Ненавижу, Козлов!

Соболь Я шёл следом за Зайцем, лихорадочно соображая, что этот мелкий там себе надумал. Куда он идёт, почему резко повернул в противоположную сторону от дома? То, что он меня заметил, понял сразу. Но я увидел его первый. Ещё когда с Лапулей ехали в ателье индпошива, которое находилось как раз в нашем с Костей районе, мечтал: «Вот бы его увидеть! Хоть бы взглянуть одним глазком, как он там?» Но отметал эту мысль, как бредовую. С чего ему по такой погоде, да ещё с утра по городу шарахаться? И вот, боженька подслушал мои мечты. Захотел одним глазком? На, взгляни на своё чудо. Мы с Лапулей уже подходили к дверям ателье, когда я вдруг затормозил и оглянулся, как будто кто в спину толкнул. По тротуару на противоположной стороне дороги шёл Костя. И хотя из молочно-серой бездонной пустоты сыпал не переставая водянистый снег, и видимость ни к чёрту, и другие прохожие — его я увидел сразу. Да нет — никого больше и не видел кроме него. Сказал Лапуле, не отводя от Кости взгляда, чтобы заходил один, а я отойду на минуту, и рванул к тротуару. Костя шёл, чуть согнувшись и отворачивая в сторону замотанное шарфом лицо. Я подошёл к самому переходу и замер, больше никого и ничего не видя. То ли он почувствовал мой взгляд, то ли отклонился от очередного порыва ветра, я пропустил момент, когда он вдруг остановился и посмотрел в мою сторону. Это длилось какое-то мгновение, когда до меня вдруг дошло, что он меня тоже видит… узнал. Я запаниковал, но на моё счастье мимо проезжал авто с фургоном. И тут же сзади тронули за плечо. Лапуля. — Алик, ты чего? Увидел кого-то? Я дёрнул за рукав охнувшего Лапулю и резко поставил впереди себя. Фургон уже прошёл, и я снова увидел Костю. Он стоял почти напротив и лихорадочно искал глазами… меня? Лапуля заёрзал, так как мокрый снег хлестал ему в лицо, но я держал крепко, да ещё и прикрикнул, чтобы стоял спокойно, не дёргался. А сам, как идиот прятался за его щуплую спинку, потихоньку отходя от обочины вместе с ничего не понимающим Лапулей. Костя ещё постоял некоторое время, а потом вдруг развернулся и пошёл в обратную от дома сторону. Я ничего не понимал. Куда его понесло? Сказал Лапуле, чтобы вернулся в машину и ждал меня, а я… я скоро. А лучше, пусть едет назад — в клуб. Завтра ещё раз приедем, только надо позвонить еврею — извиниться, что не смогли сегодня прийти на примерку. Видел, как он надул губы, но что-то объяснять, а тем более успокаивать, у меня не было времени: Костя уходил. Поэтому я ещё раз прикрикнул на ничего не понимающее и жутко мешавшее мне чудовище, подтолкнул его по направлению к автомобилю, а сам скорым шагом рванул следом за Зайцем. Он отошёл недалеко, так как брёл очень медленно, загребая ботинками талый снег. Я пошёл чуть сзади, хотя уже не боялся, что он меня может увидеть. Так мы и шли — каждый по своей стороне. Мне показалось, что он стал ещё худей, чем был: пуховик висел на нём мешком. Лица не видно из-за намотанного шарфа и надвинутого на лоб капюшона. Мой любимый доходяга шёл неизвестно куда не разбирая дороги, и дороже этой сгорбленной фигурки у меня никого не было. Пока шёл, несколько раз порывался плюнуть на всё и перейти дорогу. Остановить, обнять и не отпускать: пусть делает что хочет. Но тут же себя одёргивал, понимая, что сделаю только хуже — всё испорчу. Таким, как сейчас, вернуться к нему я не мог. Сначала нужно завершить начатое: вчистую отделаться от Валика, всучив ему Лапулю. Иначе никогда не закрою эту чёртову чёрную полосу своей жизни. Один раз уже лопухнулся, решив, что стоит просто уйти из клуба, и сразу наступит другая жизнь. Больше этой ошибки я не