Ненавижу, Козлов!

Костя Я дёрнул за ручку и… застыл от неожиданности, попав в полосу света из прихожей. Не раздумывая рванул дверь на себя и тут же увидел небрежно брошенный на пол тёмно-синий пуховик, а рядом ботинки с ещё влажными от снега подошвами. «Петька!» Вихрем рванул в комнату и замер в дверном проёме. На самом краешке дивана, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в коленки, спал мой Соболь. Видна была только одна всклоченная белобрысая макушка на скомканной подушке. Я осторожно шагнул назад и упал на табурет, прислонившись к стене. Вдруг стало хорошо и спокойно на душе, как будто долго, очень долго был в длительной поездке и вот наконец вернулся домой. Будто и не было этих страшных долгих месяцев разлуки, не было мучительных бессонных ночей, не было ужасного ощущения себя брошенным — я сразу всё забыл. Моё сердце вернулось на место, и боль, так долго жившая в нём, ушла в одно мгновение. Я сидел и наслаждался ощущением покоя. Он там спал, а я… я вернулся. Вернулся из беспросветной, мучительной тьмы, где был один, откуда не мог найти выхода, где жил в не проходящей тоске и боли. И я просто сидел и отдыхал. Ко мне вернулось моё равновесие, моя жизнь. Только сейчас понял, что вот это и есть моя настоящая, наполненная смыслом жизнь — моя квартирка, в которой на нашем диване спит мой Петька. И больше ничего не нужно, чтобы чувствовать себя живым. Входная дверь до сих пор была приоткрыта. Расслабленно усмехнулся своей полоротости, встал осторожно, чтобы не разбудить Соболя, бесшумно закрыл дверь, бросил свой пуховик рядом с Петькиным, свои ботинки стащил возле его и почти на цыпочках, не дыша, подошёл к дивану. Опустился на корточки и замер, прикрыв глаза и вдыхая еле ощутимый аромат, исходящий от его волос: любимая соболевская туалетная вода. Смесь апельсина, хвои и терпкой древесной смолы. Не знаю, сколько я так просидел, глядя на спящего Соболя. Просто смотрел, ни о чём не думая, и не мог насмотреться. В душе были покой и радость. И сердце билось спокойно и размеренно, освободившись от стягивающих его пут — боли и отчаяния. Я так долго жил без своего Петьки, что сейчас мне больше ничего не было нужно: просто смотреть, просто видеть его, просто знать, что он вернулся и никуда больше не уйдёт. Наша разлука закончилась. Никуда его больше от себя не отпущу и никогда не прощу себе предательства. Я должен был ему верить, но не верил; должен был поднять тревогу, броситься на поиски, но вместо этого сразу же обвинил в обмане, в предательстве. А он вот вернулся — вернулся ко мне и спит как ни в чём не бывало. И от вида этой скукоженной фигурки меня заполняла волна нежности и счастья. Теперь я точно знал, что в жизни есть только один человек, без которого я не хочу жить. Нет, не так. Без которого моя жизнь никогда не будет настоящей. Вот эта вихрастая белобрысая голова и есть смысл моей жизни — моя семья, мой дом. А без него пусто. Никто его не заменит, никто. Даже Лариса, так вдруг неожиданно из начальницы превратившаяся в родную тётку. Очнулся, когда икры стало ломить от напряжения. Развернулся, прислонившись спиной к дивану, вытянул затёкшие и покалывающие от притока крови ноги и углубился мыслями в Ларисин рассказ. «Мама… Сана…» Я столько раз стоял возле портрета, рассматривая смеющуюся девушку, столько раз мысленно с ней разговаривал, не зная даже имени, и даже подумать не мог, что это — моя мама. Такой живой, такой настоящей, такой милой была моя мама. Мне сейчас почти столько же, сколько тогда было ей. Мы почти ровесники. И вот она, такая молодая, цветущая ушла из жизни, дав жизнь мне. Она не виновата в том, что всё так случилось. И никто не виноват. Ларису я тоже не виню, ведь ей было гораздо хуже чем мне, никогда не знавшему что такое дом, что такое любовь матери, как это — жить в семье среди любящих тебя людей. Я не привыкал, а просто жил среди таких же, как сам — одиноких и несчастных, а потому озлобленных детей. Мы все не знали ни тепла, ни ласки. Как дикие брошенные волчата, мы никому не желали добра, потому что сами его не видели. Никто из взрослых даже не пытался увидеть в нас