Ненавижу, Козлов!

Костя — Ларочка, очень приятно было с вами познакомиться! Я думаю, вы не откажетесь, если я как-нибудь приглашу вас с Константином вместе поужинать где-нибудь в уютном уголке? В «Изумруде», например. Вы давно там не бывали? Мы уже подъехали к дому, и Марчи на прощанье расточал Ларисе любезности. Я уже порядком подустал от этого непрекращающегося всю дорогу литья сиропа, и поскорей уже хотелось свалить от Петькиного дружка, который привязался к нам как банный лист, предложив ещё и самолично на своём роскошном Porsche Cayenne подбросить до дома. — Да признаться, я там вообще ни разу не была. Как-то и повода не было, да и не с кем, — смущённо пролепетала раскрасневшаяся Лариса Петровна. — Значит, договорились! Как только у меня выдастся свободный вечер, приглашу вас на ужин в ресторан, — и, увидев неуверенно-растерянное лицо «Ларочки», добавил: — Отказа не приму! — Ох, дорогой Марчелло, вы и так сегодня устроили мне настоящий переворот в сознании. Дайте немного прийти в себя. Сами видите, что я пока ещё не очень твёрдо стою на ногах. Вот здоровье восстановлю, тогда и… — Да-да, конечно! Но на новогодних каникулах, если опять не придётся уехать — у меня, знаете ли, такая работа… связана с частыми разъездами… Я не сдержался и, отвернувшись к окну, громко язвительно фыркнул. — …то мы с вами обязательно встретимся, — закончил он, укоризненно мазнув по мне взглядом. — А чем вы занимаетесь? — вежливо поинтересовалась Лариса. — О, Ларочка, у меня очень хлопотная должность в одной частной фирме. Я… как бы это вам сказать… менеджер по связям с общественностью в области досуга. Но, думаю, вам это неинтересно. Давайте-ка я вам лучше помогу. С этими словами и любезной улыбкой он ловко выскользнул из автомобиля и, открыв дверцу со стороны Ларисы, галантно подал ей руку. Проводив нас до лифта, после очередной порции сиропных излияний «васильковый» наконец-то отчалил. Кажется, Лариса облегчённо выдохнула. Я видел, как сильно её утомил наш шопинговый вояж: она едва держалась на ногах. У порога жалобным мяуканьем нас встретил Патик. Он сразу же кинулся к Ларисе и начал тереться о её ногу, скорбно заглядывая в глаза. — Костя, насыпь Патюше корму, у него, наверное, ничего не осталось. — Вот помогу вам разуться, уложу на диван, тогда и насыплю. Подождёт ещё пять минут, ничего с ним не сделается. — Нет, Костя, я вот тут на стульчике посижу, а ты покорми маленького. Посмотри, какой он голодный. Я взглянул на сильно подросшего пушистого нахала и, вздохнув и подхватив его под толстое пузо, почесал на кухню. С Ларисой спорить бесполезно вообще, но если дело касается её драгоценного обожаемого котика, даже не стоит начинать: никакие аргументы не помогут. Досыпав чудовищу корма и налив молока в миску, вернулся к Ларисе. Она уже сама сняла пуховик и, пыхтя, пыталась разуться, но снять с больной ноги дутыш ей никак не удавалось: нога отекла от долгой ходьбы. Наконец мы и с этим справились. Я уложил начальницу на диван, укрыл пледом, дал обезболивающее и пошёл ставить чайник. Пока готовил чай, Лариса уже уснула. Да, денёк выдался утомительный! Разбирать вещи я предоставил Ларисе, хотя было интересно, что ей там всучили вместо того, что мы с ней вместе выбрали. Все фирменные пакеты со шмотками пока сгрудил на кровать в спальне, отдохнёт — сама разберётся, а мне надо было чего-нибудь сварганить на теперь уже ужин, так как обед мы пропустили. На выходе задержался у портрета, с которого на меня, по-прежнему задорно смеясь, смотрела Ларисина сестра. Я осторожно поправил немного сдвинувшуюся рамку, тоже улыбнулся девушке, хотя на душе не было даже тени веселья после разговора с Марчелло. Но чтобы сесть и спокойно перебрать в памяти