Ненавижу, Козлов!

Соболь К четырём часам утра в зале уже никого не осталось: кто-то уехал, а кто-то уединился в гостевых комнатах с мальчиками либо со своими партнёрами. Я прошёл по этажам, проверил посты дежурных, охрану и, попрощавшись с Вадиком-барменом, который тоже собирался домой, ушёл к себе в номер. Вымотался изрядно — не столько физически, сколько эмоционально. Приняв душ и заварив чай с мелиссой, расположился на диване, оставив неярко гореть маленький настенный светильник-бра. В голове работал отбойный молоток, пришлось попытаться его заглушить парой капсул обезболивающего, хотя всякие таблетки и микстуры терпеть не мог, стараясь обходиться без них. Но сейчас хотелось поскорей прийти в себя, чтобы в тишине подумать о Косте, не отвлекаясь на головную боль. Я допил чай и, укрывшись лёгким пледом, прилёг на подушку. Самая яркая мысль, которая волновала так, что начинало сносить крышу, была связана со словами Семёныча: «Из-за тебя он переживает, Петро». Сознавать это было больно, и сердце рвало на куски от желания увидеть Зайца. Как же я тосковал по нему! Выть хотелось от тоски и бессилия. Тоска! Вот что это такое — тоска. Раньше я её не знал. Были другие чувства: злость, ненависть, обида, даже отчаянье, но никогда я ни по кому так люто не тосковал. Не было в моей жизни такого человека, чтобы так болезненно ощущать потерю. Весь круг моих мечт и желаний сузился до одной — вернуть Костю. Ничего в жизни так не желал, как быть рядом с ним. Господи, как же я скучаю по этому тюленю! С ума схожу! Подушечки пальцев начинают гореть и покалывать только от одного воспоминания его кожи, губ, волос, паха… Начинаю ощущать его вкус на своих губах и во рту, его запах. Каждый раз это заканчивается одинаково — дрочкой с яростным, мучительным оргазмом. А потом лежу совершенно опустошённый и ещё более несчастный. Физически мой организм находит выход, но боль внутри не исчезает: она моя постоянная спутница, как червь, который живёт во мне и пожирает изнутри. Знаю, чем всё это закончится: в один прекрасный день просто всё брошу и помчусь к нему. Он, конечно, меня выгонит и даже разговаривать не захочет. НО Я ЕГО УВИЖУ! Может, тогда хоть немного отпустит и не будет так давить? А потом что? Приду, увижу и… Что потом? Опять вернусь в этот ебучий серпентарий? Опять упаду в глухую тоску? Я с ужасом осознавал, что постепенно начинаю здесь оскотиниваться, теряя все нормальные человеческие чувства. Утром просыпаюсь и… сразу же горло начинает душить безысходностью: вот наступил ещё один мучительный день без него, но с этими уёбками, с моей ненавистной работой, со лживыми улыбками и вынужденным общением с людьми, которых день ото дня я всё больше ненавижу. Они не виноваты передо мной ни в чём, не заслужили моё к ним презрение и не обязаны терпеть моё постоянно дурное настроение. Ещё вчера я сам был таким же, как они. Никогда это не забывал, но от того моя злость на себя, на них, на всю эту проклятую действительность только увеличивалась. Я чувствовал себя зверем, загнанным в клетку, но сил её сломать не было: продолжал изо дня в день тянуть эту постылую лямку и… напряжённо ждать появления Валика. В городе его не было, поэтому он и не появлялся в клубе. Но наше с ним столкновение неумолимо приближалось. Уж лучше бы сразу произошла эта встреча, чем её ожидание — томительное и выматывающее. Это был тот самый психологический порог, который меня останавливал, чтобы увидеть Костю: я должен окончательно решить все вопросы с этим тупорылым дебилом. Как там и что произойдёт — не важно. Просто оно должно произойти, чтобы расставить все точки над «i». Боялся