Ненавижу, Козлов!

Соболь После «чистки» желудка, минералки с двумя таблетками упсы, душа и большой кружки крепкого кофе с молоком мне стало значительно легче. Сдохнуть уже не хотелось, да и перебирать в памяти вчерашние события — тоже. Я давно научился перечёркивать всё произошедшее со мной накануне. Это было чисто профессиональное. Начни я себя на следующий день истязать и совестить, просто не выжил бы среди той грязи, в которую попал по доброй воле. Я всегда жил сегодняшним днём, думая о будущем. И намертво «закрывал дверь» в прошедший день. Поэтому мне хватило пары часов, чтобы уже почувствовать себя в относительной норме. На Лапулю я, конечно, был зол, но не до такой степени, чтобы придушить его сразу как увижу. Он старался мне «помочь» по-своему. А как ещё может помочь своему собрату проститутка в его душевных страданиях? Правильно. Трахнуть «мученика». Действует мгновенно и безотказно. «Болезный» расслабляется и засыпает. Я уже снял с плиты яичницу и наливал из джезвы ещё одну порцию кофе, когда услышал осторожное шкрябанье в дверь. Поставив турку в мойку, подошёл к двери и повернул ручку. За порогом стоял Лапуля с термосом в одной руке и пакетом в другой. — Алик, я тебе поесть принёс. Как ты себя чувствуешь? Голова болит? — пискляво затарахтел маленький нахалёныш, глядя на меня ясными, честными глазами и хлопая ресничками, как опахалами, — Можно войти? Я молча посторонился и впустил негодяя, проходя следом за ним на кухню и садясь с кружкой кофе на высокий стул. — Не беспокойся, ночь прошла спокойно, гостей было немного, а на третьем дежурные сами справились. Да и к четырём уже никого почти не оставалось, я ещё немного побыл, а потом проводил Вадика и ушёл к себе, — продолжал строчить Лапуля, доставая из пакета контейнеры и стараясь не встречаться со мной взглядом. — Злотник сегодня с утра позвонил на общий, у тебя, кажется, телефон был отключен, и сказал, что он сейчас в Питере, прилетит только завтра, и поэтому чтобы репетировали пока без него. Но мы решили, если ты не против, отложить репетиции до его приезда. У нас уже всё и так готово. Осталось только в костюмах генеральную провести. Котлеты вот принёс и пюре… и ещё салатик с рукколой. Накладывать? — Давай. Сам будешь? — я впервые посмотрел на него, и мы встретились взглядами. Лапуля покраснел до корней волос, но глаза не отвёл, только от напряжения подрагивал длинными ресницами. Этим «переглядом» глаза в глаза мы и решили вопрос с «разбором полётов», который не был нужен ни мне, ни ему. Было и было — забыли. Лапуля всё понял, тихонько облегчённо выдохнул и расслабился: казнь отменялась. Следующие несколько дней прошли как в тумане. Во мне что-то перевернулось после случайной встречи с Зайцем. Я чувствовал, что вот-вот достигну предела и, плюнув на всё, сбегу. Неизвестность изматывала и не давала жить спокойно ни одной минуты. Мне уже было плевать на Валика, и моя задуманная авантюра с подставой вместо себя «розового» уже не казалась удачной, да и вообще необходимой. Я давно его не видел, и проблема по имени «Валик» как-то незаметно отодвинулась в прошлое и уже перестала казаться такой неразрешимой. Должность зама Паршина тоже этому способствовала. Просто так, как это было раньше, меня уже не возьмёшь «за шкирку» и не кинешь на кровать в коленно-локтевую. Теперь я имел определённый вес и немаленький авторитет в «Калейдоскопе», да и не только в нём, так как приходилось тесно общаться с власть имущими нашего прогнившего с головы до ног, коррумпированного городка. Я уже без