем, сказал Тиген, – ты хоть понимаешь, кто он такой? Это не обычный подросток. Это мутант. Как ты будешь за ним присматривать? – Глазами, – буркнул я. – А если он улетит? – У меня не улетит. Я только из рейда, месяц ходил по Фиолетовому сектору, теперь еще столько же буду сидеть дома, отдыхать. Могу и понянчиться с ним. А будет нарываться – выгоню или запру где-нибудь. Вот, хотя бы в моем вагончике. Подохнет же пацан, вам самим-то не жалко? – Причем тут «жалко»? – взревел Тиген. – Он ведь совсем мальчишка! – Ему двадцать три, какой мальчишка?! – Под мою ответственность. Ладно? Если что, виноват буду я. На этом заявлении Кейси не выдержал. – Да зачем тебе все это?! – всплеснул руками он. – Мало того, что парень из верхней колонии, мало того, что Птица, так он еще и кретин, каких мало! А ты в городе больше месяца никогда не сидел, ты же эхолов! Я только кивнул. Да, я эхолов. То есть, провожу в подземных тоннелях две трети своей жизни. А он Птица – то есть, может упорхнуть в любой момент. Но стоило мне хоть на мгновенье представить, как это чудо в перьях отгоняет химер своим нелепым свистком или долбится в такую же тупиковую шахту, как наша, когда у него за спиной медленно и неотвратимо разгорается Вспышка… И меня прямо-таки передергивало! В какой-то момент я даже подумал: хрен с ними, если не пустят – подскажу пацану координаты ближайшей Точки, где можно спрятаться, а потом выведу в город окольными путями, чтоб никто не видел. В конце концов, он же по небу летает! Как его можно убивать?! – Ладно, – нехотя кивнул Тиген. – Оставим его тут пока. Но под твою ответственность! Я радостно кивнул. Два часа спустя, когда Даню обыскали, допросили и выведали все, что он знает о Южной колонии, я увел его с пункта охраны в свой дом. Больше некуда было. Тиген четко сформулировал задачу: «глаз не спускать, не верить ни единому слову, дернется – бить по морде, а если начнет вести себя подозрительно – убить». Я согласился. И только потом подумал, что наблюдать за Птицей круглыми сутками – это значит, жить с ним под одной крышей. – Тебя ведь Кор зовут? – тихо спросил Даня, когда мы шли к моему вагончику. Сам я и не думал заводить беседу, но его молчание, кажется, тяготило. – Я тебя узнал, – продолжал он. – Это ты со мной через стенку разговаривал. Слушай, а почему ты за меня заступился? – Что? – все-таки буркнул я. – Ты за меня заступился, – повторил Даня. – Почему? – Ну, ты ведь Птица. Думаешь, к нам каждый день такие прилетают? – Какие? Я не ответил, только невнятно пожал плечами. На мой взгляд, здесь и так все было ясно. Птиц мало. Это редкая и необычная мутация, увидеть которую для меня, подземного жителя, никогда не выходившего на поверхность – как увидеть радугу. Несколько секунд Даня смотрел на меня в ожидании ответа, потом понял, что его не будет… и вдруг нервно засмеялся. Сначала тихо, потом все громче и громче, пока на глазах не выступили слезы, а лицо не покраснело от смеха. – Извини, – наконец, выдавил он. – Просто ты… Меня обычно боятся или не доверяют, а ты… Черт возьми, ты что, Птиц никогда не видел? Я покосился на него и опять промолчал. Птиц я видел. Точнее, всего одну Птицу. Мне тогда было лет пять или шесть. Мы переехали в новый район города, и на соседней улице с нами жил старик, умевший когда-то летать. В его возрасте о полетах не могло быть и речи, да он, казалось, уже и забыл, каково это... Но иногда в его глазах мне чудилось нездешнее сияние, зеленоватые искры, каких не бывает у обитателей Лабиринта. Я любил затаиться где-нибудь рядом с ним и наблюдать – появятся эти искры или нет. Это бывало нечасто. Но порой, когда он не знал, что на него смотрят, то поднимал морщинистое лицо вверх, к темному куполу, расправлял плечи – и лицо его менялось. В эти