Ненавижу, Козлов!

Костя Соболь мерил шагами комнату, разговаривая по телефону и то и дело поглядывая на меня с лёгкой улыбкой, а я лежал и смотрел, и тоже улыбался в ответ. Душу заполняла тихая спокойная радость. Любовь и нежность наполняли каждую клеточку. Все недомолвки, сомнения, переживания и изводящая душу боль исчезли, будто их и не было никогда. Я был ужасно счастлив и просто лежал и тихо радовался, глядя на Петьку, вышагивающего в малиновом распахнутом халате, то и дело мелькая своим приподнятым достоинством. И от этого красноречивого вида меня просто подкидывало изнутри от предвкушения, от чувства собственничества: «Мой! Только мой! Только для меня!» Вот сейчас он наговорится и, сбросив халат, нырнёт ко мне под одеяло и накроет своим прохладным, бесконечно любимым телом. Я уже ощущал его прикосновения на своей коже, его губы на моих губах, его всего на и во мне. И от этих ощущений меня уже начинало нехило потряхивать, взрывать и скручивать, внизу жгло и распирало от возбуждения. А он всё слушал, изредка перебивая короткими репликами, и то кивал, то опять взглядывал на меня с короткой улыбкой. А потом мы неторопливо занимались любовью. Не бешеным сексом, а именно любовью, наполняя друг друга нежностью, разглаживая все болевые рубцы, растапливая всю горечь обид и непонимания. Мы восполняли друг другу то, что было отнято разлукой, то, без чего мучились долгие вереницы бессонных ночей: мы отдавали каждый — себя и забирали каждый — себе… полностью и навсегда. А потом долго лежали не размыкаясь, глядя глаза в глаза, дыша губы в губы, и молчали. Слова были не нужны, за нас всё сказала наша любовь. Наконец Петька приподнялся, осторожно вышел и лёг рядом, положив руку мне на влажное бедро и слегка сжав. Я накрыл сверху своей, и мы переплели пальцы. Петька дотянулся до моего плеча и прикоснулся лёгким поцелуем. — Заяц, жрать охота, ты меня кормить сегодня будешь? — проблеял он жалобно. — Хм… чай, геркулес и бутерброды с маслом — такое меню устроит? — хмыкнул я и потёрся лбом о его висок. — Кашу долго, — протянул он капризно. — Давай по бутеру с чаем и на рынок. Там в кафешке поедим нормально. И вообще, хочу сегодня устроить нам праздничную программу: поболтаемся по городу, на аттракционы сходим, ещё куда-нибудь зарулим, а? Я повернулся к нему боком, подставив под голову ладонь, и с энтузиазмом продолжил: — Кла-аасс! И ёлку купим! С игрушками! И комнату украсим фонариками и мишурой, да? И Новый год будем встречать дома — вдвоём… Петька слушал меня, широко улыбаясь, и по мере того, как я говорил, у него всё больше разгорались глаза от воодушевления. И вдруг в голове как вспыхнуло: «Лариса!» Я же совсем забыл про свою тётку. Блин, вот урод! Надо же ей позвонить, как она там? «Размечтался, бл*, ёлка тебе с гирляндами! А как же она? Одна на Новый год? А как же Петька? Твою ж мать, а как же?.. Как же мы теперь все?!» Петькино выражение лица зеркально менялось от восторженного до недоумевающе-растерянно-встревоженного вместе с переменой моего. — Заяц, что? Ты чего скис? — Да ничего, просто… Петь, давай вставать. Мне нужно позвонить Ларисе, а потом съездить к ней. Она ж там, наверное, с ума сходит. Петька сел, опустив руки на приподнятые вместе с одеялом колени. По его напряжённой спине я понял, что его радужный настрой вмиг улетучился, да и у меня тоже на смену приподнято-праздничному настроению пришла тревожная озабоченность. Я тоже поднялся, растерянно глядя на тонкую, как у девушки, соболевскую спину с ровной линией позвоночника и слегка выпирающими крыльями лопаток. — Ты один поедешь к Ларисе? — изменившимся напряжённым голосом спросил Петька. — А… как ты хочешь? Думаешь, нам надо вместе? Петь, но… — Понятно. Ладно, идём