повторю. Костя не должен страдать из-за моего прошлого, только не он! Гадом последним буду, но сделаю всё, чтобы вырваться из этого дерьма. Обрублю все концы! И тогда начну всё по-новой. Только пусть он меня дождётся, пусть потерпит ещё немного. Скоро уже всё закончится, недолго осталось. Ремонт в Лапулиной конуре мы сделали, «перекрасив» интерьер в сливочно-голубые тона. Сам Лапуля, благодаря заботам доктора Володи, вернул себе прежний лик и, к тому же, уже неделю ходил в блондинах с умопомрачительной стрижкой, делающей его похожим на заграничную топ-модель. Всё розовое выбросили, полностью сменив гардероб. Осталось дошить несколько костюмов специально для новогодних торжеств. Мы как раз и приехали в город на последнюю, контрольную примерку к Навшону Карловичу — главному управляющему модой и заведующему стилями в нашем городе. Его ателье имело неброскую вывеску «Пошив одежды от Навшона», но очень громкую славу. У Навшона Карловича обшивались даже самые привередливые толстосумы нашего города, короче, вся элита, «лавочники» и прочая буржуазная прослойка, имеющая лишние шелестящие купюры в кармане. Старый еврей умел угодить всем, превращая горожан в принцесс и мачо, меняя их привычный затрапезный стиль и делая своими клиентами навсегда. Все сценические костюмы для новогоднего представления наш клуб заказал у Навшона, отвалив ему за это сумму, равную двум Лексусам, не меньше. Как по мне, так я бы своих «коллег» сгонял скопом на ближайший вещевой рынок. Уверен, получилось бы не хуже и по стоимости одного подросткового скутера. Но мы же, бля, элитные подстилки и обслуживаем исключительно золотой фонд «членов» города, а не простой рабочий люд, так что должны соответствовать. Тем более, что за новогодние праздники «золотые члены» сверх положенных взносов внесли такие «чаевые», что на них можно было укомплектовать под завязку современным медоборудованием весь наш убогий больничный городок, в коем бесплатно лечили и безнадёжно залечивали малоимущих граждан. От Леонида я узнал, что Валик возвращается к Новому году, и обязательно появится в «Калейдоскопе» на новогоднее представление. В клубе готовили грандиозную программу, для постановки которой Леонид пригласил из Питера широко известного в определённых кругах режиссёра-постановщика Иосифа Злотника. Он работал исключительно в элитных гей-клубах: ставил танцевально-развлекательные программы, обучал молодняк приватным танцам и прочим премудростям в мире гей-шоубизнеса вплоть до театральных миниспектаклей со стриптизом. Теперь клуб принимал гостей только в вечерние и ночные часы, весь же световой день, начиная с полудня, мальчики были заняты на репетициях. Обстановка была накалена до предела: все ходили уставшие, нервные и измотанные. Но театрализованное представление обещало быть грандиозным, судя по тем затратам, которые на него пошли. Я шёл за Костей чуть поодаль и неотрывно смотрел на его ссутулившуюся спину. А он никого не замечал — брёл, глядя себе под ноги. Мы прошли уже порядочно, когда он вдруг повернул в сторону и направился в заснеженный сквер между домами. Я остановился, не понимая, чего он там забыл. Этот участок, похоже, не чистили с самого начала зимы: снег лежал ровным слоем, закрывая сиденья скамеек. И Костя попёр вглубь сквера первопроходцем, утопая в снежном наносе почти до колен. Я дёрнулся было за ним, но, опомнившись, остановился и про себя выругался: «Вот, идиотина, он же все ноги уже промочил, простынет, как пить дать! Какого он там забыл?!» Сердце ныло не переставая при виде этой картины. Вот он добороздил до ближайшей скамейки и ухнулся на середину ровного белого