Ненавижу, Козлов!

Костя Середина декабря, а на улице сыро и промозгло, как в начале зимы. Я шагаю по чавкающему под ногами серому месиву воды и талого снега, прячась от ветра в намотанный на шею поверх пуховика шарф, но это мало спасает: встречный ветер бросает в лицо белые пушистые хлопья, залепляющие линзы очков, глаза, нос. Выходной — суббота, но на улице, несмотря на приближающийся полдень, ещё мало прохожих: видимо, большинство горожан отсыпается после рабочей недели. Я возвращаюсь в своё одинокое жилище от Ларисы. Вчера мы с ней организовали небольшой сабантуй по поводу её возвращения из санатория. Мне опять пришлось уйти с работы пораньше, чтобы успеть приготовить праздничный стол к её приезду, а после застолья и разговоров, которые закончились уже поздно вечером, Лариса Петровна попросила остаться переночевать у неё. Думаю, просто, видя мою сонную физиономию, не захотела, чтобы я в ночь тащился до дома. Я и не сопротивлялся: привык уже и к ней, и к её квартире, чувствуя себя, почти как дома. Быстренько убрал со стола, помыл посуду и завалился спать на диване, тут же уснув. Дома бы ещё долго ворочался в постели, а у Ларисы засыпал моментально. Лариса Петровна сильно изменилась за то время, что мы не виделись: посвежела и, я даже сказал бы, похорошела. Во всяком случае, её больше не портили старушечьи очки в тёмной роговой оправе. Она их заменила на небольшие, аккуратные, продолговатой прямоугольной формы. Такая оправа очень шла к её лицу, делая его более мягким и располагающим к общению. Да и выражение вечного недовольства всем и всеми тоже исчезло. Она стала чаще улыбаться, хотя улыбка всё ещё была не слишком уверенным и нечастым гостем на её лице. И тем не менее, это был огромный шаг в переменах к лучшему. Лариса Петровна больше не представлялась мне злым демоном из детских сказок, скорей, строгой, но не злой учительницей. Двухнедельное пребывание в санатории дало свои плоды: она уже довольно твёрдо начала ступать на ногу, правда передвигалась по дому не без помощи палочки. К вечеру нога опять отекла, и Лариса, полулёжа на диване с подложенной под больную ногу подушкой, маленькими глотками потягивала красное вино из хрустального, на высокой ножке, бокала и слушала мой рассказ о текущих делах фирмы. Строители готовили сразу три объекта к сдаче в эксплуатацию, и работы была уйма. Иной раз вечером, сидя с документами, которые приходилось доделывать дома, я с ностальгией вспоминал свою спокойную, без авралов, работу на прежнем месте. Сейчас покой мне только снился. А конец года — это вообще нечто особенное. Кроме текущей работы, я как начальник отдела ещё и составлял отчёты по статистике, объёмам и хрен знает ещё по чему. Приходилось поднимать и перелопачивать отчётную документацию за год. Времени, естественно, на всё не хватало, поэтому и приходилось работать дома вечерами. Но, тем не менее, работа приносила моральное удовлетворение и частично избавляла от мыслей о Петьке. Боль в душе постепенно заменила пустота, как будто на месте чудесного уютного домика после пожара осталось огромное серое пепелище. Я старался подавлять непреодолимое желание побродить по этому пепелищу, вспоминая, как всё начиналось и чем закончилось, всячески отвлекая себя разными делами. Как сказал кто-то умный, прошлое должно остаться в прошлом, чтобы не заслонять настоящее. Мне, правда, заслонять особо было нечего. Дел в настоящем было много: работал, руководил, общался с людьми, мотался в головной офис к Смирнову на совещания — крутился, как бобик, иногда забывая пообедать. Вечерами, закончив работать с документами, что-то делал по дому, но во всей этой суете не было меня. Это было жизнью, в которой жизни, моей жизни, не было. Я просто делал то, что необходимо, а не то, что приносило бы мне радость, отдохновение, ещё какие-то чувства и эмоции, которые дали бы возможность ощутить себя живым. Я просто существовал — не жил. Собственно, так было и раньше — до встречи с Соболем, но тогда я только подозревал, что жизнь может быть другой, и поэтому не чувствовал никакого дискомфорта. Да, я мечтал о лучшем: о друге, о более благополучной жизни, но на самом деле смутно себе представлял, что это такое. Сейчас же, потеряв Петьку и то, что было дорого — свою любовь, я уже понимал, как бедна и, в принципе, бессмысленна моя жизнь. Просто шагал по накатанной, ничего не чувствуя и ни к чему особо не стремясь. Серые будни проходили, сменяя один день другим, не принося ни радости, ни удовлетворения, ни ощущения наполненности жизнью. Слово «счастье» вообще ушло из моего словаря. Лишь однажды мне показали пирог счастья и дали попробовать