ли я его? Нет, не боялся. Напряжение было, но не от страха за себя, а за то, что вдруг не смогу окончательно вырваться из его липких лап. Я должен что-то придумать, что-то такое, что может раз и навсегда его от меня отвернуть. Но ничего не мог придумать. Он, как полип, который уже настолько врос в кожу, что оторвать просто так невозможно. Есть только один способ освободиться — прострелить нахрен его дебильную башку. А пока он ещё на мне висит, я не могу даже помыслить о своём Зайце — боюсь причинить ему хоть какой-то малейший вред. И так уже отголоски моего прошлого дотянулись до него — видео с моим распрекрасным двойным минетом, который я даже не помню. Но он-то этого не знает. Увидел меня во всей красе, меня — проститутку, которой поверил, которую впустил в свою жизнь, как порядочного человека. И вот получил за это награду. Вывод: нельзя не замараться, ступая по грязи, иными словами — живя с грязным подонком. Простит ли он меня когда-нибудь? Я виноват, хоть и не виноват. Виноват в том, что был беспечным олухом. Думал, что достаточно просто уйти, и сразу начнётся новая чистая жизнь. Где там? Ничего никуда не делось. Вот если бы я уехал, блин, в Антарктиду к пингвинам, тогда, может, меня там и не достали. Наивный идиот! Торшер купил, халатик… порядочным семьянином заделался, чтоб тебя! Только в рай с грязными ногами не заходят, не тащат эту грязь за собой из блядского притона. А ты притащил, прикрыв её благими намерениями! Вот тебя из рая-то и дёрнули назад, и показали твоё место. Хорошо показали! Косте-то за что всё это? А я ещё на него и злился поначалу: не искал он тебя, тревогу не бил. А кто ты такой, вообще, чтобы тебя искать? Кто? В его глазах ты — шлюха, не помнящая добра. Это он пострадал — не ты! Для тебя ситуация привычна. Подумаешь, драли двое суток, первый раз, что ли? Ты сам выбрал эту жизнь, так что жаловаться не на кого, а уж обижаться — тем более. Косте что, легче жилось? Да ни хрена ему не жилось легче. Он как зайчонок в лесу среди хищников. Как он выжил вообще? Не скурвился, не стал отбросом, не потерял своей чистоты. Маленький, никому не нужный задохлик сам устраивался как мог в этой паскудной волчьей стае. И выжил! И меня ещё хотел вытащить из грязи. Не упрекнул ни в чём ни разу, не напомнил, кем я был, ни разу не указал мне на моё место, хотя мог — имел полное право. ПОВЕРИЛ! Малыш мой нежный, нецелованный, неумелый. Люблю тебя! Слышишь? Люблю. Простишь или нет — не знаю. Приду, когда с Валиком разделаюсь, и буду жить на коврике у тебя под дверью. Только чтобы рядом, чтобы видеть. Я без тебя ничего не хочу, понимаешь? Ничего мне без тебя в этой жизни не нужно. У меня никогда не было семьи, а ты ею стал. Пусть ты меня презираешь, всё равно буду жить возле тебя, пока не простишь. Только бы не опоздать, только бы никто меня не опередил, не увидел в худом задроте моё золото, мой драгоценный клад. Прошу, не отдавай себя никому, дождись меня. Иначе я умру. От одной мысли колбасить начинает: а если вдруг не успею?.. Нет! Не думать! Он к себе никого не подпустит. Ему так же хреново, как и мне. Нет, мне хреновее, потому что я люблю. А он… он просто меня жалел. Не успел полюбить. А теперь, скорей всего, ненавидит. Блять, приехала бы уже эта скотина! Может, с Леонидом поговорить? Он вроде ко мне нормально относится. С Валиком они друзья, вот что! Кто я, и кто Валик! Конечно, он не станет перед ним за меня заступаться. Да мне это и не надо. Я не пятиклассник, которого старшеклассники обижают. Мне такая защита не нужна. Мне просто нужно, чтобы он от меня отвалил раз и навсегда, забыл, что я существую, перестал