в душ. Петька рывком откинул одеяло и спустил ноги с дивана. — Погоди, — удержал я его за руку. — Петь, всё правильно! Мы теперь все вопросы решаем вместе, так что я сейчас позвоню Ларисе и предупрежу, что приду не один. Я рывком прижался грудью к тёплой спине, положив подбородок на худое Петькино плечо. — Прости, Петь, я просто недодумал. Хватит нам решать проблемы поодиночке… нарешались уже. Больше никаких — по одному! Не хочу! Поедем вместе, пусть сразу узнает, кто я есть, и что мы живём вместе. Если меня примет, значит и тебя примет… или нет. Петька слушал всё ещё с напряжённой спиной. — Не передумаешь? — спросил с напрягом в голосе. — Петь, ты — моя семья. Этого уже не изменить. Лариса тоже моя семья, нам дальше всем жить вместе. Не хочу начинать новую жизнь с вранья. Пусть узнает сразу и решает: или у неё будет два племянника, или ни одного. Я без тебя больше никуда. Только… Петька повернулся и внимательно посмотрел мне в глаза. — Что — только? Взгляд его по-прежнему был настороженным, хотя спина и плечи уже расслабились по мере того, как я говорил. — Ты останешься работать в клубе? Я хотел спросить спокойно, но голос подвёл — дрогнул, как и ресницы. — Если ты скажешь уйти — я уйду, если тебя это тревожит. Мне и самому вся эта хрень влом, но… — он потёр переносицу, — но таких бабок я больше нигде в городе не заработаю, а нам с тобой квартиру нормальную купить надо, транспортом обзавестись, в загранку куда-нибудь хоть раз съездить. Короче, зажить как нормальным людям, мир посмотреть, да и копейки чтоб не считать. Но если ты скажешь… — Погоди, Петь, давай потом про тебя поговорим. Я не знаю… С наскока решать не будем. Давай сначала с Ларисой разберёмся. Если всё нормально будет, вместе на рынок съездим, она без меня ещё не может, нога у неё пока слабая, а дома одной сидеть тоже… в общем, не хочу её одну бросать. — Всё, я в ванную — пойду воду открою, а ты звони давай. По ходу дела всё решим. Петька порывисто меня обнял, поцеловал в глаз и, поднявшись, потянул за собой. — Идём, хорош рассуждать! Мобила твоя где? Он ушёл в ванную, а я вытащил смарт из кармана пуховика и по дороге на кухню набрал Ларисин номер. Она тут же ответила, как будто специально держала телефон в руке в ожидании звонка: — Костя?! Ты… Как ты? — Нормально всё, Ларис… всё нормально. Голос был встревоженный и глуховатый, с надрывом. Кажется, она плакала. — Ларис, вы не переживайте, я… в общем, я вчера себя повёл как полный кретин… — Нет-нет! — возразила она торопливо. — Костя, всё правильно! Я понимаю. Кость? — Да? — Ты… ты скоро придёшь? — спросила она очень тихо, подавляя всхлип. — Ларис, вы там что, плачете? Я же сказал, что всё нормально. Я ближе к обеду приеду. Вам не нужно расстраиваться, всё нормально уже, — твердил я, как заведённый: «Всё нормально, всё нормально», — а у самого в душе нихрена не было нормально. Во-первых, волновался за Ларису, что заставил её переживать: поди, всю ночь не спала и сейчас вон плачет. А ещё — за нас с Петькой. Как она воспримет эту новость? Я даже не знал, как она вообще относится к таким людям, как мы. А вдруг она — ярый гомофоб и считает всех, подобных нам, недочеловеками, как большинство в нашей стране? Тогда что? Не успев обрести единственного родственника, я его тут же потеряю? Но отступать я точно не собирался, твёрдо решив, что второй раз Петьку не предам. Ни за что! Мы — вместе! — Лариса? — А? — Вы позавтракали? — Кость, ну перестань уже мне выкать, как будто мы чужие… по… пожалуйста… — прошептала она и опять всхлипнула. — Я проснулась недавно: долго не могла заснуть. Сейчас поем чего-нибудь и буду тебя ждать. Не волнуйся, я уже в порядке. — Я… я не один приеду. Хочу вас… то есть тебя познакомить кое