всё, что он мне наговорил, поразмышлять-подумать об этом, у меня ещё не было времени, а в голове был полный раздрай. Я оставил это на вечер, когда уйду в свою комнату, а пока что быстренько переоделся и пошёл кашеварить. Соболь Клуб был похож на разворошённый муравейник. Известие о том, что мы закрылись на неопределённое время и не будет ни новогоднего шоу, ни вообще ничего, привело наш «эскадрон» в полный ступор. Правда, он продолжался недолго, а затем перерос в несанкционированный митинг. Праздники обещали быть весьма прибыльными, и наши жадные до денег и, чего греха таить, секса проститутки не хотели понимать всей серьёзности ситуации. Им было пофиг, что, пойдя на такой шаг, администрация заботится прежде всего о сохранности клуба и ограждает непонятливых «крикунов» от нежелательного общения с полицией. Хотя никто не был уверен, что это поможет. Начнут копать, обязательно дойдут и до нас, так как Валик был завсегдатаем в клубе, да и с Леонидом у них были какие-то общие дела по их бизнесам. Коллектив я утихомирил, дав пару зуботычин наиболее буйным и разогнав всех по своим номерам. Тех, кто жил в городе, предупредил, чтобы сидели дома и не высовывались, и, пока в городе объявлен всеобщий «шухер», нигде не светились, и по кабакам не мотались в поисках клиентов. Тем более что в договоре, который был заключён с каждым, было ясно прописано, что на стороне никто не работает, только в «Калейдоскопе». Нарушение этого пунктика, если об этом станет известно, — а оно станет, можно не сомневаться, — влечёт за собой вылет и прямую дорогу к частным сутенёрам, то есть практически в бесправное рабство. Наши мальчики были «золотой элитой», и их услуги оплачивались очень неплохо, не говоря уже о «подарках» от благодарной клиентуры. Медосмотр, медицинская помощь по первой надобности, спа-салоны, услуги стилистов, дорогая, брендовая и на заказ «униформа» — всё это оплачивал клуб. За полгода «работы» можно было безо всяких кредитов купить себе неплохой автомобиль, если, конечно, тебе его ещё раньше не подарит влюблённый «благодетель», что было вполне в порядке вещей. Наверное, я один в клубе был «безлошадный», да и то только потому, что с Костей не успел купить какой-нибудь внедорожник, а сейчас он мне был просто без надобности. Сначала надо обзавестись жильём, а потом уже и о личном авто думать. Деньги потихоньку копились в банке, я о них даже не вспоминал, да и тратить особо было не на что, не говоря уже о желании это делать. Моя жизнь была тускла и совершенно мне неинтересна. Я словно сидел на вокзале в ожидании своего поезда, но он всё не приходил. А на вокзале, как известно, жизни как таковой нет — одно ожидание, когда ты наконец сможешь вернуться в свою обычную жизнь. Моя же жизнь была возле Кости, остальное ровным счётом не имело никакого значения. Я очень надеялся, что каждой из этих элитных шалав хватит ума не наделать глупостей, но на душе всё же было неспокойно. Если при облаве попадётся кто-то из наших, ниточка тут же потянется в «Калейдоскоп», а тогда и меня вся эта мутотень может коснуться. Ведь я, как-никак, был официальной подстилкой у Валика. И то, что меня тут драли двое суток, удерживая насильно, и то, что я его люто ненавидел, знали если не все, то многие. В общем, опасения, что при самом худшем раскладе очередь дойдёт до меня, были. А связываться с полицией, да ещё в таком тёмном деле, очень не хотелось. Была только одна надежда: что «ищейки» хозяина окажутся расторопней полиции и раньше оперативников выйдут на заказчиков убийства. Я смутно себе представлял, что будет дальше, вернее, не хотел даже думать о том, что одно убийство может повлечь за собой другое. Но если такое произойдёт, так кто же тогда, получается, наш