внутреннего напряжения вспоминал его имя: попросту перестал бояться. Зато в меня после той случайной встречи вселился другой страх — страх потерять Костю. И перед этим страхом всё остальное меркло и казалось незначительным. Я чувствовал, что больше не могу ждать: надо немедленно что-то делать. И первое — поговорить с Леонидом. Он появился в клубе через три дня и сразу вызвал меня к себе. Я, конечно, получил небольшую взбучку за «прогул», но сильно Паршин меня не прессовал, видя моё без того угнетённое состояние. — Ну что с тобой, Алик? Можешь объяснить, что происходит? — спросил он, пододвигая ко мне чашку с кофе. Я угрюмо исподлобья посмотрел на его нечитаемое лицо и, мотнув головой, сказал, отвернувшись в сторону: — Кажется, я хочу уволиться… Не могу больше. — Что значит «не могу»? Куда собрался? Нашёл новую работу? — Ничего я не искал. Иваныч, я больше не-мо-гу. Всё! Леонид посмотрел на меня изучающе, побарабанил пальцами по краю стола и спросил: — Толком объяснить можешь, что случилось? Я ответил, продолжая смотреть перед собой: — В двух словах… из-за Валика, друга твоего долбаного, я потерял человека. — Как это «потерял»? Он что… умер? Валик… — он замялся, — …ты имеешь ввиду, когда он тебя?.. — Вот именно: КОГДА. ОН. МЕНЯ! — я резко повернул голову и мазнул по пристальному взгляду за толстыми линзами очков. — И теперь этот человек думает, что я опять сплю со всеми за деньги, как последняя шалава. Что я предал его, понимаешь? А мне без него… — я споткнулся на полуслове и уже глуше закончил: —…кранты. Я пытался… ничего не получается. Леонид откинулся на спинку кресла и, помолчав с минуту, протянул: — Да-ааа… история… Не думал, что профессионал может втюхаться в кого-то. Да ещё вот так… Ты у нас «экземпляр», оказывается! И что собираешься делать? — Сказал же… увольняться буду. — Ну ты даёшь! Крепко он тебя, похоже, зацепил. Вот только не пойму: зачем из клуба уходить? Должность у тебя нормальная, справляешься. Коллектив тебя уважает, слушается. На сторону больше никто не бегает: благодаря тебе всё порешали. И волки сыты, и… деньги в кассе. Живи в городе. Служебную машину тебе выделю. Хочешь — с водителем. В чём проблема-то? Объясняйся со своим парнишкой, и всего делов. Можем тебе аренду жилья в городе оплачивать. Ищи подходящее. А что за парень? Кто-нибудь из наших? Я его знаю? Я задницей чувствовал, что этот идиотский разговор пора прекращать, но остановиться не мог: меня несло. Острая необходимость выговориться и невозможность дольше держать всё в себе толкнули на откровенность, хотя гадкое чувство, что потом пожалею, не уходило: — Знаешь. Это Костя. Помнишь тогда — на даче у Смирнова — пацан был? — Хар-роший выбор! — громко хмыкнул Леонид, и из-под очков подскочили две широкие полоски бровей, а смеющийся удивлённый взгляд уменьшённых линзами глаз с интересом уставился на меня, как будто увидел что-то новое, ранее не замечаемое. Но проследив за тем, как каменеет моё лицо, примирительно махнул рукой. — Ладно, не злись. Парень нормальный, я ещё тогда про себя отметил, что парнишка хороший. Чистый, аки слеза младенца. Правда, думал, Кир для себя его приберёг, уж опекал больно. Валику, вон, за него по морде съездил, — опять хмыкнул, не сдержавшись, Паршин. Этот пустой трёп остановить уже было невозможно. Уныло слушал, уставившись в пространство, пережидая, когда закончится этот нескончаемый «поток красноречия», и в мыслях обложил себя крепким матом. Нашёл с кем поговорить, идиот. А Леонид продолжал, не замечая моего насупленного выражения лица: — Я хоть и видел твоего Костю один раз, да и то недолго, но могу сказать, что за такого мальчишку стоит побороться. Хороший пацанчик. И как его угораздило Валику по кумполу въехать? Цирк, да и только! Что там у вас наверху произошло, не расскажешь? Он что, приставал к нему, бугай этот чёртов? Тебя с ним перепутал? Я Кирюху таким взбешённым сроду не видел, да чтоб ещё и драться кинулся… Паршин ненадолго прервался, задумавшись и негромко хмыкая каким-то своим мыслям. Я тоже молчал, размышляя, как бы побыстрее свернуть этот неприятный и совершенно, как я уже понял, бесполезный разговор и улучить момент, чтобы благополучно убраться из кабинета. — Он же у нас интеллигент — со школы таким был, — продолжил Леонид, переключившись на рассказ о юных годах Костиного шефа. — Мы-то голытьба все, а Кир в приличной семье вырос: мама завкафедрой в архитектурном, папа тоже какой-то там профессор кислых щей в химико-технологическом. Он нас постоянно подкармливал. Приведёт всю компашку домой, выгрузит под ошалелым взглядом домработницы содержимое двух холодильников на обеденный стол, мы и прикончим все впрок закупленные деликатесы. Да ещё с собой пакет нагрузит. Да… было. Он с минуту помолчал, улыбаясь каким-то своим мыслям. Скорей всего, продолжал вспоминать, как в голодном отрочестве уничтожал смирновские запасы продовольствия. Потом тряхнул головой и уставился на меня, блеснув линзами. — Так значит вон оно как! И давно у вас с ним это… житьё-бытьё совместное? Вопрос прозвучал с большой долей сарказма. Я моментально вспыхнул, но сдержался, чтобы не послать его в известном направлении: всё-таки он ещё оставался моим начальником. Лишь досадливо огрызнулся: — Иваныч, кончай меня пытать: давно-не давно… Теперь-то какая разница? — А от меня-то что хотел? Ты же не просто так начал этот разговор? — Зря начал. Думал, ты сможешь помочь… — Помочь? И чем? — Да ничем! Случайно вырвалось. Поговорить захотелось, но… уже перехотелось. Вот дождусь одного гада, дела с ним порешаю, тогда уже… что-то буду думать. Он придвинулся ко мне и, положив руки на середину стола, сцепил их в замок. — Так… ты у меня что-то спросить хотел. Давай, не стесняйся. Может, хочешь, чтобы я с ним поговорил, а? Я вскинулся: — Ещё чего не хватало! Сам справлюсь. И про разговор… забудь! Не нужно ничего! Я резко поднялся с кресла, собираясь уйти, но меня остановил окрик Леонида: — А ну, сядь! Пей вон кофе и не дёргайся! Говори, что хотел? Ну? Я продолжал угрюмо молчать, глядя перед собой. — А знаешь, я, кажется, догадываюсь… Хотел, чтобы я у Кира про твоего что-нибудь узнал, так? Он, Костя твой, у Смирнова же работает? Что, боишься, что мальчик успел себе кого-нибудь завести, пока ты тут губу жуёшь? Паршин, развалясь в кресле, смотрел на меня торжествующим взглядом победителя, всем видом как бы говоря: «Что, быстро я тебя раскусил?!» «Экстрасенс, блядь!» — подумалось про себя. — Ну? Что сидишь, набычился? Я прав? — не отступался въедливый начальник. Отступать и отнекиваться не было смысла. — Хотел, да! Но уже не хочу — сам разберусь. Леонид, пропустив мимо ушей мои слова протеста, почесав указательным пальцем висок, уже начал развивать мысль о своей предстоящей миссии в роли «засланного казачка» и мамы Терезы в одном лице: — Разговор составить можно… Надо только правильно подвести… причину продумать… Кир не дурак, сразу просечёт, что неспроста про парня спрашиваю. Ещё подумает, что виды имею, — хохотнул мой тактичный начальник, отчего меня передёрнуло. Но он, по-прежнему не обращая на меня