Ненавижу, Козлов!

Костя. Несколькими часами ранее… Переделав все дела на кухне, я зашёл в комнату и, столкнувшись с напряжённым взглядом Ларисы, озадаченно замер у двери. Мы с минуту смотрели друг на друга, пока она не сказала, указав на кресло: — Присядь, пожалуйста. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Помолчав несколько минут, она вдруг начала рассказывать о своей жизни, глядя в пространство перед собой: — Мою сестру звали Оксана. Правда, мы её так никогда не называли. Она всегда была Саной. У нас с ней разница в пятнадцать лет. Когда Санин отец умер, мама второй раз вышла замуж, и родилась я. Сана рассказывала, что они жили очень хорошо, пока был жив её отец. Он работал в горкоме партии кем-то там из главных, их дом был — полная чаша. У них была большая квартира на Ленинском проспекте, дача в Филоново, там, где сейчас местная «Рублёвка». Мама не работала, занималась Саной. Та и в музыкальную школу ходила, и на танцы, и английский изучала — к лучшему в городе репетитору её возили. В общем, жили они как настоящие баре. А потом с отцом случился инфаркт, он умер прямо у себя в кабинете. И в один миг вся их благополучная жизнь закончилась. Квартиру и дачу забрали, поскольку они были ведомственные, и все привилегии, которые полагались отцу как партийному работнику, также отняли. Мама устроилась подсобной рабочей на колбасную фабрику. Зарплата была копеечная, но зато по талонам выдавали продукты. Магазины-то стояли с пустыми полками, а у них мясо, колбаса всегда были дома. Да и в то время на хорошее место, да ещё без образования и без стажа, устроиться было практически невозможно, разве что «по блату». Сану перевели в другую школу — в Каменке, где им дали комнатку. Помнишь, в Каменке деревянные двухэтажки стояли, сейчас их уже снесли? — вопросительно взглянула на меня Лариса. Я кивнул, и она продолжила: — Вот там. Один туалет на весь этаж, общая кухня: шум, пьянки-гулянки, драки, куча ребятни всех возрастов носится по коридору, мужики курят на лестнице между этажами… Вот там я и родилась. Мама второй раз замуж вышла. Не вышла, так… сошлась с одним мужчиной. Работали они вместе. Я много чего из того времени помню, хоть и малышка тогда совсем была. Просто мне там было хорошо. Сана мне кукольные домики в углу за шкафом устраивала. Шила платьица на кукол, да и меня обшивала тоже. У нас дома была швейная машинка, знаешь, такая… тумбочкой. Вот на ней Сана шила. Каких только нарядов у меня не было! И себе шила, и маме. Ткани-то были дешёвые, но она такие фасоны придумывала, так комбинировала, что их с мамой на улице останавливали, спрашивали, где платья такие купили. Ну и, конечно, себе просили сшить. Так у Саны появлялись заказчицы: какая-никакая, а копейка в дом. Лариса остановилась и, улыбаясь, смотрела куда-то в пространство, а я на неё — во все глаза. Ждал, когда продолжит. Чужая, незнакомая жизнь волновала страшно. Ведь я никогда не знал, какой была жизнь обычных людей, как это, когда есть мама, старшая заботливая сестра. Как, вообще, — жить в семье? — Хорошая она была очень, добрая, весёлая… — всё ещё глядя в сторону, произнесла Лариса, вторя каким-то своим воспоминаниям. А потом перевела посветлевший взгляд на меня: — Я её любила очень, да и она меня тоже. А мама нас обеих, — вдруг нахмурилась: — Отца-то своего я почти не помню. Так… что-то смутное. К Сане он плохо относился, задирал всё время, неженкой обзывал. Это мне потом сама Сана рассказывала, когда я подросла. А мама о нём даже и не вспоминала. Он был из простых работяг, и никак маме простить не мог, что она за «буржуем» была замужем, и что они жили «на всём готовом», безбедно, а ему «каждая заработанная копейка с кровью доставалась». Вот и измывался над ними, даже руки распускал как выпьет, обзывал их «белоручками» и «барским отродьем», хотя мама работала на двух работах, ещё в нашем доме лестничную клетку и коридор мыла. Сана