покрывала, устилавшего всю поверхность. Скукожился и застыл, став похожим на замёрзшего воробья. Меня рвало от желания подойти, отцепить от скамьи-сугроба и растормошить неподвижно сидящее изваяние. Увидит меня, разозлится и выйдет из оцепенения. Но… продолжал стоять и смотреть, не в силах ни уйти, ни подойти. Так прошло минут двадцать, а может больше. Снежный буран начал стихать, да и ветер тоже ослабел. С неба лишь сыпала влажная мелкая морось, не поймёшь: то ли мокрые снежные крупинки, то ли замёрзшие колючие дождинки. Наконец Костя пошевелился, поёрзал ногами, медленно поднялся и, высоко закидывая колени, стал выбираться из сквера, то и дело грозя завалиться на бок. Было видно, как сильно он закоченел на этом своём ледяном троне, мелкий придурок. «Тюлень, блин! Неужели, всё из-за меня? Или у него что случилось? Как же узнать-то?» Я стал лихорадочно соображать, пытаясь вспомнить хоть каких-нибудь общих с Костей знакомых, но кроме его бывшего шефа, да Макса, никого не припоминалось. Но к ним тоже не обратишься: кто я, и кто они! Вдруг молнией сверкнула в голове одна мысль: «Погоди… а откуда он шёл? От кого? Утром?!» От этой мысли, наотмашь ударившей по сознанию, я чуть не умер. Сердце зашлось так, что я, споткнувшись на полушаге, остановился, захлебнувшись воздухом. Он застрял где-то в глотке и не проходил в лёгкие. Вдыхаю, а вдохнуть не могу, судорожно открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотится, как бешеное, отдаваясь в висках отбойным молотком. Меня в момент кинуло в жар, хотя до этого продрог, стоя на сыром промозглом ветру. Я сорвал капюшон вместе с шапкой и запрокинул голову вверх, жадно заглатывая воздух пополам с колючими крупинками снега, который таял на лице, смешиваясь с набежавшими слезами. Голова закружилась. Качаясь, как пьяный, добрёл до дерева и схватился за шершавый мёрзлый ствол. Прислонился лбом и стоял так какое-то время, пытаясь отдышаться и успокоить скачущие в панике мысли. Пока приводил мозги и организм в порядок, Костя уже скрылся из виду. Догонять его я не стал, вдруг поняв всю бессмысленность и даже глупость своего преследования. Оттолкнулся от дерева, вытер шапкой мокрое лицо и, натянув до самых бровей капюшон, за пять минут дочесал до машины. Смахнул с бокового стекла налипшую снежную кашицу и заглянул внутрь. Лапуля спал на заднем сиденье, подтянув ноги почти до подбородка и подложив умилительно сомкнутые ладошки под бледно-розовую, как у фарфоровой куклы, щёку. «Ангел… падший», — промелькнуло в голове, но тут же вытеснилось другими мыслями. Будить его не стал: идти в ателье не было никакого желания. Не мог сейчас никого видеть, а тем более, с кем-то разговаривать, держа лицо на доброжелательной мине. Стряхнув с пуховика налипший снег, сел за руль и включил двигатель для прогрева. Через час с небольшим мы уже въезжали в ворота клуба. Лапуля в дороге проснулся и, увидев, что мы возвращаемся, начал бубнить о том, что зря только съездили, что еврей был очень недоволен, что завтра у него, Лапули, спа-салон с сауной, и он теперь пропустит сеанс массажа, что… Это бухтение продолжалось до тех пор, пока я, не оборачиваясь, сдерживая накатывающее раздражение, сказал, что высажу занудную букашку, и она сама будет добираться до клуба, как ей вздумается. Остаток пути мы проехали в полной тишине, нарушаемой только короткими вздохами и недовольным сопением, и я опять ушёл с головой в свои невесёлые думы о Косте. Меня просто разрывало от одной мысли, что он мог возвращаться от… от кого?! Дальше я думать не мог — начинался полный мозговой коллапс. Я ехал по наитию, путём не видя ни машин, ни дороги. Нужно