хозяин? То, что он крут, и так было понятно: «Калейдоскоп» не трогали никакие проверяющие инстанции и вообще было такое впечатление, что о нём, кроме членов клуба, никто в городе не знает. Правда, с другой стороны, «простым» гражданам доступ в дорогостоящий подпольный гей-бордель был по-любому закрыт. Наши гости — это галимые «сливки общества», в том числе и из «Белого дома» — приватособы. Список их значительно пополнился после того, как были ликвидированы «левые» хождения мальчиков по саунам и чужим дачам, так сказать — «обслуживание на дому». Видимо, Леонид сумел убедить наших «приватов», что посещение время от времени клуба им ничем не грозит: их «инкогнито» никакой опасности не подвергнется. Заезжали они через специальный въезд-гараж, причём в установленное время, чтобы, не дай бог, ни с кем не столкнуться. Из гаража поднимались на лифте в сопровождении дежурного на третий этаж и тут же скрывались в своём номере, где их уже ожидал и роскошный ужин, и мальчик, а то и два мальчика. В зале же сидели гости попроще — предприниматели, бизнесмены, некоторые из них — открытые геи. Были и такие, которые приезжали в клуб со своей парой, просто чтобы приятно провести время в среде «единомышленников». Возможно, Леонид просто решил, что лучше «перебдеть, чем недобдеть» и закрыл «лавочку» на время шумихи. Не думаю, что это надолго: наши «верховные» господа долго не протянут на «голодном пайке» и уж точно постараются оградить клуб от нашествия правоохранительных органов. А может, и оттуда тоже сюда кто вхож, тогда ещё проще. Во всяком случае, зная порядки нашего «гоголевского» городка, можно было ожидать, что «Калейдоскоп» вскоре заживёт своей привычной жизнью. Рабочие разбирали сцену, приводя зал в обычный его вид: Новый год для «Калейдоскопа» закончился, не начавшись. Мы с Леонидом, который ненадолго заглянул в клуб, чтобы отдать необходимые распоряжения, расположились в дальнем уголке зала и обсуждали сложившееся положение. Несмотря на то, что официально клуб был закрыт, Леонид решил второй и третий этаж оставить негласно открытыми для посещения некоторых особо важных гостей. Поэтому бар временно решили перенести на второй этаж в люксовый номер, бывший Валика. Оттуда уже спешно начали выносить старую мебель, чтобы преобразовать смежные комнаты в мини-бар и чилаут. Окна будут плотно задрапированы, негромкая музыка, кальян, напитки, лёгкие закуски, отдельные номера — всё в распоряжении гостей. Посещение клуба по предварительной договорённости по телефону в определённое время. Таким образом нашему «эскадрону» на ближайшее время «работа» была обеспечена. Третий этаж также будет готов принять приватных особ, если кто пожелает провести несколько часов в обществе своего «любимого» мальчика. Как раз во время всех этих обсуждений в зале появился Марчелло. Впорхнул, как праздничный фейерверк: в серебристой норковой шубе, которую тут же скинул на ближайший диванчик, оставшись в ярко-красном костюме, — сияющий ослепительной белозубой улыбкой на покрытом южноокеанским загаром лице. Леонид, увидев его, сразу подскочил, прервавшись на полуслове, и призывно замахал руками, сам просияв как новенький серебряный рубль. — Боже, мальчики, как же я по вам соскучился! Лёня, солнце моё, иди, я тебя обниму, дорогой! — Марчи, не пугай мне народ, присаживайся, — смущённо пробубнил Леонид Иваныч, вырываясь из цепких рук итальянца. Впрочем, улыбаться не перестал. Было видно, что он сам был бы рад не выпускать долго отсутствующего любовника из крепких объятий, но субординация, а на них уже бросали любопытные взгляды, обязывала. — Привет, Альхен, — накрыл тёплой ладонью мою руку Марчи: — А у меня для тебя есть очень хорошие новости! — и