ей помогала, конечно. А моего отца она ненавидела и боялась. Он потом от нас к другой женщине ушёл, когда мне ещё и трёх лет не исполнилось. Та жила побогаче и без детей, — помолчав, добавила: — Да и хорошо, что ушёл… И опять примолкла, задумавшись. Видно, вспоминала детские годы. Я пошёл на кухню и заварил нам чаю. Решил ей не мешать, пусть повспоминает. И ещё… был благодарен за доверие. Понимал, что она не стала бы всё это рассказывать кому-то постороннему. Не такой она человек. А раз решила мне поведать о своей жизни, значит чужим меня больше не считала. Да и я давно уже перестал принимать её только как за начальницу. Мы как-то незаметно стали больше, чем просто сослуживцами: чем дольше жили вместе, тем больше привыкали к друг другу. Даже не знаю, как теперь буду возвращаться домой. Как вот она одна будет? Хотя… жила же одна всю жизнь. Решил, что ничего: будем ходить к друг другу в гости. Я принёс поднос с чаем и печеньем и устроился в кресле, пододвинув его поближе к столику. Патика с кресла согнал, и он тут же, цепляясь острыми коготками за обивку, вскарабкался на диван и улёгся возле хозяйки. А я настроился слушать дальше, попивая чай с лимоном из высокого керамического бокала в бело-жёлтую полоску. Лариса тоже сделала несколько осторожных глотков дымящегося мятным ароматом напитка и, поставив бокал на столик, продолжила: — Ну вот… А потом мама познакомилась с одной женщиной, она была женой начальника их смены. Тетя Клава была инвалидом-калясочником… с очень сложным, нетерпимым характером. Сиделки, которых нанимал Степан Егорыч, долго не задерживались: она их прогоняла. И он как-то попросил маму побыть с женой несколько дней, покушать там приготовить, помочь, если что. Ему куда-то по делам нужно было уехать. Вот так мы и познакомились с нашей тётей Клавой. Мама с тех пор постоянно стала к ним ходить, ухаживать за ней, а потом и вовсе уволилась и стала у них помощницей по дому работать. И Сана тоже помогала, меня с собой брали. За несколько лет мы как родные стали. Тётя Клава с дядей Степаном жили вдвоём, детей не было, а меня и Сану они как своих полюбили. Мы и ночевать частенько оставались. Я в садик не ходила, тётя Клава меня учила и читать, и писать, и рисовать. Она очень образованная была. Только вот музыка мне никак не давалась, — Лариса вдруг усмехнулась, и в глазах заплясали озорные зайчики, — медведь на ухо наступил! Сколько она со мной ни билась — всё бесполезно. Я пианино, что у них стояло, просто ненавидела. Однажды ноты взяла и порвала. После этого тётя Клава оставила меня в покое. Она прервалась на минуту, глубоко вздохнула, машинально потеребила Патика между коротеньких ушек, отчего тот довольно замурчал, и продолжила свой рассказ: — А вот рисовать я любила. Наверное, поэтому и в архитектурный пошла учиться, хотя… выбора-то не было — куда идти. В детдоме курсы как раз организовали, вот меня на них и отправили с другими детьми. — А как вы в детдоме оказались? — Оказалась… — она посмотрела на меня долгим, каким-то печальным и слегка укоризненным взглядом, отчего я смешался, подумав, что невпопад влез со свои идиотским вопросом и перебил её. — Не торопись, всё расскажу, раз уж начала. Лариса сделала ещё глоток из бокала, опять погладила притулившегося к её боку кошака и тяжело вздохнула, проведя рукой по лбу. Я весь подобрался, чувствуя, что дальше пойдёт рассказ о самом важном и тяжёлом моменте в её жизни. А мне уже и Лариса, и её семья стали как будто родными, и всё, что в их жизни происходило, было мне небезразлично. Я ждал и уже начал волноваться заранее. — Сана после школы не стала никуда поступать. Сказала, что ещё успеет. Да и время было непростое. Нам хоть полегче жить стало, дядя Степан маме за сиделку без задержек платил, да и продуктами помогал, но жили мы всё равно небогато, мама берегла каждую копейку. В магазинах ничего купить было нельзя, полки пустые стояли, а