кусочек, чтобы я смог ощутить его необыкновенный вкус. Я помнил этот вкус, помнил себя в то время, когда мы жили с Петькой. Наверное, это правильно, что счастье бывает так скоротечно. Иначе, если бы оно было постоянным — не проходящим, люди бы к нему привыкли и перестали ощущать. Оно бы стало обыденностью, и никто уже не называл свою жизнь счастливой. Любое, даже безумно вкусное блюдо приедается. Мне моё приесться не успело, я даже не ощутил в полной мере его вкуса: сомневался, вёл себя как последний пентюх. Боялся поверить и всё портил своими сомнениями. Правда, в итоге оказался прав: сомнения оправдались, а счастье испарилось в один миг, оставив вместо себя серое пепелище — пустоту и горечь. И ещё осталось одно удушливое чувство — не проходящая любовь к Петьке. Мне очень хотелось, чтобы она, эта постылая любовь, поскорей прошла, и я освободился от тяжести на сердце, мучительной тоски по ночам, тягучей ноющей боли, которая, несмотря ни на что, всё время была во мне, как хронический недуг, и никак не отпускала. Но пока моя любовь жила, мучая меня, и исчезать не собиралась. И ещё: с некоторых пор я начал во всём винить себя. Если бы я был не тем, кем был — обычным, скучным, нудным, и вообще, «бледной молью», Петька бы не ушёл. Я ему просто надоел своими придирками, вечно унылым видом, недоверием, которое он, конечно же, чувствовал. Это он кружился вокруг меня волчком, стараясь оживить, развеселить, возбудить в конце концов, а я только принимал, не давая ничего взамен. Надоело ему крутиться вокруг сушёной мумии, вот он и сбежал. Обида всё ещё жила, разъедая изнутри, но в глубине души я уже давно его понял и даже оправдал. Только не мог простить того, что он не ушёл, а именно сбежал, даже не удостоив меня прощанием. Это очень сильно отравляло мою жизнь, просто точило изнутри: он своим уходом хотел показать, какое я чмо, даже не достоин того, чтобы расстаться со мной по-человечески. А про видео я забыл — стёр в телефоне, вычистил из своей памяти, как будто его и не было. Оно не имело ко мне никакого отношения: это его жизнь — не моя. А как он живёт без меня — мне было неинтересно так же, как было неинтересно знать, чем Петька занимался до встречи со мной. Почему? Да потому что, если бы я не запретил себе об этом думать, то просто-напросто сошёл бы с ума, давая волю воображению. Лучше меньше думать, а ещё лучше забыть совсем. Правда, пока мне это плохо удавалось — забыть, особенно по ночам, когда я ворочался с боку на бок, не находя удобного места в постели. Мне было очень одиноко и ужасно плохо без Петьки: без его объятий, его сумасшедших ласк, его поцелуев. Мне туманило мозг от воспоминаний, я горел и метался, сбивая простыню, от прикосновений — тех, которые помнило и никак не хотело забыть моё тело. Всё заканчивалось дрочкой и мучительным, горьким, со слезами обиды и жалости к себе, оргазмом, после которого я наконец забывался беспокойным сном. Иногда мне снился Соболь, но всегда он был чужим и равнодушным. Я в этих снах знал, что он больше не мой, и больше меня не любит. Да и видел его со стороны: он куда-то шёл и даже к кому-то подходил и улыбался, что-то весело говорил, а я просто наблюдал и ужасно страдал. Я во сне знал, что он меня тоже видит и знает, что я за ним наблюдаю, но моё присутствие его не волновало. Я в своём сне был для него посторонним человеком, он делал вид, что меня не замечает. Это было обидно. И это чувство обиды из сна потом сопровождало меня весь последующий день. Я пару раз, пока Лариса лечилась в санатории, приходил в её квартиру, чтобы полить цветы, и каждый раз приносил свежий букет хризантем для девушки с портрета. Протерев пыль и освежив пол, садился на кровати и подолгу смотрел на смеющееся лицо, пытаясь представить, какой она была. Мне было ужасно жаль, что такой светлый человек так рано ушёл из жизни. И ещё хотелось узнать, что же могло произойти, отчего она умерла в таком юном возрасте. Из Ларисиных сбивчивых фраз я понял, что именно из-за смерти сестры её жизнь сильно переменилась, и она стала такой, какой я её узнал — замкнутой и угрюмой. Видимо, в её жизни мало было радости и совсем не было друзей или близкого человека, кто бы мог её поддержать. А может, и ещё что-то произошло после, что так сильно повлияло на её характер. Ничего я этого не знал, мог только строить предположения. Сидя вот так в её спальне у портрета сестры, я вдруг ловил себя на мысли, что скучаю по Ларисе Петровне. Мне было без неё одиноко. Уже привык к её присутствию, её ворчанию, командованию мной. Привык о ней заботиться, готовить для неё еду. Получалось, как будто мы живём вместе, хотя я всегда сознавал, что