обо мне думать вообще. А для этого что нужно? Для этого нужно, чтобы он переключился на кого-то другого. Может, Лапулю ему подсунуть? А что? Лапуля только с виду такой глупенький и беспомощный. На самом деле он ещё тот вампир, хоть и прикидывается кроткой овечкой. За ласками да нежным дрожащим голоском и не заметишь, как всю кровь из тебя высосет. Эта птичка-колибри пострашнее Марика будет. Да что Марик? Он прост и понятен, как железный лом: что на уме, то и на языке. Козней не строит, если чего имеет против — то в глаза сразу и выскажет, правда, не всегда словами. Вот и Лапуле «высказал» доходчиво: не бери чужое. Козе понятно, что тут наш тихоня всё подстроил. Где вот только он этого «инкогнито» подкараулил? В клубе точно нет. На третий этаж вход закрыт для всех, кроме приватной обслуги — Марика да ещё пары-тройки ребят. Рты у всех на замке, иначе мало того, что из клуба вылетят раньше, чем поймут, так ещё и на «большой земле» на них охоту устроят. По весне откопают где-нибудь в лесопосадках «подснежниками». Нет, это Лапуля где-то его в городе зацепил. А вот это уже интересно! Закрытая вечеринка? Отель? Нет. Отель маловероятно. Рисковать никто не станет. Либо вечеринка, либо… сауна по приглашению? Хм… Мимо меня? Получается, есть ещё лазейка, про которую я не знаю, и мальчики продолжают работать мимо кассы. Ладно, разберёмся, кто им устраивает эти рандеву. Моё уставшее сознание постепенно начало блуждать между сном и явью, то возвращая к мыслям о работе, то утаскивая в отрывочные сновидения, где попеременно мелькали эпизоды прошедшего дня: Семёныч с прищуренным хитрым взглядом; хнычущий Лапуля с распухшим перекошенным лицом и торчащими розовыми космами; Марик, размазывающий слёзы по искажённому ненавистью лицу. Все они что-то мне выговаривали, но я видел только шевелящиеся губы да меняющуюся мимику на расплывающихся в туманной дымке неясных лицах. И всё-таки усталость меня сморила окончательно и я уснул, так и не перебравшись на кровать, с последней мыслью: надо дойти до Лапули и устроить ему допрос с пристрастием. «Утром… щас, часок ещё подремлю и…» Подскочил, как будто меня кто толкнул в бок. Ошалело заозирался, не понимая, почему я на диване и в халате, а не в своей постели. Плед лежал рядом на полу, а я продрог до самых костей из-за включённого на полную мощность кондиционера. Выдохнув, упал на подушку, полежал ещё секунду с закрытыми глазами, окончательно приходя в себя. Да и холодный воздух лежать бы дольше не дал: тело как ледышка, всё в гусиной коже и трясёт, как под напряжением. Одним резким рывком поднялся с дивана, отключил первым делом кондиционер и глянул на часы. Почти семь. Сначала под горячий душ — согреться, затем крепкий кофе, глазунья с беконом (сам пожарю, никого не хочу видеть), и надо навестить нашего розового мальчика, сделать сюрприз — пожелать ему доброго утра. Он ещё часа три будет спать, так что можно не торопиться, никуда не убежит. Сегодня у меня выходной, к часу приедет мой зам — Саша Селивёрстов. Мы знакомы ещё по «Калигуле», и я сам привёл его в «Калейдоскоп», как только понял, что одному тут просто не выжить. Не могу же я работать каждый день по пятнадцать часов и без выходных. А оставлять на кого-то это беспокойное хозяйство — таких людей просто нет. Рудик мужик неплохой, но на зама не тянет, поскольку может в любой момент всё бросить без предупреждения и уединиться в гостевой с клиентом. И гори всё синим пламенем. Вот и в моё отсутствие позволил Марику набить морду Лапуле, хотя можно было всё уладить мирным путём. Где был, когда кипиш начался? Вполне возможно, что ублажал кого-то, пока