нас одевать-обувать надо. На базаре и в кооперативах всё дорого, да и рвалось, и изнашивалось всё быстро — обувь кустарно пошитая с картонными подмётками, пуховики из дешёвых тканей: то сядут, то полиняют. Обманывали тогда сильно кооператоры эти. И Сана решила сама свой швейный кооператив создать. Позвала ещё двух подружек с машинками, и в нашей квартирке в Каменке они организовали швейную мастерскую. Мы к тому времени уже перебрались жить к Сазоновым совсем. Квартира большая, они нам комнату выделили по метражу даже больше, чем та, в которой мы в Каменке жили. Тётя Клава болеть сильно стала, вот мама от неё и не отходила. И я всегда рядом. А через несколько лет Сана купила себе место на рынке. Шить стало невыгодно: готовую одежду торгаши стали возить и продавать. Вот и Сана тоже «челночить» начала. Там и с китайцем своим познакомилась, на рынке том. Это я его «китайцем» звала. На самом деле он был корейцем по национальности. Ким Тхэ-рён его звали. Только мы его называли просто Ким. А жили они — семья его, в Китае почему-то. Сана с ним начала встречаться. Мама ругалась, только она никого не слушала — любила его очень сильно. И он её тоже любил. И меня любил, — Лариса улыбнулась. — На аттракционы водил и в зоопарк, когда тот летом к нам приезжал. Они с Саной и на прогулки меня с собой брали, когда свободные были, просто по городу покататься, в кафе посидеть, а то и пикники летом на речке устраивали. Так весело было! Правда, такое редко случалось, они всё время на рынке пропадали, а то за товаром надолго уезжали. Но уж если куда я с ними выходила, тут уж был настоящий праздник. У Кима машина была, иномарка. В то время ещё мало у кого такие были — Жигули больше, да Москвичи. Ох, подружки мне завидовали! Ким покупал для меня всё, что захочу. Домой возвращалась нагруженная подарками. Да он и так часто мне что-нибудь приносил: то платье, то джинсы с кроссовками, то куклу купит вместе с одёжками и мебелью. Тогда такие целыми наборами продавались — Синди, Барби. И стоили недёшево. А однажды из поездки они мне шубу привезли. Настоящую, из меха козы. У нас в таких шубах только взрослые ходили, да и то редко кто, в основном все в пуховиках китайских. А тут шуба и шапка к ней с оторочкой и большим помпоном из чернобурки! Я даже передать не могу, как была счастлива. Прыгала и визжала на весь дом. А они стояли в обнимку и смеялись, глядя на меня. Не жадный он был, Ким этот… хороший. Лариса опять замолчала. Я тоже молчал. Ждал, когда она продолжит свой рассказ и внутренне был весь напряжён. Понимал, что мы уже вот-вот подойдём к тому страшному, непоправимому — смерти Саны. Я и хотел узнать, как всё произошло — почему она умерла, и в то же время боялся это услышать. — А потом они привезли как-то нас с мамой в настоящий ресторан, в тот самый «Изумруд», в который нас Марчелло пригласить хочет. Правда, он тогда по другому назывался — «Улыбка». И вот мы сидим, все нарядные, официанты за нами ухаживают, стол весь разной едой заставили. И вдруг они объявляют, что собираются пожениться. Вот на том наш праздник и закончился. Мама сказала, что ни за что Сану за Кима не отдаст, потому что он иностранец и… китаец. И обязательно уедет к себе на родину, а Сана одна останется. Сказала, и мы с ней ушли из ресторана. А я так поесть все эти кушанья хотела, да кто меня спрашивал?! Взяли за руку и увели. Сана, конечно, не послушала. Ушла к Киму жить на съёмную квартиру, так домой больше и не вернулась. Я тогда, помню, сильно скучала по ней, да и по Киму тоже. Больше уж меня никто ни на какие прогулки не брал. Мама плакала, звонила Сане, просила её подумать хорошенько, что она делает. Вернуться просила, но так ничего и не добилась. А у нас тогда ещё чёрт-те что творилось в России, ну и в городе тоже, конечно. Фабрики закрывались одна за другой, по городу бомжи начали ходить, наркоманов полно стало, бандиты рэкетом занимались, люди