Ненавижу, Козлов!

14. Хмурое утро Костя Сквозь сон услышал, как Петька завозился и, тихонько выбравшись из-под одеяла, стал нашаривать тапки. — Петь, ты куда? — спросил я сонным голосом и тронул его за бедро. Он наклонился и, ласково поворошив всклоченную макушку, чмокнул в прищуренный глаз. — Я щас, поспи ещё. В душ сгоняю и вернусь. — А чё так рано-то, нафига тебе душ сейчас сдался, вместе потом сходим. — Сходим, зайчонок, сходим обязательно, — хохотнул он негромко, — у тебя ещё минут пятнадцать на сон, а потом приду и чистенький буду к тебе приставать. Я за ночь уже соскучился. Спи пока, сонц, — он опять ткнулся чмоком мне в лицо и лизнул щёку. Петька ушёл, а с меня сон слетел в одно мгновение. Да какой сон! Меня захлестнуло и накрыло волной безмятежной радости. Я буквально задохнулся от водоворота чувств. Счастье! Теперь я точно знал, что это такое. Это когда ты просыпаешься рядом с любимым человеком и знаешь, что и завтра, и потом, и всю жизнь будешь просыпаться рядом с ним. Потому что тебя любят так же, как любишь ты, и так же, как и ты, хотят одного: жить вместе одним домом, одними заботами, радостями и тревогами. ВМЕСТЕ! Это и есть то, чего у меня никогда не было: дом, семья, любовь! Я лежал и лыбился, и жмурился, с замиранием сердца ожидая Петьку. Это ощущение счастья, наполнявшее каждую клеточку организма, сжимало тягучими узелками низ живота, опаляя жаром пах, и вытесняло все посторонние мысли из головы. Я лежал и мог думать только о нас с Петькой, ощущая при этом фантомно его в моём теле, что будоражило, непроизвольно сжимало низ живота и бросало то в жар, то в холод. И вот эта, плавившая меня всего и одновременно возбуждающая мысль, что он сейчас придёт — прохладный после душа — и нырнёт ко мне под одеяло, и мы опять… Ох, от этих сумасшедших мыслей я весь покрылся испариной, а сердце пустилось в разбег, разгоняя мурашки по всему телу. Я окончательно проснулся от прилива крови к причинному месту. Накрыл горячий бугор через трусы, слегка сдавил и, не выдержав, свернулся калачиком и скульнул от нового прилива возбуждения. Нет, так дело не пойдёт, ещё немного — и я кончу от одних предчувствий. Мы полночи трахались с Петькой, как очумевшие кролики, и никак не могли насытиться друг другом. Я плавился в его ласках и совершенно ничего не соображал. Задницу пронзило острой тянущей болью: отвыкла она от Петькиного неугомонного младшего братца, ох, отвыкла! Да и всего ломало прилично. Но несмотря на то, что и кожа ныла и чесалась от синяков и укусов, я ждал моего ненасытного мучителя и сам опять хотел его. Пока Соболь плескался в ванной, я, чтобы хоть как-то отвлечься, быстро слетал на кухню и включил чайник, а заодно достал из холодильника масло, чтобы потом не мороженое на хлеб намазывать. Сегодня позавтракаем бутербродами с маслом и варёными яйцами (там ещё парочка оставалась после нашего ночного ужина), а потом уж сходим закупим продуктов. А кашу из геркулеса можно и на воде потом приготовить — с маслом слопается за милую душу. Из ванной выглянул Петька. — Заяц, ты спишь? — Неа, уже проснулся, ты скоро? — Пошли в душ! Мы полчаса плескались под горячими струями, намыливая друг друга гелем и не переставая целоваться и тереться друг о друга скользкими телами. Возбуждение уже звенело в ушах и подталкивало к более решительным действиям, но тесная ванна совсем не располагала к сексуальным удовольствиям, хотя я уже ничего не соображал и готов был на любые неудобства: пусть делает со мной что хочет, я согласен на всё. — Кость, пошли в люлю… — услышал я прерывистый Петькин шёпот в самое ухо сквозь шум струящейся на нас сверху воды. Наскоро обтеревшись, нырнули в постель, и Петька сразу оседлал меня, подняв руки вверх и прижав к подушке. — Ты как? — наклонился он ко мне, проводя губами дорожку от виска к подбородку, при этом опалив кожу жарким дыханием. — Я тебя вчера не сильно помял? — Жить буду, — в тон ему ответил я. — Тогда… закрой глаза. Я послушно закрыл и весь превратился в ощущения. А