секунды он был уже не древним стариком, доживающим последние дни в подземелье. Он был воином, путешественником, очевидцем, и мир лежал у его ног, такой же крохотный и несерьезный, как мои детские игрушки. А я забывал дышать. Мне казалось, нет ничего прекраснее того, что он видит, уставившись в темный потолок. И Даня… У него были точно такие же глаза. Я смотрел на него, как ползучая тварь из-под камня, и не мог понять, то ли я им восхищаюсь, то ли ненавижу, то ли завидую. Одно я мог сказать точно: мне не хотелось его отпускать. – Спасибо, – окончательно успокоившись и внимательно посмотрев на меня, сказал он. – За что? – Да просто… Спасибо. Я раздраженно мотнул головой и указал на тупиковый тоннель, где стоял мой дом – разобранный и снятый с колес вагон транпортера: – Вон, видишь? Там я и живу. Пойдем? – Пойдем! – радостно согласился он и побежал чуть не вперед меня. Так и познакомились. * * * Не знаю, почему я стал водить его в рейды. Хотел помочь, наверное. Он сильно тосковал по небу, а из города ему вылетать не разрешали – все-таки он мог быть шпионом, и никто не хотел брать на себя ответственность, выпуская его на волю. Зато со мной, в Лабиринте, можно было улучить момент, когда основная группа еще не подтянулась, и улететь через воздушный шлюз. А потом вернуться. Я не спрашивал, куда он летает, мне было все равно. Летает, и пусть. За пару месяцев нашего знакомства я успел неплохо узнать его и понял: он не из тех, кто будет плести интриги у меня за спиной. Не то, чтобы у него на это мозгов не хватит, просто… не его стиль. Он как будто выше этого – и в прямом, и в переносном смысле. Мне казалось, что парень, способный летать по небу, не может быть на чьей-то стороне. Он глядит на мир, будто с высоты птичьего полета, и все фигурки кажутся ему одинаково маленькими, неотличимыми друг от друга. Вставать на чью-то сторону? Делить их на «ваших» и «наших»? Втираться в доверие, а потом бить исподтишка? Нет, это явно не про него! Во всяком случае, так я думал. А вообще он мне даже нравился. С ним было легко. Он, конечно, болтал без умолку, но при этом всегда знал, когда надо заткнуться. То есть, когда действительно надо заткнуться, а не когда я просто ворчу, мол, «заткнись, Даня, ты мне мешаешь». Он безошибочно улавливал мое настроение, не лез под руку, не выкидывал никаких фокусов. Стоически пережидал те вечера, когда я, вернувшись из особенно страшного похода, пил все, что горит, и стучал кулаками в стены. Не зажигал при мне верхний свет и не включал музыку… Короче, соблюдал те нехитрые правила, которые и вынуждают эхоловов селиться отдельно. Тишина и темнота Лабиринта очень быстро меняет восприятие звука и света, и жить там, где много людей, становится тяжело. Но Даня… Он как-то сразу вписался в мою жизнь, и я очень быстро к нему привык. Даже когда я приводил домой полупьяных девушек или парней, а потом раскачивал с ними вагон до самого утра, он делал вид, что не замечает. Никогда не спрашивал. Никогда не упрекал. Только один раз мимоходом сообщил, что акустика в тоннеле – как в оперном зале, и спать при этом совершенно невозможно, а потом еще как-то поинтересовался, почему я один. В смысле, почему не имею постоянной пассии. Я ответил, что эхолова способны терпеть два вида людей: те, кому все равно, вернется он из рейда или нет, и те, кто влюблен так сильно, что готов ждать его неделями. Первые хороши на одну ночь. Вторые – как единороги, почти не встречаются. Даня кивнул, сказал, что понимает, и на этом вопрос посчитали закрытым. Хотя первое время он мне не доверял, конечно. Как и я ему. Несколько дней мы вообще не могли найти общий язык. Даня волновался, не знал, чего от меня ждать, и задавал идиотские вопросы, пытаясь наладить контакт. А я либо