внимания, продолжал рассуждать: — Я, правда, не очень хорошо помню, как там события развивались… за что мне зацепиться можно… разве что… баню, — сверкнул он на меня озорным, с язвительной смешинкой, взглядом. «Ах ты… с-сука! Поиздеваться решил!» Моё терпение лопнуло, и я вскочил, дёрнувшись в его сторону и выкрикнув почти ему в лицо: — Да пошёл ты!.. Помощник, тоже мне! Сказал: ничего не надо! Сам всё узнаю! — Эй-эй! Как с начальством разговариваем? — прикрикнул Паршин, вмиг стерев ироничную усмешку и напустив на себя строгий вид, при этом в глазах не было злости: они по-прежнему озорно посверкивали за толстыми линзами. — Сядь! Я тебя никуда не отпускал! Давно такой обидчивой недотрогой стал? И прихлопнул ладонью по столешнице: — Было — и было! Ты тогда в другом статусе находился, — сделал он акцент на «в другом», — так что нехер теперь из себя оскорблённую целку изображать! Увидев, что я опять опустился в кресло, продолжил уже спокойным тоном: — Попробую что-то у Кира выяснить, посмотрим, как получится. Кстати, они с Максом собирались на Новогоднее шоу прийти. Кир своих куда-то опять на отдых отправляет. — Смирнов — к нам? — не смог скрыть я удивления. — Он же натурал? — Ну… это как посмотреть. Он — би. Они с Максом уже давно вместе… — он прервался и направил на меня указательный палец, блеснув золотой запонкой на белоснежной манжете из-под рукава дорогого пиджака. — Только смотри, я тебе ничего не говорил и обсуждать это ни с кем не советую. Но поскольку ты мой зам, нужно тебя уже понемногу начинать посвящать в некоторые вещи, чтобы ты понимал. «Чтобы я понимал что?» — промелькнуло в голове, но вслух не спросил, а он продолжил «посвящать» меня в «некоторые вещи»: личные отношения малоинтересных мне «Кира» и «Макса». — Они же ещё со школы… дружат. Потом Макс уехал учиться. Отец, когда про них узнал, в Англию его отправил. Сыном признавать — не признавал, он как бы… нагулянный сынок-то. В его жизнь известного в городе бизнесмена Максик не вписывался, хоть с законной супругой детей они так и не завели. Но помогать — помогал да и… контролировал, правда, негласно. Мы всегда думали, что это его родственник — дядька по матери. Ну вот… А когда Макс уехал, Кирка тут с ума начал сходить. Загулял страшно. А потом однокурсница от него залетела, вот он и… женился — родители настояли. Макс вернулся — они снова встречаться начали. Теперь вот так и живут… считай, что у Кира две семьи. Я совершенно не понимал, зачем он мне всё это рассказывает, а главное, к чему мне всю эту хренотень про чужие подводные камни так важно знать? Чем эта информация, так запросто выболтанная Паршиным о совершенно посторонних людях, может помочь мне с Костей? Или Иваныч просто любитель посплетничать? Да нет, вроде раньше за ним такого не замечалось. Может, хочет тем самым показать, что проявляет ко мне некое особое доверие, посвящая в чужие жизненные заморочки? Рассчитывает своей псевдооткровенностью удержать меня в клубе? Вот, типа, смотри, как я тебе доверяю! С другой же стороны, вот так, чуть ли не первому встречному походя, между прочим выложить скрываемые от посторонних глаз интимные подробности жизни своих лучших друзей? Это явно попахивало гнильцой. Или всё это делалось целенаправленно и имело какую-то скрытую цель? Но какую? Что за хитроумные ходы выстраивал мой «хитромудрый» начальник? Пока что, если даже ответ лежал на поверхности, я его не видел, а вникать в эти его «шахматные ходы» желания не было. У меня была своя цель — Костя. И пусть он себе хоть лоб расшибёт, я поступлю