стилисты не нашли. Тогда только за мной послал. Толку, если у Лапули к тому времени успели полрожи снести. А на Сашу можно вполне положиться. Правда он — не я, решающий дела спокойно и быстро. Саша человек шумный, взрывной, знает много забористых выражений и с удовольствием употребляет трёхэтажные конструкции из матерных слов, как он сам объясняет: «А потому что нехуй дохуя выёбываться!» С чем я вполне согласен: чего-чего, а повыпендриваться друг перед другом, замутить какую-нибудь свару или склоку мои ребятишки всегда готовы. Разбираться, кто первый начал — бесполезно, поэтому я и не разбираюсь — всех участников лишаю премиальных за месяц, а то и за два. Других рычагов управления у меня нет, да они и не нужны: больше всего на свете мальчики любят шелестящие купюры. Это любовь искренняя и на всю жизнь. В премиальное поощрение также входит бесплатный абонемент в самый дорогой и самый престижный в городе спа-салон со всевозможными процедурами. И лишение посещения два раза в неделю сего райского места — это самое жестокое наказание, с которым может сравниться разве что лишение на месяц траха. Кстати сказать, такое поощрение/наказание придумал я сам. Раньше они просто выкупали абонемент с пятидесятипроцентной скидкой, остальную сумму доплачивал клуб. Я предложил Леониду сделать это поощрительным бонусом, который буду сам на своё усмотрение выдавать либо не выдавать. Не торопясь позавтракав и выпив кофе, вышел в коридор и, пройдя почти до самого его конца, постучал в дверь с номером девять. Сначала за дверью ничего не было слышно, потом раздался звук шлёпающих шагов и сонное: «Кто там в такую рань?» — Открывай, болезный, твоя мамочка пришла, молочка тебе принесла! — съёрничал я. В ответ молчание и какой-то шелест за дверями. Похоже, ноги Лапули не выдержали и он сел на пол. — Ну, мне долго ждать? Открывать собираешься? — спросил я через пару минут, дав ему немного времени унять волнение, которое выражалось в усиленном сопении. — Алик, — раздалось наконец блеяние из-за двери, вернее, из нижней её части, — я тебя боюсь. — И с чего бы? Лапуля, мы долго будем переговоры вести через дверь, народ будить? Открывай, надо было раньше бояться. — Бить будешь? — прохныкали из-за двери. — Лапуль? Мне у коменданта ключи взять от твоей конуры? — Н-не надо, открываю, — послышалось вместе со щелчком замка. Дверь чуть приоткрылась и замерла. Я зашёл в номер — маленький такой номерок в одну комнатку метров тринадцати, сплошь отдекорированную в розово-пастельных тонах вплоть до мелких предметов: вазочек и шкатулок на дамском туалетном столике. Даже небольшой низкий диванчик напротив кровати, представлявшей собой бело-розовое облако, был застелен «шкурой» из искусственного ворса жгуче-розового цвета. У меня мгновенно защипало и заслезило глаза от полного спектра розового изобилия, будто нахватался «зайчиков» от сварки. Лапуля сидел под одеялом, натянув его до самого одного округлившегося от страха глаза, поскольку на другой была наложена повязка, и вжавшись комочком в розовую драпировку полога, с которой почти сливались его всклоченные вихры. Я был зол, но при виде всего этого розового безумия, которое можно было назвать не иначе как «взрыв на конфетной фабрике с одним выжившим», не сдержался и фыркнул. Сам работал в борделе, самому приходилось напяливать на себя топики с пайетками и прочую хрень, поддерживая имидж, созданный стилистами, но чтобы вот так… Да, чудны дела твои, Господи! Я ещё раз хрюкнул, прокашлялся и упал в розовое облако напротив кровати. — Как твой глаз? Болит? Лапуля пошевелился, выбирая более удобное положение. Потом послышался