с кем. — Да? Хорошо. Буду ждать, приезжай скорей. — И, пожалуйста, перестань плакать. — Да. Я уже всё… не буду больше. Жду тебя, мой хороший. «Мой хороший». Она сказала «мой хороший». Мне такого в жизни никто не говорил, ну разве что кроме Петьки. А так… чтобы кто-то сказал «мой хороший!», — нет, такого не было. Да и Лариса-то давно ли стала называть меня по имени? Всё «Козлов» да «Козлов», а тут: «мой хороший». Твой «хороший», тётя Лариса, — гей! И ещё неизвестно, как ты воспримешь эту новость. Может, и видеть больше не захочешь, выгонишь — опять покажешь свой жуткий характер? «Ладно, что сейчас гадать? Приедем, а там видно будет. Мне не привыкать, если что, и к ненависти, и к презрению, переживу и на этот раз. Вот только маму успеть на смарт сфотографировать. И что я, дурак, раньше не догадался?» Из приоткрывшейся двери ванной раздался Петькин голос: — Кость?! Идём купаться, вода уже набралась! — Щас, только кашу поставлю вариться. — Да не надо, чаю попьём и поедем. Пошли мыться! Позавтракав в кафешке, мы поехали к Ларисе. Что будет и как — не обсуждали, да и вообще молчали всю дорогу: оба были напряжены перед предстоящим визитом и разговором. Но настроены решительно, по крайней мере я. Сейчас я отвечал не только за себя — за нас обоих. И понимание этого придавало мне сил и решительности. В принципе, я больше переживал даже не за нас, а за Ларису: как она будет одна без меня справляться? Нога только-только начала восстанавливаться. Перетруждать её нельзя, а значит нужно больше отдыхать. Да и выходить одной на улицу, ступать по скользким дорожкам… Вот это меня, пожалуй, беспокоило гораздо больше, чем всё остальное в случае, если разругаемся. Ну, то есть если она больше не захочет меня знать. Я уже начинал в уме перебирать варианты, к кому обратиться, чтобы за ней присмотрели. К шефу? Но в последнее время мы с ним встречались исключительно по производственным делам на летучках. Он никогда не просил меня задержаться, как это было раньше, чтобы просто пообщаться. Думаю, это из-за того, что я так и не смог принять его подарок. Часов не носил, да и всего прочего — тоже. Так и лежало всё в том же пакете в шкафу, я его больше и не доставал, да и вообще про шмотки не думал — не до них было. И потом, ему просто было не до праздных разговоров: в приёмной постоянно толпились какие-то люди, ожидая, когда до них дойдёт очередь и Смирнов их примет. А я что? Я — мелкая сошка, так, маленький винтик в огромном механизме. С чего ему со мной дружбу водить — заму генерального с почти рядовым инженером филиала? Так что в любом случае просто так, запросто, я уже не мог к нему обратиться. Тогда к кому? Водителю Ларисы? Он, конечно, возил её и на приём к врачу, и в магазин, если она просила. Но именно когда она сама звонила, а она предпочитает его лишний раз не беспокоить, лучше такси вызовет, если что. Такой уж она человек: не любит ни к кому обращаться с личными проблемами. Вот и выходит, что я единственный, кому она доверила себя и свои заботы. Мы уже подъезжали, и я прервал свои размышления, решив, что придумаю что-нибудь, если… если она нас с Петькой не примет. Мы вышли из лифта и минуту постояли у двери, молча глядя друг на друга. Что нас ждёт за дверью — не знали, но оба были готовы к любому исходу. Петька если и волновался, так только за меня, а вот я внутренне конкретно мандражировал, хотя настроен был решительно. Просто не представлял, как смогу вслух озвучить Ларисе наши с Соболем отношения. Мне ещё ни разу ни перед кем не приходилось выворачивать свою душу, выставляя напоказ то, что было тайной за семью замками — моё личное. Я всегда был предоставлен самому себе, не пуская никого в свою жизнь и ни перед кем не отчитываясь. И в