так, как посчитаю нужным и… как скажет мой Заяц… потом, когда опять будем вместе. — А жена знает? — задал я вопрос, чтобы показать заинтересованность, хотя мне было похрен и на Смирнова, и на его жену с любовником. — Инга? Знает конечно. Но куда ей деваться? Она ведь университет бросила из-за рождения дочери. Потом вторая сразу родилась. Не работает нигде, да и ни дня не работала: по салонам, по фитнесам да по загрантурам. Девочек воспитывает: танцы-манцы, три языка, ещё там что-то. Кир полностью обеспечивает. Некуда ей деваться — кругом зависима. Максу — тоже. У них там всё серьёзно, хотя и пытались несколько раз расстаться, да, видно, крепко к друг другу приклеены — не оторвать. Вот так и мучаются… втроём, — подытожил он свой рассказ и прикурил тонкую сигарету от настольной зажигалки. С удовольствием затянулся и, запрокинув голову, выпустил струю дыма в потолок. — Мы тогда сильно удивились, когда он Костю на дачу притащил. У них как раз с Максом очередные тёрки были, а тут Костя. Думали, что Максим прям там у всех на глазах пацана порвёт. Но ничего. Обошлось. Да и по дружку твоему сразу было видно, что не шл*ха и не грелка. Тех, которые папиков ищут, я их за километр чую. А вот зачем Киру надо было его на наш сабантуй тащить — для меня это до сих пор загадка. Макса хотел подраконить? Так на него это непохоже. Он у нас шибко правильный, штоб такие фортели выкидывать. Да и не мальчик уже! Пацан этот, как овечка в стае волков — шугался от всех ходил, — он снова затянулся и опять усмехнулся своим мыслям. — Ладно, Алик. Ты пока не дёргайся. Приходи в себя и не квась больше. Мне, кроме как на тебя, всё это бляцкое хозяйство оставить не на кого. А у меня ещё свой бизнес имеется, его контролировать надо. Так что давай! Обещать ничего пока не буду: что смогу — узнаю. Кстати, насчёт увольнения… не торопись. Хозяин тобой очень доволен. Думаю, в скором времени у тебя и квартира своя в городе появится, и личный автомобиль. Он у нас человек нежадный, но расчётливый. Ценных работников поощряет щедро, но и спрашивает строго. Большего сказать пока не могу, но имей в виду… Паршин оценивающе посмотрел на меня, как бы примеряясь, продолжать дальше или не стоит. «Ну давай уже, милый, рожай! Ты и так тут на расстрельную статью уже наболтал, причём расстрельную — обоим!» — зло усмехнулся я про себя, порядком уже подустав от начальника — любителя повытаскивать скелеты из чужих шкафов. — …ты в админах ходишь по его решению. Я лишь исполнитель воли «верховного». Когда тебя Марчи ко мне привёл, всё уже обговорено было. Вот так-то, мой дорогой! — победно блеснул он стёклами громоздких очков, старивших его лет на десять. — Цени это и не делай глупостей! Он неторопливо затушил сигарету в пепельнице и, прищурившись от дыма, вновь взглянул на меня: — Я вот думаю, если у вас с ним всё на таком серьёзе было, с Костей твоим, то вряд ли он тебе уже замену нашёл. Не тот он парень… Я б на твоём месте меня не ждал. Съезди сам поговори. Страшно не наказание, а ожидание наказания. Слышал такую поговорку? Вот прямо сегодня же и поезжай. Мужик ты или не мужик, в конце концов? Давай, Алик, бери быка за рога! *** «Съезди поговори…» — то и дело всплывали в памяти слова Леонида. И чем дольше я об этом думал, тем больше утверждался в своём решении: встретиться с Костей в ближайшее время. Но в следующие два дня вырваться из клуба не было никакой возможности: Паршин опять исчез, а у Саши прихватило спину, и он отлёживался дома под присмотром нашего доктора Володи. Так что заменить меня