Петька плавно скользил по моему разгорячённому душем и желанием телу своим таким же, осторожными порхающими поцелуями прокладывая дорожку вниз к животу. От каждого прикосновения меня пробирал озноб, и я вздрагивал, едва сдерживая стон наслаждения. А он уже оглаживал мои бёдра и, вылизывая впалый живот, слегка прикусывая тазовые косточки, опускался всё ниже — к паху. Стояк уже разрывался от возбуждения, перед глазами вспыхивали и рассыпались золотистые звёздочки, а он всё ещё обследовал внутреннюю сторону бёдер, выцеловывая горевшую огнём кожу и не прикасаясь к члену. Я поскуливал от нетерпения, но ничего не мог поделать: он по-прежнему удерживал мои руки. — Петь, — взмолился я наконец, — не могу больше… Соболь поднял голову и лукаво сверкнул глазом. — А что ты хочешь? — С-сам знаешь. — Не знаю… скажи. Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Петь, кончай мучить, ещё немного, и я не выдержу. — Ну, так скажи, что нужно, я всё для тебя сделаю, малыш. — По… поласкай. — Я ласкаю, разве нет? — Не так… — А как? Скажи? — Возьми его… — Ты хочешь, чтобы я… что? — Блядь, Петя, возьми член в рот и поласкай… — выдал я на одном вздохе и униженно добавил: — Пожалуйста! — Фух, наконец-то… Как скажешь, сонц. Он лизнул расщелину, втянул-выпустил головку и опять отстранился. — Так? — Блин, Соболь, долго ты будешь надо мной издеваться? Петька довольно хохотнул и придвинулся ко мне, легонько чмокнув в нос, сверкая озорным глазом на раскрасневшемся влажном лице. — Не хочу, чтобы ты кончал без меня, — выдохнул он мне в губы, засосав коротким влажным поцелуем. Достав из-под подушки смазку, выдавил немного геля на пальцы и, изогнувшись, начал себя растягивать, морща нос от натуги. Его член тоже был налит и торчал, упираясь мне в живот, а от ритмичных движений тёрся, то и дело соприкасаясь с моим, от чего я попеременно то вздрагивал из-за сводящей низ живота судороги, то сдержанно постанывал. Петька перестал себя растягивать и, наклонившись, прошептал в губы: — Давай, я готов. И ощутимо куснул за нижнюю губу. От неожиданности я захлебнулся собственным вскриком и впился в его влажный рот, притянув вплотную к себе и обхватив ногами его бёдра. Мы целовались, как сумасшедшие, повизгивая, поскуливая и непрерывно потираясь членами, от чего у обоих уже совершенно начало уносить крышу. Я одним движением перевернул его на спину и лёг сверху между раздвинутых бёдер. Слегка отстранился и, глядя в его затуманенные желанием глаза, на ощупь выдавил из тюбика гель и сомкнутой ладонью прошёлся смазкой по члену от головки до основания и тут же, приставив головку к анусу, начал помаленьку проталкиваться вперёд. Мы оба пыхтели от нетерпения, желая всё и сразу, но я сдерживался, видя, как Петька кривится от боли. Мне тоже было узко до звёзд, узко и охренительно одновременно. От крышесносных ощущений перехватило дыхание, я непроизвольно сглотнул и остановился. — Петь, подожду немного, привыкнуть надо. Петька кивнул и вдруг со всей дури, впившись пальцами мне в бёдра, резко дёрнулся навстречу. Мой член вошёл почти полностью, отчего мы оба протяжно ах-хакнули. — Пиздец, если я тебя порвал… чё творишь? — Давай, двигайся, зайчонок, поехали-иии… — протяжным выдохом просипел Соболь, и сам с силой начал двигаться мне навстречу. Простыня опять была вся влажная и скомканная, но мы этого и не замечали: лежали рядышком, вытянувшись в полный рост, и отдыхали, обсыхая и успокаивая выпрыгивающие сердца после бешенной скачки. — У тебя сегодня есть какие-то дела? — негромко спросил Соболь, повернув голову в мою сторону. — Дела? Нужно позвонить Ларисе, да и съездить потом. Я не знаю, как она там, наверное, всю ночь не спала. — Почему? — Ну… Долго рассказывать. Я тебе потом всё объясню, ладно? Просто мы вчера поговорили… и я ушёл сразу. Она, скорее всего, переживает. В общем, я… мне надо её успокоить, сказать, что всё нормально, чтобы ничего такого себе не придумывала. Я замолчал, мысленно вернувшись ко вчерашнему разговору с Ларисой. Решил, что