отмалчивался, потому что терпеть не могу пустой болтовни, либо все-таки отвечал, но угрюмо и односложно, не вступая в диалог. И, наверно, это могло бы растянуться надолго – если бы меня не дернули в Зеленый сектор. Вообще-то я не должен был никуда ходить. После месячного рейда эхоловам полагается, как минимум, три недели отдыха, чтобы их глаза опять привыкли к свету, а сами они вспомнили, что человек – существо социальное, а не затерянная в темноте одинокая тварь. Но надо было доставить какие-то бумаги в одну из дружественных колоний. Видимо, срочные – а то вместо меня послали бы команду рейдеров, надежную, но медлительную. Идти было, в общем, недалеко: день туда, день обратно. У рейдеров этот путь занял бы вдвое больше времени, хотя Зеленый сектор и считается безопасным. Я сначала думал смотаться туда по-быстрому, а Птицу оставить дома, под присмотром своих ребят… Но оказалось, что моя команда уже в Лабиринте и не вернется, как минимум, неделю. Уходить, заперев его на ключ, было опасно. Мало ли, что со мной случится в рейде? А помимо своей команды, я никому не доверял. В итоге потащил его с собой, хотя ему эта идея совсем не понравилась. Он боялся. До паники. Когда мы вышли в темный тоннель за городскими воротами, он замер на секунду, повел фонарем, осветив каменные стены, передернулся, будто от холода, и вжал голову в плечи. Для верхнего жителя такая реакция в порядке вещей, они там все немного страдают клаустрофобией, привыкли к широким пространствам… А этот еще и летал. Конечно, ему тут не нравилось! Я подавил в себе желание плюнуть на все и вернуться обратно, схватил Даню за локоть и потащил вперед. Он пошел, хотя его и била крупная дрожь. Первый участок пути мы преодолели относительно спокойно. Он топал за мной шаг в шаг и ни о чем не спрашивал, только сердце у него бухало так, что по тоннелям разносилось эхо. Я втихомолку надеялся, что к вечеру мы выйдем на Точку, разведем огонь, включим свет – и он немного расслабится… Но, когда до нее оставалось уже метров двести, впереди послышались голоса. Я замер, прислушиваясь. С той стороны к Точке подходила команда рейдеров, чужая – своих бы я узнал. Это было плохо. Не все колонии мирно себя ведут, большинство либо сохраняет сдержанный нейтралитет, либо нападает при случае. Но, узнать, кого именно мы встретим, было невозможно. Поэтому я решил не сталкиваться с ними и тупо спрятаться. В подобных ситуациях лучше не рисковать, особенно, когда их больше десяти человек. – Пойдем, – я потянул Даню в боковой тоннель. Он не стал спрашивать, куда мы, и покорно пошел за мной. Зеленый сектор был мне хорошо знаком, и я знал, что здесь неподалеку есть Пузырь – ход, который заканчивается круглой комнатой. Очень удобное место. Во-первых, все звуки там гулко отражаются от стен, и можно заранее услышать опасность, а во-вторых – делать там совершенно нечего, ни одна команда в него не сунется без необходимости. К тому же, на входе в Пузырь был еще один боковой тоннельчик, узкий, набитый ловушками и выводящий неведомо куда. В него вполне можно было юркнуть, если нас засекут. Не хотелось бы, конечно, но в Лабиринте бывает всякое, и лучше иметь запасные варианты. – Переночуем тут, – сказал я. Даня осветил фонариком пустую круглую комнату и поежился, будто от холода. – А можно здесь огонь зажечь? – Спиртовку можно, – ответил я. – Она не коптит и почти не светит. – Нет, я думал костер… – Из чего? Да и зачем – еду готовить пока нельзя, а греться… так у меня спальник есть! Он поднял испуганные синие глаза, поджал губы и нервно вздохнул. Опять обвел фонариком каменные стены… И тут я понял. – Господи, да у тебя ведь не только клаустрофобия! Ты еще и темноты боишься! – Нет, я… не то чтобы… – Не бойся. Это Зеленый сектор, он безопасный. Даня