личность, индивидуальность, понять, чего хочет ребёнок, о чём мечтает, хорошо ли ему живётся. Это было под запретом. Выделять никого нельзя, никто не должен чувствовать, что к нему относятся по-другому, не как к остальным. Любовь, привязанность — это недопустимо. Все одинаково безлики, ко всем равное равнодушное отношение. Это норма. А вот наказание за непослушание, за проступки, даже самые незначительные — это всегда пожалуйста. Но дети, как те же пытающиеся пробиться сквозь грубый асфальт, стремящиеся к свету ростки, пытались получить хоть самую крошечную толику тепла, ждали месяцами мимолётной похвалы, мечтали о пусть самой незначительной ласке взрослых. И если получали, то готовы были на всё, чтобы доказать: его не зря выделили среди всех прочих. Многие из нас, чтобы получить хоть капельку внимания, подличали, наушничали. Их за это нельзя винить — это поощрялось взрослыми, потому что так им легче было управлять нами, делать из нас послушное безликое стадо. Я был благодарен Ларисе за то, что она нашла в себе смелость рассказать мне правду, ничего не приукрашивая и не обеляя себя. И то, что у меня теперь есть тётка — это было здорово. Я чувствовал, что моя жизнь перешла на какой-то новый виток. У меня теперь есть два самых близких и родных человека: Петька, тихо посапывающий за моей спиной, и Лариса. Я ещё не знаю, как всё будет дальше, не имею представления, как Лариса воспримет то, что я гей. Уж не говоря о том, что мы с Петькой — пара. Но я столько сложностей преодолел в своей жизни, что уже научился ничего не бояться. Почему-то был уверен, что раз она приняла и признала меня, то и мою жизнь примет тоже. А Петька… Мои размышления прервала рука. Тёплая ладошка осторожно погладила меня по голове и, почувствовав, как я вздрогнул от неожиданности, замерла. А потом я ощутил на шее и затылке жар до боли родного тела: меня обняли, крепко прижавшись к уху горячей со сна щекой. Я накрыл ладонями сцепленные на шее руки и одновременно со щекочущим выдохом услышал: — Заяц!.. — Петя… — прошептал я, чуть повернувшись и потёршись щекой о его щёку, — …ты вернулся! — Я… ты ждал?.. — прошептали в ответ. — Ждал. Каждый день… Прости, я думал… я не знал, что тебя… Прости, я сволочь последняя, я тебя предал! — Это ты меня прости… Не ты, а моя грёбаная прошлая жизнь виновата. Ты не мог знать… — Теперь знаю… мне Марчелло рассказал. — Марчи? Когда? — в голосе слышались удивление и растерянность, и тут же следующий вопрос с тревогой: — Что… рассказал? — Всё! Я всё знаю, Петь. Ты не виноват, а я — сука и предатель! Я был уверен, что ты сам ушёл, что… я тебе надоел. Он сполз с дивана и ещё крепче прижался ко мне, не переставая шептать возле уха, щекоча жарким дыханием так, что у меня кожа покрылась мурашками и они разбежались по всему телу, бросая то в жар, то в озноб, скручивая пах в тугой тянущий узел. — Заяц, я так соскучился… Зайчик мой… зайчонок… — Петь, ты насовсем вернулся? Ты больше не уйдёшь? Петька отстранился и посмотрел на меня посверкивающим, осоловевшим взглядом: — Даже если начнёшь меня прогонять, лягу под дверью и с места не сдвинусь. Там и подохну. Мне всё равно без тебя жизни нет, так лучше под твоей дверью, чем где-то ещё. — Идиот… — выдохнул я, принимая его ответ как исцеляющий бальзам на ещё не совсем зажившую рану и бесконечно наслаждаясь тем, что вижу перед собой, совсем близко немного осунувшееся, но такое знакомое — до последней чёрточки, любимое лицо. — Я без тебя чуть не умер, — пожаловался я с непроизвольным всхлипом. — И, наверное, умер бы, если бы не Лариса. — Какая Лариса? — вопросительно взглянул на меня Петька, перед этим исследуя короткими ласкающими поцелуями мой висок, забирая губами прядки волос и слегка подёргивая, отчего мурашки уже не бегали, а прыгали и кувыркались по мне, как по батуту, поднимая дыбом волоски и делая кожу «гусиной». — Ну помнишь, я тебе рассказывал про нашу Крысу? Вот она. Я тебе потом всё расскажу. — Да. Потом. Сейчас мне не до твоей Крысы-Ларисы. Только… пожалуйста, ответь на один вопрос… Он перестал меня обнимать и даже немного отстранился. С минуту молчал, напряжённо вглядываясь в моё лицо. Я