было, по-хорошему, пересадить за руль Лапулю, но не хотелось ему показывать своё состояние. Просто сбросил скорость, и до клуба мы добирались поступью беременной черепахи. Сразу зашёл в клуб, посмотрел, как идут дела у оформителей. Парней в зале никого не было: кто-то ещё не приехал из города, кто-то пока не выполз из своей комнаты, кто-то находился у стилистов или в «служебной», которая одновременно исполняла роль и столовой для персонала, и комнаты отдыха в одном флаконе. Репетиция на сегодня была отменена, так как все настолько вымотались, в том числе и сам Злотник, что я под общий вой ещё вчера дал отмашку на отдых. Так что, у мальчиков было в запасе несколько часов до прибытия вечером гостей. Есть не хотелось, поэтому, сразу ушёл к себе и, не раздеваясь, лёг в постель, свернувшись калачиком и натянув одеяло до самых бровей. Меня морозило и колотило крупной дрожью, но вставать, чтобы вскипятить чайник, не было ни сил, ни желания. Кажется, так плохо мне ещё никогда не было: меня буквально плющило от мысли, что я уже почти потерял Костю. И в этом моём паническом мыслительном процессе слово «почти» вовсе не было ключевым. Что делать, не представлял. Собрав в кучу остатки истрепавшихся в хлам извилин воспалённого мозга, решил, что единственный вариант выхода из этого безумия — всё-таки поговорить с Леонидом. Он в друзьях с Костиным шефом, может как-то через него достанет хоть какую-то инфу про Зайца. По крайней мере, это было той тоненькой соломинкой надежды, за которую я ухватился, чтобы не сойти с ума от отчаянья. Я просто умирал от неизвестности. Если сейчас хоть что-то не узнаю, пусть даже самое худшее для меня, то просто сдохну. Был ещё один вариант: всё бросить к ебеням, и самому прийти к Косте. Но если раньше была одна причина этого не делать, то сейчас их уже стало две: всё тот же конченый Валик и к нему плюсом предполагаемый неизвестный икс, от которого шёл утром Костя. Если у него там всё серьёзно, а зная своего Зайца, другого варианта просто не могло быть, то я, господа присяжные заседатели, еб*чий аутсайдер — отработанный вариант. Второго шанса не будет. Перед глазами сразу начали всплывать картинки, одна ужаснее другой: как мой Заяц нежится в чужих руках, как он… От этого жуткого «кино» меня скрутило так, что я завыл в полный голос. Лежать больше не мог. Вскочил и достал из бара початую бутылку коньяка. Начал торопливо, проливая на одежду, хлебать прямо из горлышка, только бы выгнать из головы эти жуткие видения. Пил не отрываясь, пока огонь от крепкого напитка не полыхнул жаром по горлу и носоглотке и не перекрыл дыхание. Закашлялся. Отдышавшись, почувствовал жжение в пищеводе. Пустой желудок слегка сжался и жалобно заурчал, но алкоголь уже начал всасываться в кровь, а та со скоростью выпущенной ракеты, гнала его дальше — в мою дурную голову. Через мгновение я ощутил зябкое покалывание в области затылка и лёгкое приятное головокружение. Долгожданное тепло разлилось по всему телу, и меня начало отпускать. Я поболтал остатки тёмно-янтарной жидкости и сделал ещё пару-тройку глотков. Алкоголь горячей лавой протёк в больше не сопротивляющийся желудок и окончательно вывел меня из ступора. Качнувшись, упал в кресло и рядом на пол поставил почти пустую бутылку. Я стремительно пьянел, и комната начала двигаться качелями перед расфокусированным взглядом. Сосредоточить своё внимание на чём-то одном никак не получалось: перед глазами всё плыло и представлялось в каком-то искажённом виде, как в кривом зеркале, постепенно покрываясь лёгкой дымкой-пеленой. Но именно это мне сейчас и было нужно: тупо смотреть на покачивающуюся и