всё-таки я хороший говнюк, что бросил её, сбежал, ничего не сказав. Но если бы не ушёл, то и с Петькой бы не встретился. Что, опять судьба? Она теперь всю жизнь будет мне такие сюрпризы преподносить, всю жизнь ставить перед выбором: налево пойдёшь… направо пойдёшь… Соболь прервал мои размышления: — Не можешь рассказать или не хочешь? У тебя какие-то секреты с твоей Ларисой, о которых я не должен знать? В его тоне я почувствовал нотки обиды. Резко приподнялся и, наклонившись к нему, коротко поцеловал, втянув мягкие припухшие губы. Петька прервал поцелуй и отстранился. — Погоди, Кость, — он чуть отодвинулся и, глубоко вздохнув, подложил руки под голову. — Не хочешь — не говори. Я всё понимаю. Наверное, я это заслужил, теперь ты имеешь право мне не доверять. Я развернулся и откинулся на подушку, понимая, что вот сейчас, вот только что между нами пролегла трещинка, уничтожившая всю радость, всё очарование так долго жданной встречи. И название ей было — отчуждение. Я должен был немедленно что-то сделать, чтобы залатать, замазать эту проклятую трещинку, чтобы она не сделалась ещё больше, но лежал и молчал. Молчал и Соболь. И по его неровному дыханию я понял, что он тоже чувствует эту трещинку, и он обижен, хоть и сказал, что всё понимает. Ни черта он не понимал! Накрутил там себе, бог знает что, а я… А я не мог ничего разъяснить, не мог произнести эти простые слова: «Я нашёл свою маму». Не мог, потому что не нашёл, а потерял. Во второй раз потерял. В первый — когда родился, и вот сейчас опять. Я не мог даже с Петькой обсуждать это. Мне нужно было обо всём подумать, принять это, примириться как-то. Я чувствовал, что после вчерашнего Ларисиного признания перестал быть тем Костей Козловым, каким был до этого — мир вокруг меня изменился, всё стало другим. И пока что в этом другом мире я себя — изменившегося — ещё не нашёл. Я не понимал, как мне жить дальше со мной другим — новым. Нужно было разобраться в себе, нужно было примириться с мыслью, что моя мама — Сана, та самая девушка с портрета. Что меня никто и не думал бросать, как я считал всю жизнь, что это всё ужасные стечения обстоятельств, что Лариса теперь никакая не моя начальница, не Крыса, не выносящая меня, а моя семья тоже, как и Петька. И вот этот весь винегрет в моей голове я должен был как-то переварить своим умом, уложить в своём сознании. И только тогда, примирившись с этим, смог бы про это говорить. А не так — между прочим, лёжа рядом с моим любимым Соболем после секса на смятой постели. Это была не та тема, для меня — не та. Не мог я о своей маме говорить вот так запросто даже с Петькой. Мама — мой ангел, моя святыня. Я не мог. Поэтому я лежал и молчал. А отчуждение между нами продолжало расти. Я чувствовал его по Петькиному сдерживаемому дыханию, ощущал кожей холодок, шедший от него и… молчал. Петька поднялся одним рывком, я вздрогнул от неожиданности и сразу почувствовал, что начал замерзать, тело уже покрылось противной гусиной кожей и начало дрожать от озноба. — Ладно, я в душ. Ты со мной? — спросил он чужим, отстранённым голосом. — Нет, ты иди, — постарался я возразить спокойно, не выдавая того, что понимаю: между нами произошла размолвка, хотя ещё никто этого вслух не высказал, но мы оба это прекрасно понимали. — Я пока постель перестелю. — Как хочешь, мне уже пора, собираться надо. — Куда собираться? — На работу, — бросил он, выходя из комнаты. «На работу! Выходит, ничего у нас не изменилось. Он сейчас оденется и уйдёт, и всё останется как прежде. Ничего уже не будет как раньше. Идиот, нафантазировал себе, обрадовался: Петя вернулся. Вернулся! Только другой, не тот, который исчез, а вот этот — «на работу». Пусть идёт на свою работу, а я поеду к Ларисе». Я сел на край дивана, обхватив руками плечи. Сидел и мелко подрагивал от холода, не в силах подняться. Радости не осталось и в помине. Была какая-то пустота и разочарование. А ещё больно щемило сердце. Я потерял Петьку во второй раз, и теперь уже, наверное, насовсем.