не выдержал: — Говори. Что? — спросил и тоже весь напрягся, почему-то не ожидая ничего хорошего от его вопроса: лицо у Петьки вдруг закаменело, и в нём появилось даже какое-то отчуждение. Он отвёл глаза в сторону и спросил приглушённым голосом: — Тебя давно не было дома… Я заметил. Где ты… жил? — Госпади! — всплеснул я руками и облегчённо вздохнул, — Ну так я же говорю — у Ларисы! Вдруг меня осенила внезапная догадка: «Он что, меня ревнует? К кому?! Вот придурок!» От этой мысли на душе стало легко и весело, но я подавил рвущийся смешок и, насупившись, спросил: — Погоди! Ты что, подумал, что я мог?.. Петька совсем отодвинулся и вскинулся на меня с воинственным напором: — А что? Да, подумал! — и продолжил с горькой ехидцей: — Видел тебя, как ты утречком возвращался откуда-то. Что я должен был подумать? — Постой-постой! Когда это ты меня видел? — Ну, утром как-то… Метель как раз была сильная, а ты пёр против ветра. А потом в обратную сторону от дома чесанул зачем-то, вот я и… Я не выдержал и с жаром перебил этого говнюка: — Зачем-то? Ну ты и… Я ж тебя тоже увидел на переходе, а потом ты исчез куда-то. Решил, что обознался. А ты, значит, видел и спрятался? Так выходит? Я вскочил. — И следил за мной? Пробежался по комнате, не в силах побороть своё возмущение и злость на этого засранца, из-за которого в тот день моё отчаянье дошло до пика — мне хотелось умереть. — Знаешь, кто ты после этого? — остановился я напротив него и, наклонившись, выпалил в растерянное лицо. Петька осторожно взял меня за руку и потянул на себя, заставив сесть рядом. Я опустил голову в согнутые колени, успокаивая сердцебиение и возвращая на место сорванное дыхание. — Тихо-тихо, Заяц! Не злись. Да, увидел и спрятался. Не мог я тогда к тебе подойти, понимаешь? Петька вновь придвинулся ко мне и обнял обеими руками, опять начав бороздить губами у виска. — Очень хотел, но не мог. И уйти тоже не мог, соскучился очень. А потом как увидел, что ты повернул обратно, пошёл следом. Видел, как ты на скамейку в сугроб уселся и сидел скукоженный, как цуцык. Так хотелось подойти, выдернуть твою замёрзшую задницу из этого сугроба и по шее надавать… — Чё ж не выдернул… и не надавал? — спросил я уже спокойно. Злость прошла, но обида засела внутри и не проходила: «Мало того, что исчез, так ещё и… Тоже мне, нашёл подопытного кролика. Следил он за мной…» — Скотина ты, вот ты кто после этого. Я же про тебя тогда думал. Решил, что у меня уже глюки. Тоже… скучал по тебе сильно… Последняя фраза вырвалась как-то сама, против моей воли. Я всё ещё был обижен на Петьку и не понимал, почему он так поступал со мной? Ну ладно, не сам ушёл, но потом-то почему? Ведь мог же прийти, объяснить всё. Я что, совсем идиот, не понял бы? — Заяц, зайчонок ты мой, ну не мог я к тебе подойти, нельзя нам тогда было встречаться. Боялся, что из-за меня эта тварь ебучая с тобой что-нибудь сделает. Мне надо было сначала с ним разобраться, я уже и способ придумал, как. Только ничего не понадобилось, грохнули его на днях, суку эту. Сдох! Туда ему и дорога. — Как… сдох? Совсем? — задал я самый тупой вопрос из всех возможных и оторопело посмотрел на Петьку. — Говорю же, убили, — Петька отвернулся в сторону и со всей дури ударил кулаком в жёсткий бортик дивана. И тут же, сморщившись, затряс кистью в воздухе. — Машину обстреляли на трассе. Я молчал, не в силах вымолвить ни слова от потрясения. Он говорил так, как будто это обычное дело — расстрелять людей. Конечно, в новостях и раньше передавали о подобных случаях, да и теракты, и всё такое. Но это было где-то там — в другом мире и с кем-то незнакомым. Хоть и жалко, но всё же это были для меня какие-то отстранённые события. А тут в нашем городе и человека, которого я знал, пусть и с неприятной стороны. Я его ненавидел из-за Петьки, но чтоб желать смерти? Нет. Такого я бы никому не пожелал. И что это у нас за город такой, если средь бела дня уже на дорогах стреляют? — Бог с ним, оно тебе надо? Забудь! — перебил Соболь мои мысли. — Главное, что я теперь совершенно свободен. Теперь я твой, Кость. Он повернулся ко мне и снова обнял. — Давай всё сначала, будто