расплывающуюся картинку. Мысли о Костиной измене и нашем окончательном разрыве уже не ранили так больно. Я даже начал похихикивать от абсурдности самой мысли об измене. «Тебе кто-то обещал, тебе — заёбанной до смерти шлюхе, быть верным? Кто тебе клялся любить до гроба? Тебе, самозванцу, вообще, хоть что-то говорили о любви? Нет! Даже намёка не было! А что хорошего ты сделал, чтобы тебя полюбили? Ухаживал? Цветы-конфеты дарил? В кино водил?..» Я и не заметил, как начал свои пьяные бредни развивать вслух, еле выговаривая слова заплетающимся языком, энергично размахивая в такт рукой, как дирижёр перед оркестром: — Них-хера ты этого, Петя, не делал! Припёрся незваным и изнасиловал, ск-котина. Показал, какой ты проф-фессионал, сука ты ебучая, тварь! Скрутил зайчишку и в-выебал, не спрося согласия. И чё?! За это он тебя должен полюбить? Может, ему просто было от тебя никуда не деться, а выгнать, как собаку, жалко. Вот и ж-жалел, и терпел. Привык за жизнь терпеть. Спал с тобой? Ну и что? Это же всяко лучше, чем дрочить в одиночку. Не-еет, всё правильно. Ты исчез, потом он про тебя кино посмотрел, какой ты мастер, блядь, по залупам… Я остановил на минуту нестройный ход своих рассуждений, чтобы сделать ещё один глоток из бутылки. Отрыгнув чистым спиртом, продолжил, тыча пальцем в пол на каждом слове: — И ты ещё после этого на что-то надеялся. Почувствовав, что уже почти ничего вокруг себя не вижу, совершенно не воспринимаю действительность, сгинувшую куда-то в зыбкий плавающий туман, я развалился на кресле, вытянув широко расставленные ноги, и почти шёпотом продолжил прерванный монолог: — Петя, ты — дурак? Ты бы на месте Зайца себя не выкинул из жизни? Мой запас сил полностью иссяк, и я, перед тем, как уплыть в небытие, уронил руку на подлокотник, беззвучно, одними губами прошептав еле слышно: — Я бы — нет. Голову пойду отрежу той паскуде, которая его в буран домой отпустила. Проснулся от того, что меня упорно пытались вытянуть из кресла. С трудом разлепив тяжёлые веки, как в тумане увидел перед собой расплывчатое пятно чьего-то маячившего перед глазами лица. Сознание постепенно восстанавливалось, а расфокусированное зрение приобретало относительную резкость. Передо мной начал вырисовываться вибрирующий и разъезжающийся надвое образ Лапули. Я попытался оторвать от себя настойчивые руки, но он вцепился мёртвой хваткой и тянул на себя изо-всех сил мою недвижимую тушку. — Аличек, что случилось? Почему ты так напился? Я лишь недовольно промычал в ответ нечто нечленораздельное и оттолкнул от себя назойливого гадёныша. Тот не удержался и шмякнулся на пятую точку. Но тут же поднялся и опять наклонился ко мне. — Аличек, тебе надо лечь. Давай, я помогу. Тело затекло, и я был не против устроиться поудобнее, поэтому, сопротивляться больше не стал, и даже попытался приподняться в кресле, опершись на подлокотники. Но руки не слушались, а тело не хотело двигаться. И всё же Лапуле путём неимоверных усилий удалось перетянуть меня на себя и перетащить на кровать, благо она была в двух шагах от кресла. Меня свалили кулём на постель, подняли и уложили по одной ноге. — Боже мой, Алик, тебе же скоро к гостям выходить. Как же так? Что же делать? — причитал надо мной Лапуля, подкладывая под голову ещё одну подушку и укрывая одеялом. — Полежи пока, сейчас позвоню Володе, может, он что-нибудь сделает. — Н-не надо! — махнул я по Лапулиной руке с телефоном, чуть не выбив его из сомкнутых пальцев. Лапуля испуганно отскочил на полшага. — Н-не надо никого звать. Вместо меня… побудешь. Скажешь, что я… отбыл по делам, — еле выдавил я из себя непомерно длинную фразу, еле ворочая