добавил, отвечая на мой недоуменный взгляд: — Срочно нужно обсудить с тобой одно важное дело. — Что за дело? — забыв поприветствовать друга, спросил я, но тут вмешался Леонид: — Так, ребята. Давайте вы после поговорите о важных делах. Марчи, ты сегодня никуда не уходишь, даже не возражай! — Милый, ну когда я тебе возражал? Сегодня я весь твой, да и завтра тоже. — Алик, ты тут командуй, а мы с Марчелло пойдём ко мне: побеседуем, пропустим по паре стаканчиков, — и опять обратился к Марчи, видя, что тот уже готов возразить, с озабоченным видом глядя на меня: — Нет-нет, Маркуша, даже не думай! Завтра с Аликом пообщаешься. Никуда ваши важные дела от вас не убегут. Идём! Я с улыбкой смотрел на несколько озадаченного Марчелло и на суетящегося возле него Леонида. Про их любовный союз в клубе было известно всем. И хоть верность друг другу они не хранили, но это им не мешало быть добрыми друзьями и преданными любовниками. В нашем «профсоюзе» такая «свободная» любовь была в порядке вещей и никого не шокировала. Я смотрел на их радостные взгляды, их трогательные пожатия и приобнимания, на искры разрядов, которые проскакивали между ними и были не видны разве что слепому, и думал: хотел бы я себе таких отношений с Костей? Нет! Точно — нет! Своего Зайца я не смог бы делить ни с кем, и сам бы не посмотрел в другую сторону. «А чего я тогда медлю? Чего высиживаю, чего выжидаю? Валика больше нет, клуб закрыт. Так что меня держит? Отпустить рабочих и ехать. Ничего страшного, завтра с утра придут и продолжат». Я быстро поднялся и подозвал бригадира. — Григорий Иваныч, заканчивайте на сегодня. — А второй этаж? — Им тоже позвони, пусть спускаются. — Алик, так мы же договорились насчёт сверхурочных… Ты же сам сказал, что сегодня до двенадцати работаем. — Гриш, обстоятельства изменились, мне уехать надо. А насчёт сверхурочных… Если завтра всё успеете доделать, получите расчёт вместе со сверхурочными. Водитель вас утром из города заберёт. В восемь на автовокзале чтобы все были. Опоздавшие сами добираться будут. — Ладно, как скажешь. Мы тогда здесь оставим всё как есть, а с утра продолжим. — Давайте, я звоню в гараж, через двадцать минут выходите к проходной, автобус будет ждать на стоянке. Отправив рабочих и предупредив охрану, что уезжаю в город, быстро зашёл к себе принять душ и переодеться. Я очень торопился, подгоняемый желанием поскорей увидеть моего Зайца, даже не думая, что будет потом — сначала увижу, а там разберусь по ходу. Настроен я был решительно и почему-то был абсолютно уверен, что у меня всё получится: мы обязательно помиримся, и всё станет по-прежнему: я — у него, а он — у меня. А как быть с клубом решу потом, сейчас это было последнее, о чём я думал, вернее, не думал совсем. По-скорому приняв душ и кое-как обсушившись, натянул на себя простые джинсы, футболку и, схватив пуховик, рванул в гараж за машиной. Леонида предупреждать не стал, ему сейчас не до меня, да и вообще ни до кого. Клуб высился огромной тёмной громадиной, лишь на первом этаже между ленточками жалюзи просматривались тоненькие полосы света: комната службы охраны. Фонари на аллее тоже были отключены. Вся территория погружена во тьму, только вдалеке над дверью проходной тускло горел настенный уличный светильник. Я включил карманный фонарик и, завернув за угол, по расчищенной дорожке быстро добрался до гаража. Через десять минут уже выезжал за ворота клуба. Костя — Костя… ты и не отдыхал? Я обернулся на возглас. В дверях кухни стояла заспанная Лариса Петровна и приглаживала свои слегка растрепавшиеся волосы. Я улыбнулся в ответ и выключил конфорку: котлеты к пюрешке были готовы. — Сейчас ужинать будем. Где накрыть: на кухне или в гостиной? У нас есть повод: отпразднуем