ничего не было, этих ебучих месяцев не было, а? Я посмотрел на него долгим взглядом. Он ждал, что отвечу и как-то даже подобрался весь. А что я мог ему ответить кроме как: — Давай… Я сам уже, так внезапно потеряв Петьку и пожив без него, всё про себя давно понял. И про свою жизнь — тоже. Моя настоящая жизнь, наполненная смыслом, мой дом — настоящий, уютный, в который хочется каждый день приходить, да что приходить — бежать со всех ног — это мой Соболь. Без него ни жизни, ни дома. Всё ненастоящее! Даже и теперь, когда есть Лариса. Всё равно! Она просто тётка, просто родня. Хотя это для меня очень важно… наверное. Ладно, в этом я пока ещё не разобрался. Некогда было. А Петька для меня — всё! Он — моя настоящая жизнь. — А что ты там говорил про Ларису? С чего ты вдруг к ней переселился? Вы же раньше не выносили друг друга? — Она ногу сломала, вот я и… помогал. Сама-то она ничего делать не могла — нога в гипсе. — Ногу? — Ну да… — Сломала? — радостным шёпотом переспросил Петька. — Ну… Меня резко дёрнули на себя и выдохнули в губы: — Ура!.. Люблю тебя! — тот час же вовлекая в долгий, в одно мгновение выбивший из головы все мысли, поцелуй. — Петь… я тоже тебя люблю… очень сильно! По… пожалуйста, не исчезай больше! — успел я выговорить скороговоркой в короткую передышку, прежде чем мои губы опять смяли, врываясь в рот жадным нетерпеливым языком. Мы уже срывали с друг друга одежду, путаясь в рукавах, мешая и помогая друг другу. Петька, как только последняя преграда в виде моих семеек была сорвана и отправлена в свободный полёт в неизвестном направлении, начал покрывать мелкими жаляще-щекочущими поцелуями мой впалый живот и бёдра. Мы стонали и урчали, как два кота, дорвавшихся до хозяйского фарша. Последнее, что я услышал перед тем, как моё восставшее естество вобрали в горячий влажный плен и язык заскользил по головке, лаская расщелину: — Хочу тебя целовать… всего… м-ммм… Шёл третий час ночи, но о сне мы и не думали. После бурной «встречи», душа, праздничного ночного ужина с уничтожением скудных съестных запасов, имевшихся в холодильнике, мы лежали на перестеленной постели, тесно прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали. Петька рассказывал, как жил всё это время, пока мы были в разлуке. Я же, сам не знаю почему, не торопился поделиться с ним своей новостью про Ларису… про маму… Не мог вот так просто, между прочим, рассказать, о чём ещё сам не успел подумать-поразмышлять. Не успел ещё прийти в себя после Ларисиного рассказа. Не было времени. А мне нужно было именно время, чтобы всё это как-то уложить в себе, переосмыслить, попривыкнуть что ли к тому, что я никакой не безродный. У меня теперь даже есть родная тётя, и к этому тоже нужно как-то привыкнуть. Пока два этих понятия — Лариса Петровна и «тётя» — никак не укладывались в моей голове. Нет, ни зла на неё, ни обиды у меня не было, я давно вырос и стал взрослым самостоятельным мужиком: детство осталось в детстве. Никто не виноват! Просто пока я не мог вот так сразу переключиться с одного на другое. Трудно это, мы же не в мыльной опере. Но то, что мы уже не просто с ней сослуживцы, а гораздо ближе, можно сказать, почти друзья, должно нам обоим как-то помочь переступить этот самый дурацкий психологический барьер. И ещё нет-нет, да в мыслях я себя клял за то, что не нашёл вечером минуты позвонить ей. Она, наверное, после того, как я ушёл, и спать не ложилась. Какой уж тут сон! «Вот я говнюк! Надо было позвонить! Утром позвоню извинюсь. И надо будет ей как-то объяснить ещё, почему домой жить возвращаюсь. Не бухнешь же ей так сразу про Петьку. Ай, ладно! Чё я заморачиваюсь? Придумаем что-нибудь вместе с Соболем, я же теперь не один!» От этой мысли, а ещё от воспоминаний о прошедшей ночи моё сердце рвануло куда-то ввысь. Я буквально задохнулся от нахлынувших ощущений счастья, восторга, какой-то жуткой радости. И даже коротко взвизгнул, но тут же зажал краем одеяла рот и осторожно выдохнул, чтобы не потревожить заснувшего Соболя. Ещё теснее прижался к горячей Петькиной спине, подоткнув с его бока одеяло, и тихонько чмокнув в худое плечо, закрыл глаза. Теперь спать!