было некому, а оставлять своих «архаровцев» даже на несколько часов без присмотра ни в коем случае было нельзя. Обстановка перед новогодним представлением накалилась до крайности: то и дело возникали стычки между мальчиками, и не всегда словесные. Когда же Леонид наконец появился, то сам зашёл ко мне в номер. Это было утром. Я как раз только что позавтракал и собирался дойти до Лапули. Вчера из ателье доставили всему нашему «эскадрону» костюмы для шоу, и он хотел продемонстрировать мне свои. — Доброе утро, Алик! Кофе угостишь? — без обычной бодрости в голосе поприветствовал меня Леонид Иваныч, как только я открыл дверь на его негромкий стук. Да и видок у него был какой-то помятый и осунувшийся, как будто мой босс всю ночь разгружал вагоны с углем, а не спал в мягкой уютной постели: землистый цвет лица усугубляла отросшая суточная щетина; тёмные круги под глазами; даже волосы, всегда аккуратно уложенные, топорщились сальными прядями, усиливая впечатление неопрятности внешнего вида. — Доброе! Проходи, Иваныч, сейчас сварю. Ты откуда такой… смурной? Паршин был в моём номере впервые. Осмотрелся, одобрительно хмыкнул, хотя взгляд был по-прежнему каким-то вымученным, и прошёл следом за мной на кухню, тяжело упав на высокий табурет у стола-стойки. — Завари покрепче, я ночью почти не спал — с ног валюсь. Ты ещё не в курсе? — В курсе чего? — переспросил, не отрываясь от своего занятия: я как раз насыпал вторую порцию кофе в турку. — Ночью на въезде в город обстреляли джип Валентина, он возвращался из аэропорта. Услышав это, я застыл с ложкой на весу, перестав дышать. — Три трупа и один в тяжёлом состоянии. Увезли в реанимацию. Но надежда, что выживет, минимальная: лёгкое прострелено и ещё там что-то… в общем, дрянь дело. Моя рука дёрнулась, и кофе из ложки просыпался на столешницу. Сердце на секунду замерло, а затем, бешено заколотившись, бросило в голову мощную струю кровотока. Мысли смешались и лихорадочно застучали молоточками в висках: «Убили? Выжил? Кого увезли в реанимацию? Валика?» — Кто в реанимации? — услышал я свой изменившийся до неузнаваемости сдавленный голос. — Охранник. Иконников. Валика и второго охранника сразу наповал. Водитель ещё живой был: до госпиталя не довезли. Он поднялся и нервно прошёлся по кухне: два шага в одну сторону, четыре — в другую, до окна. Выглянул, затем резко обернулся: — Пять пуль словил, две смертельные — в голову и шейную артерию. Одной бы хватило, — и зло добавил: — Твари, совсем оборзели! Валик охранника своим телом прикрыл, уже мёртвый на него завалился, поэтому тот и жив остался… пока. — И… кто они, есть подозрения? — автоматически спросил я, не слыша своего голоса: в голове стоял противный звон. — Будем думать… Валентин хоть и крупная акула, но чтоб вот так — в наглую на трассе пулями изрешетить? Прям как в кино: «Назад в девяностые». Два мотоциклиста. Перехват ничего не дал. Успели где-то затаиться, сучары! И ведь узнали же, когда возвращается. В аэропорту концы искать надо. Оттуда информация ушла, к бабке не ходи! Он опять присел на табурет и пятернёй поправил сбившиеся на лоб пряди. — Прокуратура сейчас всех на уши поднимет, будут прочёсывать город сверху донизу — все подворотни с подвалами, спортивные клубы, забегаловки с притонами. Злотника рассчитай и отправь домой, ему тут больше нехрен делать. Я вопросительно посмотрел на растрёпанного Иваныча. — Пиздец нашему шоу и… всему, — со злым смешком пояснил он. — Придётся клуб на время закрыть, и никаких тебе новогодних плясок. Всё! Накрылись к херам