удачный поход за вашим новым гардеробом. Лариса слабо улыбнулась: — Спасибо тебе! Ты так много для меня делаешь! От домашних обязанностей совсем освободил: я уже и забыла, когда в последний раз что-нибудь готовила. Давай накроем в гостиной, а посуду после ужина сама помою. — Ну уж нет! Ещё опять навернётесь, потом хлопот с вами не оберёшься! — ворчливо возразил я, доставая тарелки из сушилки. — Забыли, как книгу с полки хотели взять? Сам всё уберу, а вы мне потом обновы покажете. Она продолжала стоять, глядя на меня, и в то же время не на меня, а куда-то сквозь, о чём-то задумавшись и никак не реагируя на моё колкое замечание. Кажется, она даже не услышала, что я только что сейчас сказал. — Лариса Петровна? — вернул я её в реальность. — Ну, что стоите? Идите умывайтесь — и за стол! Лариса тряхнула головой, будто отгоняя от себя какое-то видение, и уже посмотрела прямо на меня, усмехнувшись. Усмешка вышла расслабленная, безоружная. Я просто диву давался — чудеса превращения продолжались: непримиримая, воинственная «крыса» стремительно продолжала превращаться в домашнюю ручную мышку. Да этот Марчелло просто кудесник! За пару часов общения сделал с Ларисой то, чего никому не удавалось за несколько лет: превратил грозного «генерала в юбке» в слабую, женственную женщину. Чудеса! — Кость, давай договоримся! — произнесла Лариса спокойным, совершенно домашним, некомандным тоном. — На работе я для тебя Лариса Петровна, а дома — просто Лариса. Хватит уже меня навеличивать, мы не на официальном приёме, и мой дом — твой дом тоже! Ну и загнула — «твой дом тоже»! Это уже было вообще — за гранью. Какой, нафиг, «мой» дом? «Может, она заболела?» — вдруг в голову пришла догадка. Я забеспокоился: мне ещё только её простуды не хватало! — Лариса Петровна! — посмотрел я на неё с тревожным подозрением. — Вы себя хорошо чувствуете? Может, простудились? Давайте температуру смерим! — Козлов! — сразу вернулся к ней её обычный «нормальный» тон и с лица расслабленную безмятежность как рукой сняло. — Я в своём уме! И не «может, простудилась», — передразнила она меня. Мне стало неловко, и я отвернулся, суетливо доставая половинку «бородинского» из хлебницы. — Ты слышишь, что я тебе говорю? — Слышу. Но… я не могу так сразу. — А ты смоги! Ну-ка, скажи: кто я? Она так требовательно спросила, что я невольно фыркнул — настолько её вопрос и вся эта абсурдная ситуация были комичны. Лариса тоже улыбнулась, но не отступила: — Давай, я жду! — М-ммм… Ла… Лариса, — послушно произнёс я и, как последний идиот, залился краской. Даже почувствовал, как выступила испарина. — И больше дома никаких Петровн! — с удовлетворением констатировала «Лариса». — Давай хлеб унесу и пойду умоюсь. За ужином мы оба чувствовали себя как-то немного скованно. Правда напряжённую атмосферу несколько разряжал Патриций, усевшись под столом и жалобно-требовательно помявкивая — выпрашивая котлетные кусочки, которые ему то и дело кидала Лариса. Я наконец не выдержал: — Лариса Петровна!.. — и споткнулся. — Лариса… кончайте кота за столом прикармливать, он уже лопнет скоро от ваших «кормёжек»! У него своя еда, не надо его к столу приучать! — Кость, я так долго была «правильной» и столько всего себе запрещала, что дай мне хоть немножко чего-нибудь неправильного сделать. Пусть ребёнок ест, тебе жалко, что ли? Он растёт, ему много надо. Смотри, как уплетает! Солнышко наше! — посмотрела она на кота с умилённой улыбкой, с урчанием терзавшего кусочек фарша, а потом с укоризной на меня, ворчливо выговаривая: — Ты сам-то ешь, чего котлету вилкой ковыряешь? Посмотри, какой худой! Это всё из-за меня. Пока за мной ходил, половину веса потерял. Ешь давай, тебе поправляться надо. — Ничего я не