пропадать стали. Потом их убитыми находили. Город-то маленький, всё сразу известно. Меня хоть и ограждали от всех этих слухов, да я же в школе училась. А туда придёшь, и сразу обо всё и узнаешь: кого опять убили, кого обокрали. Бандитизм, воровство, беззаконие. Милиция никого и не искала, сами от бандитов кормились. Жить было страшно! Мама очень переживала, как бы с Саной и Кимом ничего не случилось: били этих челночников тогда, грабили, магазинчики жгли. Я часто слышала, как мама плачет по ночам, и сама начинала плакать, спрятавшись под одеялом. А у Саны и Кима ребёночек должен был родиться, только вот брак свой они узаконить не могли, так просто жили. Но своим родителям Ким сообщил, что женился и что ребёнка ждут. Вот тогда-то всё и началось. Отец его приехал и забрал домой. К нам он и не приходил даже, да и зачем, ведь Сану они настоящей женой не считали, это уж потом она нам с мамой всё рассказала. Оказалось, что Ким давно, ещё в детстве был помолвлен с девушкой. Их семьи дружили. Ему как раз настало время на ней жениться, родители уже и свадьбу назначили. А ему давно уже нужно было свой бизнес здесь закрыть и домой вернуться, и он так и собирался, но встретил Сану и остался. Думал, что сможет родителей уговорить разрешить ему на ней жениться, когда ребёнок появится. У них воспитание такое, что дети родителей слушают, а те сами всё за них решают. Кима в итоге увезли, а Сана домой вернулась. Работать она перестала, ходила как тень, а больше лежала. Отвернётся к стенке и лежит, ни с кем не разговаривает. А потом ей как-то ночью плохо стало, на скорой увезли. С почками что-то. Видно, застудила на рынке на сквозняках. А тут ещё одно горе случилось. На фабрике, где дядя Степан работал, произошёл взрыв — прям в цеху во время смены. Несколько рабочих погибли, и дядя Степан тоже. Фабрику тогда делили. Кто-то купить хотел, а рабочие были против. Вот им бомбу и подложили. А потом что? От главного цеха одни руины остались. Милиция так никого и не нашла, хотя там и искать не надо было. Весь город тогда гудел, как муравейник, и все знали, что это те, кто фабрику торговал, бомбу и подложили в цех. Не сами, конечно, но организовали они. Все так в открытую и говорили. У нас у одной учительницы муж после взрыва инвалидом стал, обгорел сильно. А после смерти дяди Степана тётя Клава совсем разболелась — тоже всё лежала, не вставала. Вот так и жили, как в лазарете: в одной комнате тётя Клава, в другой — Сана. А ей уж рожать было скоро. Лариса так подробно про всё рассказывала, словно специально старалась оттянуть момент смерти Саны. А я уже до того был накалён ожиданием и нетерпением, что, то и дело порывался остановить Ларисино неторопливое повествование и спросить прямо в лоб: что случилось с Саной? «Скажи уже наконец, хватит вокруг да около ходить! Всё остальное потом можно дорассказать!» — твердил я про себя, хотя мне и про остальное было узнать интересно, но всё же главным в рассказе Ларисы была Сана, её трагичная судьба. И ещё мне жутко хотелось забрать портрет из спальни и держать его в руках. Но ни прервать Ларису, ни принести фото я не решился. Понимал, что если перебью, она может на меня разозлиться и замолчать, и я так и не узнаю, что же произошло с её сестрой. А теперь оказалось, не только с ней, но и с её ребёнком. Неужели он тоже погиб?.. В это верить не хотелось, но чтобы узнать, нужно было набраться терпения и дослушать до конца полный печали рассказ Ларисы. — И вот как-то ночью у Саны начались схватки. Я уже потом проснулась от шума, когда скорая приехала и Сану увезли в роддом. Мама поехала с ней, а я осталась дома растерянная и испуганная. Сана сильно стонала и сгибалась всё время. А я сидела на своей кровати, закутавшись в одеяло, и потихоньку плакала от страха, глядя, как сестра мучается. А когда все уехали, убежала к тёте Клаве и плакала навзрыд. Она меня успокоила. Сказала, что ничего