это временное явление, и, как только она поправится, мне уже не нужно будет приходить в эту квартиру, не нужно будет оставаться ночевать. Мы снова станем теми, кем были: она моим начальником, а я — её подчинённым, и не более того. Мы вовсе не были никакими друзьями, просто это было временное, вынужденное перемирие. От таких мыслей становилось ещё более грустно и уж совсем пусто на душе. Похоже, мне по жизни предначертано находить, впускать к себе в душу, а потом терять, потому что сам я никому не нужен по-настоящему — временное явление в чужой жизни. Утром мы позавтракали приготовленной мной яичницей, выпили по чашке чая, и я потюхал домой. Лариса просила позвонить вечером, но, думаю, это было сказано из обычной вежливости. На самом деле я ей больше был не нужен. Продукты будет привозить водитель, и на лечение, да и по магазинам, если ей куда захочется, тоже он. «И это правильно. Мы ведь чужие люди, никакие даже не приятели, к тому же она была и остаётся моим начальником: какая может быть дружба? Я для неё как был Козловым, так им и останусь. Как говорится, каждый сверчок знай свой шесток!» — рассуждал я про себя, проходя мимо перекрёстка и уворачиваясь от очередного порыва ветра, забрасывающего на моё без того мокрое лицо очередную порцию снежных хлопьев. Вдруг на другой стороне у самого перехода я увидел парня в синем пуховике. На минуту мне показалось, что это Соболь, но из-за густого снегопада и расстояния, отделявшего нас, трудно было разглядеть лицо. Мимо сновали прохожие, но почему-то я был уверен, что этот человек смотрит именно на меня. Я круто затормозил и остановился как вкопанный, всматриваясь в синий силуэт с поднятым капюшоном. Очередной порыв ветра залепил очки мокрым снегом. Я быстро протёр стёкла, не снимая перчаток, по-прежнему не отрывая напряжённого взгляда от парня. Меня моментально бросило в жар: от охватившего волнения перехватило дыхание, а сердце на секунду остановилось, а затем, пустившись в бешеный скач, застучало набатом, отдаваясь звоном в ушах и шумом в голове. Вот его заслонил проезжающий мимо автомобиль с фургоном, а когда проехал, на том месте уже никого не было. То есть другие прохожие были, но парень исчез. Я продолжал стоять, в панике ища глазами синий пуховик, не замечая ни снегопада, ни ветра, ни проходящих мимо людей, толкавших меня, так как остановился у самого перехода. Была мысль перейти на ту сторону, но я тут же её отогнал, как бредовую. «Ну, допустим, увижу я Петьку, если это был он, и что дальше? Догоню его? Зачем? Он, может, поэтому и ушёл, что тоже меня увидел: не хотел встречаться. Да, наверное, так и было. Стоял же на переходе, значит собирался перейти на эту сторону, а тут задрот в виде меня. Всё правильно. Может, отошёл в сторонку и ждёт, пока я отвалю». Я медленно развернулся и пошёл дальше. Потом понял, что иду в обратную сторону от дома, но продолжал идти. Мне было всё равно, и я шёл и шёл, пока не добрёл до небольшого сквера. Увидев полускрытую под снежным наносом скамейку, почувствовал как устал: совсем выбился из сил, а сердце колотилось как сумасшедшее. Пробуравливая тяжёлый от влаги, доходящий почти до колен снег, добрался до скамьи и упал на снежную подушку, с облегчением выдохнув и расслабившись. Сидел, пока не почувствовал, что ноги начали коченеть, а жопа уже просто примёрзла к сиденью. Надо было подниматься и идти домой, пока не схватил простуду, но вставать было лень. И думать о чём-то — тоже. Как-то всё было пофиг. Если моя жизнь такая пустая и никому ненужная, так может, и остаться на этой скамейке? Замёрзну тут, и даже никто не заметит. Всем плевать, есть я или меня нет. Так какая разница? Но умирать насовсем как-то вот не хотелось. Пустой желудок жалобно проурчал, вторя моей мысли. В уме сразу нарисовалась дымящаяся кружка малинового чая и горка поджаристых пирожков с мясом: мой бедный желудок и навовсе от голода сдавило судорожным спазмом. Проходящие невдалеке по заснеженному тротуару люди оглядывались на чудика, похожего на чукчу в тундре: я уже успел слиться со скамейкой, превратившись в снеговика. Только из шарфа вместо морковки торчал посиневший от холода нос. Надо было выбираться из этого белого безмолвия и двигать домой, пока ещё ноги не совсем окоченели: вконец замёрзшие пальцы больно жгло и кололо острыми иглами. По дороге завернул в маркет и купил свежей выпечки к чаю: пирожки с мясом и пончики с вишней, покрытые сверху белой глазурью. Дома было до жути тепло и уютно и… хорошо. Я, наверное, впервые за долгое время был рад вернуться домой и, вообще, что он у меня есть — мой дом, мой уголок, где я могу спрятаться от всего мира.