заплетающимся языком в пересохшем рту. — И… дай попить. — Водички? Сейчас, сейчас принесу, — с готовностью бросился Лапуля исполнять просьбу-приказ пьяного вдрызг администратора. Он помог мне приподняться и напоил водой с таблеткой упсы, а затем помог стащить пуловер и в ожидающей позе присел рядом в кресло. Хотелось спать, но в голове, как только я закрывал глаза, начинало всё кружиться каким-то огненным вихрем-колесом, а моё тело набирая ускорение начинало полёт куда-то вниз — в бездонный тёмный колодец. И я, очнувшись от этого изнуряющего дурмана, таращился изо-всех сил в сумеречное пространство спальни. Лапуля подсел ко мне и одной рукой начал легонько гладить по волосам, а другой накрыл и несильно сжал мою расслабленную кисть. — Алик, может, расскажешь, что случилось? — он переместил руку, и тёплая ладошка погладила мою дёрнувшуюся от неожиданности щёку. — Тебе легче станет, а может, я даже смогу тебе чем-то помочь, а? Ладошка замерла в ожидании ответа, но я молчал, с трудом понимая, что мне говорят: в висок острой иглой размеренно, с интервалом в пару секунд кололо в одну точку. Мне снова осторожно пригладили волосы и опять переместились на щёку. — Мы ведь друзья теперь? Таких друзей, как ты, у меня никогда не было, — Лапуля на мгновенье замолчал и подумав, добавил: — Да и вообще никаких не было, так, потрахаться только. Но это же не дружба, правда? Я разлепил непослушные губы и с трудом, превозмогая боль в виске, усиливающуюся при любом движении головой, выговорил заплетающимся языком: — Дурачок! Тоже мне, д-друга он нашёл. Ничего-то ты не понимаешь в жизни. Какой я тебе к чёрту друг? Глупый-глупый маленький розовый мышонок… — Самый настоящий друг! — с жаром возразил Лапуля. — Ты столько для меня делаешь, обо мне сроду никто так не заботился, как ты. Ты очень хороший, Алик. Я тебя очень сильно полюбил… как друга, я тебе очень благодарен! — Ещё один блаженный! — я хрипло хохотнул. — Я его тигру в пасть толкаю, а он мне ещё и благодарен. Вот ты ж… мышка-глупышка, дальше своего носа ничего не видишь. Ладно, люби… разрешаю, — продолжал я пьяно посмеиваться и одновременно кривиться от каждого болезненного укола. Мне было плохо, и хотелось, чтобы плохо было всем. Тоска по мере возврата сознания опять подступила и стала душить за горло. — Господи, как мне плохо! — подумал я и понял, что произнёс это вслух. — Плохо, да? — склонился надо мной Лапуля и положил прохладную ладошку на полыхающий лоб. — Аличек, может, тебе кофе сварить? Что же делать-то? Мне идти скоро надо, как я тебя одного тут оставлю в таком состоянии? — Не надо ничего. Иди… Лучше всё равно уже не будет, потому что я… подонок отмороженный! Да ладно, ты всё равно ничего не понимаешь… — бормотал я под встревоженно-недоуменным взглядом Лапули. — Люблю его, понимаешь? А он утром шёл от какого-то мудака. И мне теперь только и осталось, что сдохнуть! — выкрикнул я последние слова, пытаясь сесть, и дёрнулся от пронзившей висок боли. Лапуля мигом вскочил, придержал мне голову и уложил назад, мягко прижав ладошками к подушке. — Тихо-тихо, Аличек, не надо вставать. Тебе уснуть нужно. — Не могу я спать, жгёт всё внутри, горит! — Это ты сегодня своего парня увидел, да? — Своего… — я пьяно всхлипнул. — Теперь уже не своего… наверное. Вдруг меня пронзила мысль. Я ясно понял, что должен сейчас сделать. Опять привстал, отчего комната резко качнулась, и потолок чуть не обрушился на голову. В глазах потемнело, но я уже отодвинул ойкнувшего Лапулю. Вернее, отбросил от себя одним резким неконтролируемым толчком и сел, пережидая, пока рассеется перед глазами темнота, перестанет кружить