потерял: какой был, такой и есть. Нормальный. У меня, может, конституция такая — худым всю жизнь быть. — С чего это ты взял? Не в кого тебе сильно худым быть, не выдумывай! — Что значит «не в кого»? — недоумённо уставился я на неё. — Почём вы знаете? — Знаю… раз говорю. Не в кого тебе быть худым! «Нет, она точно не в себе, несёт какую-то лабуду да и раскраснелась вся. Сходили, называется, на шопинг, блин!» — с досадой подумал я, разволновавшись уже не на шутку. — Лариса Петровна… вам всё-таки надо температуру смерить и… прилечь лучше. Давайте-ка на диван, а я вам чаю принесу и жаропонижающее дам. — Сядь… пожалуйста. Костя… мне давно уже нужно было с тобой поговорить. Всё тянула, боялась, что бросишь меня, уйдёшь… Видно, откладывать больше некуда. — Что откладывать? Про что вы? — Кость… доедай свою котлету, уберём со стола… тогда и поговорим, — слегка повысила она голос в нетерпении. Я посмотрел с недоумением на Ларису, но ничего не сказал, споткнувшись о её странный взгляд: она смотрела не мигая, и глаза вдруг стали наполняться слезами. «Что я такого сказал? Чего это она разнервничалась? Может, обиделась?» — Идите на диван, отдыхайте, я сейчас подушку под ногу принесу, вы её и так сегодня натрудили, а со стола сам уберу. Лариса отвела взгляд, послушно кивнула и пошла к дивану, а я метнулся в спальню за подушкой. Соболь Не помню, как доехал — машину вёл на автопилоте. В окнах света не было, значит Кости дома нет. Вся моя уверенность, весь настрой тут же упали на ноль. И всё-таки я зашёл в подъезд и поднялся на этаж. Позвонил. Тишина. Теперь я уже не сомневался, что у Кости кто-то есть. Уходить? Но ноги не слушались, а дверь манила и притягивала, как магнит. Решил просто зайти и посмотреть на свою прошлую жизнь, подышать Костиным воздухом. Ещё раз, уже в последний, побыть в «нашей» квартире. Я достал ключи и открыл. Тихонько отворил дверь и опять прислушался. Чувствовал себя вором, но поделать ничего не мог. Сил уйти не было. В квартире всё было по-прежнему: чистенько и… пусто. Звенящая тишина, просто оглушающая. На вешалке одиноко висит Костина старая осенняя куртка и обувная ложка. Я сел на табуретку, приводя дыхание в порядок, потом снял и кинул на пол пуховик, разулся и остановился в проёме комнаты. Свет зажигать не стал, хватало освещения из прихожей. Первым, белым широким куполом, в глаза бросился торшер — моё приобретение, символ благополучной семейной жизни. По сердцу полоснуло острой болью и опять перехватило дыхание. В углу дивана, прикрытая пледом, стопкой сложена постель. Захотелось прикоснуться. Я осторожно (ну точно как вор, забравшийся в чужой дом!) пересёк комнату и присел на диван. Откинул край пледа и, наклонившись, прижался лицом к подушке… Костин запах. Слабый, но я сразу его ощутил: смесь яблочного шампуня и чего-то ещё, присущего только Зайцу, до боли знакомого и родного. Господи, как же я по нему тосковал! «Почему, почему всё так погано в моей жизни? Почему я не смог сберечь счастье, которое мне было дано откуда-то свыше? Как я мог его упустить? Как мне жить теперь, чем жить?» Почувствовал, как наволочка стала влажной. Слёзы, выплёскивая боль, сами собой бежали из глаз и расплывались мокрым пятном на подушке, но легче не становилось. Меня полностью затопило отчаянье и обида — обида на свою так по-уродски сложившуюся жизнь. Я разрыдался в голос. Рвал подушку обеими руками и, вжимая лицо, выл, как погибающая бездомная собака, потерявшая надежду обрести хозяина и чувствующая приближение скорой смерти. Слёзный поток никак не заканчивался, как и отчаянье, полностью меня поглотившее. Я рыдал, бил кулаками по скомканной подушке и с ожесточением думал о Косте. О том, что он где-то там с кем-то, и ему