страшного в этом нет, что так рождаются все дети, и Сана скоро родит мне племянника или племянницу. Только всё как раз и случилось… Лариса всхлипнула и смахнула слезинку, покатившуюся по щеке. Я весь застыл в ожидании, подавшись вперёд. — У Саны во время родов отказали почки, и она умерла. — А ребёнок? — воскликнул я не сдержавшись, и тут же пожалел, обозвав себя мысленно идиотом и придурком. Лариса закрыла лицо руками. Посидела так мгновение, которое мне показалось вечностью, потом отняла ладони и взглянула на меня расширенными зрачками в наполненных слезами глазах. Но не заплакала, а ответила спокойным, каким-то мёртвым голосом: — А ребёнок родился. Живой! Правда очень слабенький. Говорили, что не выживет. Он у них под специальным куполом лежал. Мы с мамой один раз ходили, я видела через стекло. В палату не пускали, можно было только из коридора посмотреть. А его там еле видно было. Червяк червяком! Весь в проводках, личико еле видно из-под кислородной маски — жёлтенькое, сморщенное, волосики чёрные. Ну вылитый китаец! Страшненький такой, совсем на Сану не похож. А ручки и ножки, как у пупса — малюсенькие, тоненькие… и тоже жёлтые. Пальчиками шевелил. Я тогда ещё не знала, что Саны больше нет, от меня скрывали. Радовалась, что у меня племянник появился, хоть и странно было, что он такой… на нас совсем непохожий, и что мама всё время плачет. Лариса невесело усмехнулась — одними губами, взяла бокал с остывшим чаем, повертела в руке, поднесла ко рту, но передумала — не отпив, поставила назад. Вздохнув, продолжила: — Дни шли, а Сана с малышом не возвращались. Я из школы каждый день бежала, как сумасшедшая, думала, ну вот сегодня-то уж точно — приду, а Сана уже дома… с племянником. Оказалось потом, что Сану уже похоронили в один из дней, когда я в школе была. Мама так решила, не хотела, чтобы я в похоронах участвовала, маленькая ещё была, да и сестру сильно любила. Так что мёртвой я её не видела, она для меня до сих пор как живая. Лариса опять прервалась и взглянула на меня нечитаемым взглядом. Да я и не старался понять, что там в нём, в её взгляде — весь был в нетерпении услышать продолжение этой трагичной истории. Сану было ужасно жаль. Знал, что она умрёт, но всё равно когда слушал, почему-то не переставал надеяться, что произойдёт что-то невероятное и её спасут. Так бывает в фильмах про известных людей: знаешь, что герой должен погибнуть, но до последнего надеешься на чудо. Теперь же, когда Ларисой были произнесены эти страшные слова: «…она умерла», — и надежды не осталось, меня уже волновал малыш, оставшийся сиротой — выжил ли? — А когда мне наконец сказали, то очень сильно плакала по Сане, даже в школу несколько дней не ходила. А ребёнка того, который всё равно умереть должен, возненавидела. Из-за него сестру любимую потеряла. Мне было жаль Сану, и себя тоже, а вот его — нисколько. Я даже хотела, чтобы он поскорей умер. Его я больше не видела: мама от него отказалась. Ей врачиха в роддоме посоветовала так сделать, сказала, что если он и выживет, она всё равно его выходить не сможет, что не жилец он. Да и денег у нас таких нет, чтобы в хорошую клинику его положить. С лёгкими у него что-то было, не мог сам дышать. Лариса замолчала и посмотрела на меня горьким, напряжённым взглядом. Словно хотела что-то спросить, но ничего не спросила. А у меня внутри всё похолодело, я даже дышал через раз. Все чувства, которые пережила и переживала вновь Лариса, поглотили меня полностью. В жизни я знал больше плохого, чем хорошего. Много чего перенёс, будучи ребёнком, и поэтому как никто понимал, что должна была тогда — маленькой девочкой — чувствовать Лариса. Потерять горячо любимую родную сестру — это было ужасным, непоправимым горем. И я понимал, почему она возненавидела своего племянника, хотя я бы сам вряд ли его возненавидел. Малыш ведь не виноват, что родился, и Сана его, наверное, ждала и уже любила. Я