огненное колесо и хоть немного утихнет долбящая боль в виске. — Алик? — осторожно позвал Лапуля с другой стороны кровати, куда был отброшен перепившим уёбищем. — Давай, я всё-таки кофе тебе сделаю. Только не вставай, пожалуйста. В глазах немного прояснилось, но комната всё ещё продолжала качаться, и Лапуля вместе с ней. — Сядь, не мельтеши, не надо кофе. Увези меня к нему… сейчас. Мне нужно ему объяснить всё. Он думает, что я сам ушёл, а я не сам… меня украли и драли тут два дня во все отверстия… а потом один гадёныш розовый видео ему сбросил. При этих словах я схватил вновь подсевшего ко мне Лапулю за плечи и тряхнул со всей силы так, что у него клацнули зубы. Кажется, он был в ужасе от происходящего, но меня уже не остановили бы ни танк, ни бульдозер. Я ещё раз с ещё большим ожесточением тряхнул побледневшего с плескавшейся паникой в расширенных зрачках Лапулю и почти выкрикнул в застывшее от ужаса лицо: — Он думает, что я опять проституткой работаю, понимаешь?! Мне ему объяснить надо, чтобы он понял, что я не уходил никуда… — А куда ехать, ты знаешь? Ну, то есть, сможешь показать дорогу? — прошептал еле слышно в ответ мой полуживой от страха «друг». — Да, чё показывать? На Шаповалова, семнадцать. Лапуля подрагивающими руками, не отводя напряжённого взгляда от моего исказившегося нервическим оживлением лица, отцепил сомкнутые в кулаки пальцы от своих хрупких плеч и, притянув их к цыплячьей груди, несильно придавил мягкими ладошками, пытаясь успокоить пьяного придурка. — Алик, давай, может, завтра съездим?.. Сейчас тебе лучше уснуть. Вряд ли твой друг тебе обрадуется, когда увидит, что ты… эээ… немного нетрезв. Послушай меня, это не очень хорошая идея. Ты устал… Тебе нужно отдохнуть, расслабиться. Я помогу, ложись… ложись, мой хороший… вот так… мы сейчас всё сделаем, и ты поспишь, а завтра я отвезу тебя к твоему другу, и ты всё ему объяснишь… Лапуля поглаживал мои подрагивающие от нервного возбуждения руки, не переставая ласково лепетать, что действовало успокаивающе на разгорячённый мозг и выпрыгивающее из грудной клетки сердце. Кажется, я начал находить резон в его словах, которые он подкреплял осторожными поглаживаниями и лёгкими прикосновениями мягких губ то к лицу, то к шее и груди, которую уже успел оголить, расстегнув пуговицы на рубашке. Едва теплившееся, замутнённое лошадиной дозой армянского коньяка, сознание чуть слышно шептало, что нужно всё вот это немедленно прекратить, но мощная волна похоти, подогреваемая всё более решительными действиями нетерпеливых, блуждающих по всему телу рук и умелых губ, удесятеряла возбуждение, рассеивая в голове ненужные мысли и усмиряя колющую в висок боль. В одно мгновение нахлынувшая похоть полностью захватила в сладкий плен жаждущий ласки организм и требовала продолжения. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к полузабытым ощущениям, а блуждающее между сном и явью сознание вдруг перевернулось, и мне стало казаться, что это Костя нежит и ласкает моё изголодавшееся по любви тело. Я метался по кровати, устремляясь навстречу порхающим по моему телу рукам, прижимая всё теснее любимое до потери сознания существо, бессвязно бормоча признания, исходящие из самой потаённой глубины души: — Костя-яаа, зайчонок мой упрямый, врединка моя… Пиздец, как долго тебя не было… Я так по тебе скучал… Думал, подохну тут один, слышишь? Мой… заяц мой любимый… как же мне без тебя было плохо, мой задохлик… Костя-яя, я так тебя люблю… так хочу тебя… хочу-ууу… до смерти… возьми… делай, что хочешь… Между тем, меня уже начали освобождать от одежды, и я сам, с усилием приподнимая непослушное тело, помогал