злобно сощурился: – Да не боюсь я темноты! – Оно и видно, – хмыкнул я. Вытащил спальный мешок и пенку, расстелил все это на полу и кивнул: – Вот, ложись. Поспим немного и пойдем на Точку. Там будет светло. Он помялся, но все-таки сел. Расшнуровал ботинки, забрался в спальник, свернувшись калачиком на боку, и упрямо зажмурился, будто не хотел видеть темноту. Я лег за его спиной: – Подвинься! Он переполз на самый край пенки. – Ты чего дрожишь? – нахмурился я. – Замерз? – Нет… – Тогда что? Он не ответил, только до скрипа стиснул зубы. «А ведь это действительно от страха, – догадался я. – Пока мы шли, он был занят хотя бы тем, чтобы не потерять меня из виду, а теперь мы остановились, и он понял, как здесь тихо и темно. Настоящая каменная ловушка! Ни одного проблеска света, ни одного шанса улететь…» Мне вдруг стало до отчаяния жалко Даню. Так, наверное, бывает жалко птицу, которая изо всех сил бьется о стекло и не понимает, почему такое близкое небо не хочет впустить ее в себя, и в чем она виновата. Она бы тоже, наверное, дико боялась… Прямо как он сейчас. Поддавшись какому-то необъяснимому порыву – защитить, уберечь, закрыть собой от всех пакостей Лабиринта – я положил руку ему на плечо и мягко сжал пальцы. И вот именно тогда к Пузырю стала подходить команда чужаков. Я-то думал, они останутся на Точке хотя бы ненадолго, чтобы отдохнуть… Но нет, они двинулись дальше. Мимо нас. Даня их, понятно, не услышал. А я проклял все на свете, и в первую очередь – свою глупость. Нашел время для «необъяснимых порывов», идиот! Если бы Даня в этот момент захотел что-то сказать или дернулся, нас бы мгновенно обнаружили. Зеленый сектор потому и считается безопасным, что в нем нет глушилок, и работает вся электроника: датчики движения, сонары, звукоуловители… Рейдеры их наверняка включили, как только вошли в сектор. И хрен бы с ними, с датчиками – они работают исключительно в прямых тоннелях. И хрен бы с ними, с сонарами – они все подряд фиксируют, поди пойми, где куча камней, где кости давно погибшего рейдера, а где живой человек… Но вот звукоуловители! Я знал, что эта пакость бьет на пятьдесят метров по радиусу, и никакие стены ей не мешают. Один раз топнуть ногой, звякнуть карабином, сказать хоть слово – и прибор тебя обнаружит. Нет, удобная штука, не спорю, она уже не раз и не два спасала нам жизни… Но как объяснить Дане, что говорить нельзя, если… говорить нельзя? Одно радовало. Пузырь, где мы затаились, был пока немного дальше радиуса обхвата звукоуловителей. Почувствовав, как Даня набирает воздух, чтобы что-то сказать, я привстал, повернул его на спину и прижал себе палец к губам, знаками показывая: молчи, ради бога, молчи! Потом, не сейчас! Он не понял. Да, скорее всего, и не увидел меня в полутьме. Рванулся – но я с силой придавил его к полу, зажав рот ладонью и зафиксировав ноги и руки жестким захватом. Пусть лучше не дергается. А то еще даст мне по морде или побежит куда-нибудь, угодит в ловушку, нарвется на рейдеров… Нет. Лучше уж так. По комплекции он был гораздо мельче меня, и удерживать его было нетрудно. Однако мое поведение вызвало в нем настоящую панику. Он явно не понимал, что мне надо, и почему я так внезапно его скрутил. Не найдя этому подходящих объяснений, он задергался, едва не выбив себе суставы, до крови укусил мою руку, попытался достать коленом, но я не дал – только сильнее придавил к полу, чувствуя, как от моих пальцев на нем остаются синяки, как жалобно трещат кости… Говорить было по-прежнему нельзя, и я с отчаянием прижался виском к его щеке. Как будто уговаривал потерпеть. Не делать себе еще больнее, не дергаться, не вырываться… Сам не знаю, откуда взялась во мне эта жалость. Я просто чувствовал каждой клеточкой своего тела: с ним так нельзя! Он