хоть и понимал Ларису, но совсем не разделял её ненависти к ребёнку — его мне было жаль. Маленький беспомощный человечек, только пришедший в этот мир и уже никому не нужный. Разве я не таким же родился? Мне тоже с самого рождения было отказано и в любви, и в доме. Я тоже был никому не нужен. — Ии… что же было дальше? — первым не выдержал я затянувшегося молчания. — Дальше… — эхом повторила Лариса. — Потом умерла мама… не смогла пережить смерти Саны. Таяла, таяла и однажды просто не проснулась утром. А меня отправили в детдом. Правда, тётя Клава пыталась оформить опекунство, но ей отказали из-за инвалидности. Через год и она умерла тоже, а до этого писала мне письма и звонила. Звонила не мне — начальнице, а та приводила меня в свой кабинет и разрешала несколько минут поговорить с тётей Клавой. Правда, я говорить не могла: захлёбывалась слезами и просила, чтобы она забрала меня домой. Потом и звонки прекратились, и письма. Когда мне пришло время покинуть детдом, начальница мне передала документы на квартиру — вот эту, — махнула рукой Лариса. — Это та самая тёти Клавина и дяди Степанова квартира. Тётя Клава перед смертью оформила на меня дарственную на неё. Я рассеянно проследил за Ларисиной рукой, окинув беглым взглядом комнату, и опять настроился слушать дальше: — К детдому я так и не привыкла: не дружила ни с кем и не общалась. Замкнулась в себе и никого не подпускала близко. А потом, три года спустя, встретила в коридоре женщину. Я её сразу узнала. Это была медичка, которая нас приводила к боксу посмотреть Саниного ребёнка. Она шла по коридору и вела за руку маленького мальчика, похожего то ли на татарчонка, то ли на китайца. В общем — не славянской внешности. Я хотела её окликнуть, но меня вдруг остановила одна мысль-догадка, и я спряталась за колонну, а они прошли мимо. Меня как озарило: это же тот самый малыш, Санин сын — китайчонок. Значит он не умер и теперь тоже, как и я, в детдоме? И тут же мстительно подумала: «Так ему и надо! Из-за него умерли Сана и мама! Если бы он не родился, я бы жила дома, а не в этой тюрьме! Лучше бы ты сдох тогда, маленький засранец!» Вот так я тогда подумала. Потом часто их видела. Эта женщина приходила к нему и водила гулять. Наверное, она хотела его усыновить, но у неё ничего не получилось. Потом она приходить перестала, а мальчик подрос, и его перевели в другую… г-группу… Вдруг Лариса споткнулась на полуслове и посмотрела на меня долгим немигающим взглядом: — Костя?.. Это был ты — тот китайчонок. Я сидел оглушённый тем, что только что услышал. Значит девушка на фото — моя мама? А Лариса — моя родная тётка? Собственно, я с середины рассказа уже начал понимать, что Лариса неспроста мне рассказывает про свою жизнь. Я верил и не верил своей ужасной догадке, мне было страшно от чудовищности одной этой мысли. И то, что моя мать меня вовсе не бросила, а умерла, и косвенным виновником её смерти был я… а также в том, что Лариса стала детдомовской сиротой… получается, из-за меня… Мы оба сидели и долго молчали. Лариса как-то вся сникла и просто сидела, глядя перед собой в одну точку. Она всё рассказала без утайки и больше ей добавить было нечего. Теперь что-то должен был сказать я, но я тоже молчал, раздавленный, как муравей чужой подошвой, её рассказом. Я никак не мог понять той несправедливости, с какой была чьей-то жестокой безжалостной рукой смята наша судьба. «За что? За что ОН так с нами? Я же мог быть самым счастливым ребёнком на свете, почему у меня ОН отнял моё детство, зачем забрал мою маму? А ещё говорят, что Господь воздаёт каждому по делам его. Так что мы такого сделали — я, только появившийся на белый свет; Лариса, только начавшая подрастать — в чём мы провинились, за что нас так жестоко наказали?» Я машинально собрал на поднос посуду и отнёс в кухню. Потом прошёл в спальню и остановился у портрета. Девушка, по-прежнему весело смеясь, смотрела на меня