сейчас хорошо и спокойно. Наверное, ужинают или смотрят вместе советские комедийные фильмы, катаясь от смеха по кровати, как мы с ним когда-то. Только мы всегда сидели на полу, щёлкая орешки. Я сначала очищал для него, и сам засовывал ему в рот, и непременно всякий раз касался кончиками пальцев гладкой шелковистой щеки, умирая от нежности. Или брал очищенный орешек одними губами и приникал к его — мягким, расслабленным. И тогда уже нам было не до фильма и не до смеха… Мы забывали обо всём… «Господи, неужели ЭТО со мной было? Что бы я сейчас отдал, чтобы вновь почувствовать, как из моих губ осторожные мягкие губы забирают орешек, проводя по моим влажным кончиком языка? Всё что есть — без остатка, пусть бы это только повторилось!» Я не заметил, как закончились слёзы, а я уже перевернулся на спину и, перестав дышать, проводил языком по губам, стараясь удержать всплывшее перед глазами видение, явственно осязая ореховый вкус любимых губ, смешанный с напрочь сносящим крышу сдерживаемым горячим дыханием моего Зайца. Мгновенное возбуждение прокатилось судорогой по всему телу, заставив свернуться калачиком и мучительно застонать. Я не хотел никаким дрочевом осквернять теперь уже не моё — чужое ложе. Просто лежал, скрючившись, зажав сомкнутые ладони между колен, с силой прижав их ребром к паху, и пережидал, когда меня отпустит. Постепенно мой возбуждённый счастливыми и одновременно горькими воспоминаниями организм перешёл в анабиозно-заторможенное состояние. Мысли текли вяло и ни о чём. Пик отчаянья прошёл, и в душе поселились пустота и тупая ноющая под ложечкой тоска, изредка вырывающаяся наружу короткими всхлипами, от которых вздрагивало всё тело. Постепенно и всхлипы тоже стихли. Моё сознание начало плавно кружиться и ускользать, уносясь в чёрную бездонную дыру. Я уснул. Костя — Кость? Что молчишь? Скажи что-нибудь. — Я домой пойду. Дома сегодня переночую. Мне надо. — Да. Иди. Я понимаю. *** От Ларисы до дома шёл пешком, не замечая ни прохожих, ни с шумом проезжающих автомобилей, ни колкой снежной крупки, забрасываемой в лицо порывами холодного ветра. Весь путь прошёл на одном дыхании, ни разу не остановившись и не сбавляя шага. О чём я думал? Мысли крутились в голове какими-то обрывками и не укладывались в стройное, размеренное течение. «За что? Почему? За что ОН с нами так? Чем мы провинились? Почему ОН с нами так поступил? Кого в этом винить?» Я шёл, всё ускоряя шаг, и в свой двор уже почти вбежал, рывком открыл дверь и галопом, перескакивая через три ступеньки, понёсся наверх, на свой этаж. Сердце выскакивало из груди, дыхание вырывалось со свистящим хрипом, но я пёр вперёд не останавливаясь. Боль в груди была такой сильной, что её могла заглушить только моя бешеная гонка вверх, только ощущение нехватки воздуха, только бьющие набатом молотки в висках от пульсирующего, обжигающего лицо и глаза прилива крови. Перед глазами уже начинали крутиться золотые и красные всполохи, но я на последнем дыхании преодолел ещё один пролёт и остановился, сделав полушаг на последнюю ступеньку. Рванул молнию пуховика, раздвигая полу, и согнулся пополам, тяжело, хрипло дыша. В голову пришла совершенно посторонняя, не соответствующая моему вздрюченному состоянию мысль: «Кажется, надо начинать бегать по утрам. Совсем дыхалка не работает!» Немного отдышавшись, успокоив нервное дрожание ослабевших от напряжения ног и зашкаливающее сердцебиение, подошёл к двери, на ходу вытаскивая из кармана ключи. Постоял, ткнувшись лбом в прохладную поверхность дверной панели, всё ещё приводя сбившееся дыхание в норму. Наконец, глубоко вздохнув, повернул ключ в замочной скважине. Дёрнул за ручку и… застыл от неожиданности, попав в полосу света из прихожей.