был тонкий, легкий, почти невесомый, с этими его глазищами цвета неба и трогательным непониманием – почему, за что?.. Меня прямо наизнанку выворачивало, пока я его держал. Казалось, еще немного, и мы перейдем какую-то запретную черту, и там, за ней, он сломается, полыхнет ярким пламенем и исчезнет прямо у меня из рук, а я никогда больше не смогу выйти из темноты. Наверное, подумал я, такое же чувство возникает, когда человек делает что-то непоправимое. Допустим, пытается приручить легендарную Синюю Птицу, медленно тянется к ней, чтобы не спугнуть – но в последний момент не выдерживает и хватает, грубо, жадно, сминая мягкие перья и навсегда ломая в ней робкую тягу к людям. Казалось бы, ничего особенного не случилось. Ну, не было у тебя этой Синей Птицы и жил как-то, проживешь и теперь… А вот нет. Не выходит. Будто у тебя был единственный шанс увидеть чудо, а ты им не воспользовался. И внутри после этого остается какая-то маленькая червоточина. Едва заметная, неощутимая, однако, постепенно она разрастается, и вот именно с нее ты начинаешь меняться в кого-то другого. Безымянного и страшного, совсем не похожего на себя... Еле дождавшись, пока рейдеры отойдут подальше, я скатился на каменный пол и выпустил Даню из мертвого захвата. Включил фонарик. Потряс в воздухе прокушенной саднящей ладонью, с которой уже вовсю лила кровь: – Извини, птаха. Даня злобно уставился на меня: – Ты что творишь, твою мать?! Еще раз попробуешь – убью! Я не сразу понял, о чем он говорит. А когда понял… Нет, я не смутился и не испугался. Просто меня как будто в один миг опрокинули с небес на землю, и от этого простого человеческого цинизма тоскливо заныло в груди. Он думал, я пытаюсь его изнасиловать. Думал, я специально увел его подальше от людей, с проходных тоннелей, куда в любой момент могут нагрянуть свидетели – и захотел воспользоваться им, в темноте, пока никто не видит… А потом, в последний момент, чего-то испугался и передумал. – Дурак, что ли? – устало поморщился я. – На кой ты мне сдался? Хотел бы я что-то сделать, давно бы сделал, еще у себя дома! Разве нет? Он замер с открытым ртом, не зная, что ответить. А я невозмутимо подтянул к себе рюкзак, вынул оттуда фляжку со спиртом и, резко выдохнув, плеснул себе на укушенную ладонь. Спирт жидким огнем опалил рану. Хоть я и знал, что будет больно, но все равно тихонько зашипел – к такому невозможно подготовиться. Да и укусил меня Даня сильнее, чем я думал. Чуть кусок мяса не выдрал, идиот! Теперь оставалось только найти чистую тряпку и замотать, пока не подцепил инфекцию. В Лабиринте это проще простого. – Там рейдеры шли, – восстановив дыхание и утерев слезы, сказал я. – Что?.. – Я не мог тебе сказать. У них приборы – на звук. Если бы ты хоть пикнул, они бы нас нашли, и не понятно, что бы тогда сделали. Это чужаки, я их не знаю. Наверное, кто-то из колоний. – То есть, ты… – Задумался. Не услышал сразу. А когда услышал, было уже поздно. Елки-палки, Дань! Я ведь никогда не делал тебе ничего плохого. Неужели так сложно было две минуты полежать спокойно? Он виновато нахмурился: – Я просто подумал… – Знаю я, что ты подумал! Все, давай, ложись. Только помоги мне руку замотать, а то я весь пол уже кровью закапал. – Чем замотать? – Там, в боковом кармане, в рюкзаке, платок. Он полез в карман, нашел тряпку, благозвучно названную мной «платком», и бережно перевязал мне руку. По ткани тут же поплыли кровавые разводы. – Ничего, – сказал я, увидев, как он снова хмурится и кусает губы. – Это ерунда. Сам-то как? Я тебя… не слишком? – Нет. – Синяков понаставил, наверное… Извини, Птаха, правда. Я не хотел. Знаками тебе показывал, но ты же в темноте не видишь ни хрена, вот и… – А зачем обниматься полез? – вдруг спросил он. – Обниматься? Я