стягивать мешающие джинсы и бельё. Мои руки мягко отстраняли, оглаживая и непрерывно покрывая поцелуями открывшиеся участки кожи, влажной дорожкой опускаясь всё ниже — к животу. Я вздрогнул всем телом и застонал, когда почувствовал, как обхватили и втянули в жаркое тесное лоно горящий от нетерпеливого желания член. Медленно, тягуче стали посасывать, вызывая дрожь, волнами прокатывающуюся от эпицентра возбуждения до самой макушки, поднимая дыбом волоски на коже и зябким обручем мурашек обхватывая одурманенную волной похоти голову. Кровь закипела и устремилась вниз живота, а тело стало совершенно невесомым: я его почти не ощущал — все мои органы чувств были там, внизу, где пульсирующий член обрабатывали умелым ртом, не оставляя без внимания ни звенящие от переполненности яйца, ни чувствительный анус, ни всю внутреннюю поверхность бёдер. Я, отдавшись на волю наслаждению, только хрипел, стонал и, то с силой сжимал ладонями Костину голову, ероша и подёргивая волосы в такт фрикциям, то комкал и тянул на себя скрученную простыню, приподнимаясь в стойку и запрокидываясь вверх. Это было то безумие, без которого я не жил, а просто существовал уже не надеясь, что моё счастье ко мне вернётся, наполнив каждую клеточку упоительным восторгом соития с до смерти любимым существом, без которого жизнь — не жизнь, а тусклая, безнадёжная, выматывающая повинность. Как же я был сейчас бесконечно счастлив, как до самых краёв был наполнен радостью мой организм! Каждая клеточка в нём звенела и пела от тесной близости бесконечно любимого человечка — моего человечка, родного. В какой-то момент нарастающее возбуждение достигло крайней точки и меня буквально взорвало изнутри, подкинуло и выбросило в головокружительный полёт. Я уже не ерошил Костины вихры, а сжимал их в кулаках, с силой вдавливая голову в мокрый от пота пах и исторгаясь в жадный, принимающий рот. Наконец обессиленно упал на подушку, превращаясь в амёбообразное бестелесное существо, парящее где-то в вышине среди лопающихся огненных шариков и ярко вспыхивающих и рассыпающихся сверкающими брызгами звёздочек. Это было последнее, что я ощутил и увидел перед тем, как отключился, полностью опустошённый и удовлетворённый. В сознании ещё мелькнула радужная мысль, что наконец мой Заяц рядом и теперь всегда будет со мной. А потом сознание угасло, и я погрузился в глубокий похмельный сон. Утром долго не мог проснуться, блуждая в каком-то вакуумном полусне и ни о чём не думая. И вдруг, как торкнуло что-то внутри: сердце мгновенно понеслось вскачь от вырвавшейся из закоулков памяти и словно током поразившей мысли. Услужливый мозг начал тут же стремительно выдавать на-гора эпизоды вчерашнего вечера. Я начал всё вспоминать… И чем подробнее воспроизводились детали, тем сильнее скручивало судорогой пустой, склеившийся с позвоночником желудок: внутри мучительно сосало и тошнотворными позывами просилось наружу. На голову и всё тело внезапно обрушилась лавина ломающей боли… я глухо застонал и, согнувшись в три погибели, с усилием сполз с кровати, прижимая рукой тощий живот — комок боли, и пробираясь по стенке к ванной комнате. Когда проползал мимо зеркала, глянул с отвращением на сгорбившееся, всклоченное уёбище в несвежей, смятой рубашке. Кажется, такого отвратительного утра у меня ещё не было: я совершенно был раздавлен и уничтожен не только физически, что бывало и раньше, благодаря моей опасной для жизни и богатой на приключения профессии — я был уничтожен морально. И сейчас в моей раскалывающейся на тысячи мелких колючих осколков голове пульсировало и выло сиреной только одно единственное желание — сдохнуть!