этом был плюс моей одинокой жизни. И вот сейчас я должен, вернее, мы с Петькой должны вывалить то, что принадлежит только нам и не принимается обществом, на совершенно неподготовленного человека — Ларису Петровну. В глубине души я временами всё ещё видел в ней ту Крысу Петровну — зловредную, непримиримую и презирающую меня начальницу, и уж точно она была последним человеком, перед которым я хотел бы открыться. — Соболев? Ты? — воскликнула Лариса, как только мы вошли, и с удивлением посмотрела на меня. — Это твой?.. Вы?.. — Да, Лариса, это мой друг — Петя Соболев. — Я тебя помню… ты ведь в одной группе был с Костей в детдоме? — Здравствуй… те, да — в одной, — запоздало поздоровался Петька и кивнул, подтверждая свои слова. — Я вас тоже помню, хоть и малой ещё был, вы из старшей группы. Вы нам на Новый год подарки самодельные дарили, ваша группа. И на прогулках играли с нами. Лариса покивала и коротко улыбнулась одними губами: — Да-да! Маленький драчун со второго этажа. Постоянно с мальчишками из четвёртой группы побоища на заднем дворе устраивали, как раз напротив нашего окна. И ты вечно с синяком под глазом ходил. — Было дело, — усмехнувшись, ответил в тон Ларисе Петька. Я с удивлением смотрел на них обоих. В отличие от Петьки, я совсем не помнил Ларису. Ну да, девочки из старших групп иногда приходили к нам, малышне. Играли с нами, читали книжки. Но такое случалось редко, и особого внимания ко мне, страшненькому, забитому китайчонку, я не помню. Был зажат и необщителен. Поэтому, в любимчиках у кого-то никогда не был. Тут из комнаты показался Патик и, увидев нового человека, медленно подошёл к Петьке. Осторожно потрогав лапкой носок ботинка, посмотрел снизу вверх на незнакомца и вдруг потёрся жмурящейся мордочкой о голенище. Петька в ответ сделал умильную рожу, присев и ласково промурлыкав: «Ой, кто это тут такой пушистенький? Малыш, как тебя зовут — Мурзик или Барсик?» — «Патриций, Патик», — ответил я за кота, поднявшему ко мне голову, лыбящемуся Петьке. Он вновь склонился над кошаком: «Ну и имечко тебе придумали!» — и почесал его между ушками, от чего тот довольно мявкнул, жмуря глаза от удовольствия. Мы с Ларисой невольно улыбнулись, глядя на эту милую сцену. Пат же, видимо, решив, что знакомство состоялось на должном уровне, развернулся и, задрав короткий хвостик, убежал к Ларисе. Та наклонилась и подняла его на руки, окинув нас взглядом приветливой хозяйки: — Ну что же мы в прихожей? Костя, раздевайтесь, проходите в гостиную, я чай свежий заварила и оладьи испекла. — Что? Оладьи? — не сдержал я удивления. — Да, по твоему рецепту, — улыбнулась Лариса одними губами, но во взгляде были плохо скрываемые напряжение и растерянность. Мне показалось, что она не слишком рада появлению Петьки в её доме, да, видимо, и в моей жизни тоже. Мы также чувствовали себя скованно, вернее, я. Петька вёл себя как обычно, я даже позавидовал его спокойному, непринуждённому виду. Он прошёл в сопровождении Ларисы в гостиную, а я, сказав, что с чаем разберусь сам, ретировался на кухню. С собой мы привезли торт и кое-какие продукты. Заглянув в холодильник, убедился, что Лариса так ни к чему и не притронулась, значит не завтракала. В который раз почувствовал укол совести, но тут же пришла мысль, что если бы вчера не сорвался, то не было бы никакого примирения с Петькой. Мало того, он бы продолжал думать про меня чёрт-те чего, и не факт, что появился бы в квартире ещё раз. Тогда мне самому пришлось бы его разыскивать. Так я рассуждал, пока делал бутерброды и разогревал для Ларисы остатки вчерашнего ужина, когда вдруг услышал шум из гостиной. Разговор шёл явно на повышенных тонах. Я отставил приготовления и заглянул в комнату. Лариса и Петька