слегка прищуренными глазами. Ничего не изменилось. Только теперь это была не просто девушка, это была моя мама. МОЯ. МАМА! Я вдруг со всей отчётливостью ощутил горечь потери. От безысходности, от невозможности что-то исправить больно сдавило сердце и перехватило дыхание. Меня захлестнула волна отчаянья. Беда, случившаяся двадцать пять лет назад, запоздало обрушилась со всей силой и почти убила. До меня вдруг ясно дошёл чудовищный смысл обычного слова, смысл, который я осознал только сейчас: не-воз-мож-но. Ничего исправить — не-воз-мож-но! Я с силой закрыл рот обеими руками, чтобы не закричать, а вопль отчаянья застрял где-то в гортани и рвался наружу. Но я его подавил, как за много лет привык давить, глушить, заталкивать глубоко в себя любые эмоции. Ничего не показывать! Быть и жить невидимкой! Именно эта привычка детдомовского сироты, выработанная годами и помогавшая выжить, помогла не сорваться на истерику и сейчас. В комнату зашла Лариса и встала за моей спиной. — Костя? Я молчал. Не мог сейчас говорить, не хотел никого видеть. — Кость? Что молчишь? Скажи что-нибудь. Я с трудом разлепил губы и спросил севшим голосом: — А потом, Лариса Петровна, когда я уже у вас работал, вы же знали, что я… — хотел сказать «ваш племянник», но не мог выдавить из себя это странное обозначение меня в новом непривычном статусе, — … что я… ну, в общем, что я — это я? Почему тогда?.. — слова застревали в горле, и я никак не мог высказать ту главную мысль, что горела в моей голове и жгла раскалённым железом. — Почему тебя не признавала и так плохо к тебе относилась? — помогла мне Лариса, тяжело вздохнув. — Ты мне не нравился, Кость. Зашуганный был какой-то, неопрятный, мямлил всё время, в цифрах путался. Совсем не похож на Сану. Честно, была в тебе разочарована. И злилась, что вот из-за тебя, такого нескладёхи, умерли все, кого я любила, из-за тебя я едва сама не погибла в том кошмарном детском доме. Она еле слышно вздохнула. — Я там заболела, скарлатина у меня была, а они просто держали в медпункте и не лечили толком. Да что — не лечили, я с высокой температурой одна лежала, всеми брошенная. Сознание теряла, бредила. Потом уже начальница как-то зашла, увидела меня полумёртвую, тогда уже в городскую больницу отправили. Вот я, когда ты у нас в отделе появился, посмотрела на тебя и решила, что мне такой племянник, как ты, не нужен. Живёшь как-то, ну и живи. И я привыкла одна по жизни. Прости, говорю, как было, — погладила она меня по спине. — А потом… ну, ты и сам знаешь, как было потом. Я свою ногу благодарить должна. Когда её сломала, больше ни про кого и не думала, кто бы мне мог помочь. Всё оказалось так просто — ты всегда, на самом деле, был мне родным человеком. Только вот сама себе в этом не хотела признаваться… из вредности. А тогда тебе позвонила, потому что знала: прилетишь по первому зову, даже спрашивать не станешь, что случилось. Ты, на самом деле, такой, как была твоя мама — добрый, безотказный. Самый лучший! Последние слова Лариса произнесла со всхлипом и, обняв меня за плечи, расплакалась, уткнувшись мне в спину. Горько, с подвывом, сотрясаясь всем телом и жарко дыша в быстро повлажневшую футболку. Я стоял, не двигаясь, ждал, что она поплачет и успокоится. Утешать самому сил не было — закаменело всё внутри. Но она продолжала рыдать. Тогда осторожно отцепил её пальцы, повернулся и усадил на кровать, сдвинув пакеты с покупками в сторону. Лариса перестала плакать, ещё раз глубоко всхлипнула, виновато посмотрев на меня снизу вверх сквозь слёзы, и вытерла глаза и щёки ладошками. — Извини. Не буду больше. Что было, то было — не воротишь и не исправишь. Давай спать укладываться. — Я… домой пойду, — еле выдавил я из себя. — Дома сегодня переночую. Мне надо. Лариса опять вскинула на меня покрасневшие, заплаканные глаза. Взгляд был испуганный и какой-то беспомощный, но возражать не стала. — Да. Иди. Я понимаю.