медным тазом! Я разлил кофе и пододвинул к нему чашку. Из холодильника достал масло, тарелку с нарезанным сыром и балыком, из шкафчика — плетёнку со свежей выпечкой, прикрытой льняной салфеткой. Леонид быстро откинул салфетку и сделал себе бутерброд, положив на разломленную половинку булочки квадратик сыра и два ломтика ветчины, и тут же отправил в рот. Было видно, что он страшно голоден. Прожевав и запив двумя глотками кофе, мотнул головой в сторону гостиной. — Неси чего-нибудь покрепче. Надо помянуть убиенных. Кроме Валика ещё два покойника. Я их тоже знал. Жаль парней, ни за что пострадали. Охотились-то на Валентина. Парни тут ни при чём — под раздачу попали. Но… такая работа. Знали, на что шли. — Коньяк, виски? — повернулся я к Леониду, открыв дверцу бара. — Давай виски. На Валентина уже давно охота была. Дорогу он кой-кому перешёл… Не умел дела по-мирному делать, всё нахрапом норовил. Считал себя бессмертным. Ладно, пусть полиция с прокуратурой разбираются. Мы своё расследование втихую проведём. Думаю, хозяин это дело так не оставит. Тут зашли на его территорию. Я достал из бара бутылку виски и один широкий квадратный стакан. — Со льдом будешь? — Да какой лёд, садись! Помянем. А себе стакан? — глянул он на меня вопросительно, отвинчивая пробку с бутылки. — Я не буду, — решительно мотнул головой и твёрдо посмотрел боссу в подёрнутые пеленой недосыпа глаза. — Со Злотником решу и в город поеду. — Зачем? — Да… есть дела, — увернулся я от прямого ответа, сделав большой глоток кофе. — Клуб на кого оставишь? Ладно, Вадик присмотрит, езжай. Я после обеда тоже уеду, надо кой-кого повидать. И сначала обзвони всех наших членов, мать их етти, предупреди, что мы закрылись. Я согласно кивнул и лениво куснул сырный квадратик. Пожевал, не чувствуя вкуса, изо всех сил стремясь показать Леониду, что со мной всё в порядке, и смерть Валика меня нисколько не взволновала. На самом же деле, как это ни ужасно звучит, моя душа вальсировала, опьянев от внезапно свалившегося на неё освобождения из ненавистных пут. Я почувствовал страшное, мстительное облегчение — тяжёлая, давящая ноша свалилась с моих плеч: наконец я свободен! И сейчас больше не мог ни о чём другом думать — желал только одного: поскорей увидеться с Костей. Увидеть и взглянуть ему в глаза. Взглянуть и сразу понять. Понять, что он всё ещё мой Заяц. Хотя… это было всего лишь ещё пока не умершей, но уже едва теплившейся надеждой — то, что он мой. — Не хочешь за упокой Валика пить? — криво усмехнулся Леонид, перебив мои мысли о Косте. — Не хочу, — я поставил чашку на столешницу и решительно взглянул на Паршина: — Я рад, что эту сволочь наконец грохнули. Туда ему и дорога. Мужиков жаль, может, они и не были такими же отморозками, как их хозяин. У них, наверное, семьи — дети остались. — Как знаешь, — вяло пробормотал Леонид и изрёк в воздух: «За упокой твоей грешной души, Валя!», — и, отсалютовав кому-то в воздух стаканом, отхлебнул приличную порцию виски. Горько сморщился, поболтал остатки янтарной жидкости и выплеснул в себя, резко запрокинув голову. Острый кадык судорожно дёрнулся на жилистой шее. Вытерев рот тыльной стороной ладони, добавил: — А Валька тебя любил, потому и зверел от твоего равнодушия. Знал, что ненавидишь, вот и мстил, — он осоловело посмотрел на меня слезящимися, в красных прожилках, глазами. — Свари мне ещё кофе, этот уже остыл. К себе не пойду, у тебя на диване подремлю немного. Ты никому не говори, что я здесь. Не хочу никого видеть, да у себя и поспать не дадут. Налетят… шакалы.