протяжный жалобный вздох, и из одеяла показалась щуплая фигурка в, как ни странно, салатной пижамке. Я выдохнул: «Хоть что-то, на чём можно отдохнуть глазу!» — Боли-ит. Ночью почти не спал, вот только уснул под утро. Я старался смотреть мимо Лапули, потому что вид его перебинтованной половины головы на тонкой шейке, торчащие из повязки розовым ирокезом вихры вызывали не жалость, а приступ нервического смеха. Вспомнил, зачем пришёл, и желание смеяться само собой исчезло. Чучело, сидевшее напротив, было не настолько беспомощно и безобидно, как хотело показаться, и имело ядовитое жало, которое я должен был сейчас у него вырвать. Рядом на круглом кукольном столике лежала коробка «Упсы». Я налил полстакана воды из графина и, бросив одну таблетку, протянул дрожащему Лапуле. — Выпей. — Можно я сначала в туалет схожу, — проблеяло салатное чудо. — Пошли. Сходишь с открытой дверью. Я поднялся и открыл настежь дверь санузла. — Иди, не бойся. Не трону. Лапуля с осторожностью спустил с кровати тонкие, как у кузнечика, ножки и с опаской прошёл мимо меня к унитазу. Я стоял в дверях и терпеливо ждал, пока он вытащит свои причиндалы из приспущенных штанишек и сделает все дела. Быстренько поправив штанцы и сполоснув руки, Лапуля неровной скачущей походкой добрался до кровати и закутался в розовое облако, семафоря на меня испуганным глазом. Я опять протянул ему воду. — Пей! Он послушно сделал несколько глотков и вернул стакан, снова зарывшись по уши в одеяло. Я с минуту помолчал, не сводя с него пристального взгляда. Лапуля замер, перестав дышать, только часто помаргивал нарощенными ресницами. — Полегчало? Голова дёрнулась и заторможенно кивнула. — Хорошо! — я откинулся на спинку сиденья, утонув в розовой дымке. — А теперь по-порядку и без вранья рассказывай всё с самого начала. Если начнёшь плести небылицы, я пойму сразу. Что будет, думаю, ты понимаешь, так? Лапуля опять дёрнул головой в знак согласия, не сводя с меня расширенного зрачка. — Поэтому лучше меня не зли. Злой я сам себя боюсь. Начинай, слушаю. — А-аа… — протянул он, — что рассказывать? Яй-я н-не знаю… — Не знаешь? — переспросил я ровным голосом, хотя внутри уже начал закипать, понимая, что этот недобитый ошмёток собрался водить меня за нос, одновременно чего-то выжидая. Интересно, чего? Может, успел кому-то позвонить, и теперь старается потянуть время, пока не придёт помощь? Как придёт, если гостиница закрыта, а ключ только у меня и дежурного коменданта? Через клуб? Но он тоже закрыт до часу дня. Или это кто-то свой? — Н-нет, — пискнула салатная саранча, трепетно помаргивая единственным глазом. — Ладно, поступим по-другому. Я буду задавать тебе вопросы, а ты на них отвечать. Вопрос первый! — я сделал паузу и внимательно оглядел затаившегося сучонка. — Кто тебе приказал отправить видео? Вопрос второй! Лапуля продолжал дёргаться и вздрагивать от каждого произнесённого мной слова «вопрос», как от удара плетью, но взгляда не отводил, только часто моргал и становился всё бледнее. — Как ты смог пробраться в номер Марчелло и откуда узнал, где найти телефон? Вопрос третий! — я опять остановился, намеренно нагнетая обстановку, которая и без того убийственно действовала на полуживого Лапулю: он уже едва дышал, скукожившись в розовым коконе и, похоже, желал одного — вообще в нём раствориться. — Откуда ты узнал, кому именно в контактах нужно слить ролик? Начинай! Постепенно, сбиваясь и то и дело теряя нить повествования, Лапуля наконец поведал отвратительную историю, из-за которой рухнула моя надежда на возвращение к любимому зайчонку, и я опять оказался в клоаке, а Костя в моём дерьме.