только руку положил на плечо! – Ну, руку. Зачем? – Да я тоннели из-за тебя не слышал! – соврал я. – И спать не мог, пока ты трясешься. Хотел как-то подбодрить, успокоить, не знаю… А тут рейдеры. – Успокоить? – хмыкнул Даня. – Не сильно это успокаивает, когда чья-то рука тебя трогает в темноте! – Чья-то? – Ну… я ведь и в самом деле боюсь Лабиринта. Кажется, что здесь кто-то ходит. Кто-то чужой, даже, наверное, не человек, а… тень какая-то… и не понятно, то ли она есть, то ли нет… Я хмуро кивнул. Да, в Лабиринте иногда такое встречается, что лучше и не думать, что это и откуда оно взялось. Год назад, когда я ходил по Черному сектору, у меня вдруг возникло подобное ощущение, и я, не выдержав, достал фонарь, хотя и не слышал никого в тоннелях. Посветил вперед – и увидел, как что-то мелькнуло. Шмыгнуло невесомой тенью в темноту бокового прохода, бесшумно, быстро… Я так и не понял, что это было. Но странное чувство, будто за мной кто-то наблюдает, крадется по стенам, потолку, повторяет мои шаги, дышит в унисон, подстраивается под биение моего пульса, чтобы я не смог его обнаружить – не оставляло до тех пор, пока я не вышел из сектора. Только потом, когда я вернулся в город, мне стало легче. – Здесь такого нет, – сказал я. Мы опять легли, и на этот раз я специально отодвинулся, чтобы не коснуться его ни плечом, ни коленом. Даня повозился в темноте, неуклюже натянул на себя край спальника, жалобно вздохнул. Его опять начало трясти – то ли от моего недавнего самоуправства, то ли от кромешной темноты. Минут пять он маялся. Потом тихонько попросил: – А ты не мог бы, ну… снова положить руку. Как тогда. Я не стал ничего говорить. Осторожно подтянул его к себе – оказалось, он лежит на самом краю пенки, почти на полу – и мягко обнял поперек груди. Еще минут через десять он расслабился, обмяк и задышал ровнее. Проснулись мы уже под утро, когда в Лабиринте было тихо и пусто. Я собрал вещи и отвел его на Точку. Зажег сухое топливо, приготовил поесть – и только после этого Даня выдохнул с облегчением. – Знаешь… А ты не такой, как я думал, – сказал он. – Мне с самого начала показалось, что ты нормальный, но только сегодня… В общем, прости за твою руку. Я все буду делать, как ты скажешь. В Лабиринте, по крайней мере. Я поднял на него глаза. – А полетать не хочешь? – Полетать? – удивился он. – Ага. На этой Точке есть выход на поверхность. Видишь окно? Он завертел головой, увидел вентиляционную шахту и опять уставился на меня: – А можно? – Можно. Только недолго. – Сколько? – Максимум, полчаса. Даня расплылся в счастливой улыбке. Встал – и вихрем вылетел в окно. Я еще успел подумать, что зря, наверно, его отпустил, ведь обещал же Тигену Кейси, что не дам ему смыться, а в итоге сам это позволил… Меня за такое могли отправить под суд. И я до конца жизни работал бы на нижних ярусах, вынося помои. Однако, не прошло и двадцати минут, как Даня вернулся, довольный, лохматый и раскрасневшийся от ветра. Залпом допил остатки воды из своей кружки и с чувством сказал: – Спасибо! – Пожалуйста, – буркнул я. – Кому-нибудь сболтнешь об этом, и ты труп. Он улыбнулся. А потом вдруг подошел и протянул мне руку. Это был знак доверия. Подумав, я все-таки сжал его сухую ладошку, прохладную от ветра, и увидел, как у него посветлело лицо. Это было… удивительное зрелище! Никто и никогда не смотрел на меня с такой бесшабашной теплотой, никто не улыбался так искренне, доверительно и по-хулигански. А ведь я только недавно выкручивал ему суставы и зажимал рот. Мне до боли в груди захотелось понять этого человека и увидеть мир его глазами. А еще я подумал: будь я проклят, если когда-нибудь отпугну Даню – обидным словом, резким движением, недоверием, да чем угодно! – и заставлю его исчезнуть из моей жизни.