стояли друг напротив друга, причём Петька был спокоен, а Ларисино лицо полыхало красными пятнами, и глаза лихорадочно блестели. Я сразу понял, что произошло, хотя никто из них не произнёс ни слова. Прошёл и молча встал возле Петьки, а он тут же не глядя нашёл мою руку и крепко сжал. Возможно, со стороны это выглядело комично: два здоровых лба, как два придурка, стоят, сцепив руки, перед невысокой хрупкой женщиной, но сейчас мне было точно не до смеха. Лариса посмотрела на меня, как на безнадёжно больного, и, закрыв лицо руками, обессиленно опустилась на диван. Мы с Соболем переглянулись. Я задал молчаливый вопрос, слегка кивнув: «Ты ей сказал?» — хотя и так всё было понятно. А Петька в ответ пожал плечами и снова перевёл глаза на Ларису. Она сидела, по-прежнему не отнимая рук от лица, и раскачивалась из стороны в сторону. Потом остановилась, отняла руки и, взглянув на меня полными слёз страдальческими глазами, прошептала: — Костя, как же так? — Лариса Петровна, а что не так? Вы не признаёте геев, считаете их уродами? — запальчиво опередил меня Соболь. — Да, мы с Костей живём вместе, — он запнулся, быстро взглянул на меня и поправился, — вернее, жили. Немного повздорили, но сейчас уже всё в прошлом, и мы опять вместе, и если вы не можете этого принять, то… Лариса, проигнорировав Петькину тираду, да и вряд ли она вообще слышала, что он говорил, опять устремила на меня взгляд великомученика, а по щеке уже прочертила мокрую дорожку прозрачная слеза. — Костя, как… как такое могло случиться, как? Как этот ужас мог с тобой произойти? Ты же… ты же всегда был хорошим мальчиком? Я… я не понимаю, как ты мог?! Её слёзы и эти странные вопросы произвели на меня обратное впечатление: я вдруг успокоился и даже слегка разозлился. Такие вопросы, типа «Как ты мог?», задают обычно, когда человек совершил нечто противозаконное: убил, ограбил или избил кого-то. Я же ничего этого не делал, а просто родился геем. И это не было никаким преступлением, за которое меня можно обвинить, осудить, считать плохим человеком, нарушившим какие-то общепринятые устои общества. Я был обычным, нормальным парнем с нетрадиционной ориентацией, но это вовсе не преступление, и смотреть на меня, как на безнадёжного, как смотрела на меня сейчас Лариса… это было обидно и неприятно. И поэтому я ответил не слишком вежливо: — Лариса, тут нечего понимать: я таким родился, и… и тут уж ничего не поделать. Если тебе неприятно, мы сейчас уйдём. Кажется, последняя фраза её отрезвила. Она вскинула на меня встревоженные глаза, быстро отёрла слёзы и отрицательно махнула рукой. — Нет, нет, Костя, я ничего… Просто всё так неожиданно. Не надо никуда уходить, я сейчас… сейчас успокоюсь. Она ещё раз провела ладошками по лицу, вытирая остатки влаги, и уже более спокойно, хотя было видно, что спокойствие ей даётся с трудом, продолжила, глядя на меня и совершенно игнорируя Петьку, стоявшего в независимой позе — прислонившись боком к креслу и держа руки в карманах джинс: — Костя, пожалуйста, дай мне время, я… я должна это понять, привыкнуть… — и, качнув головой, будто отгоняя неприятные мысли, проговорила уже обычным голосом: — Ничего больше не надо говорить, давайте пить чай. Костя, идём на кухню. — Сидите, я сам ему помогу, — решительно возразил ей Соболь и, развернув меня на сто восемьдесят градусов, подтолкнул в сторону выхода. Обед получился так себе. Я молчал, Лариса тоже. Рассеянно слушая Петьку, она ковырялась вилкой в тарелке и изредка отправляла Пату под стол маленькие кусочки еды, время от времени окидывая меня странным взглядом, как будто видела впервые. Петька же с удовольствием поглощал всё подряд и не замолкал ни на минуту, рассказывая какие-то совершенно невероятные и абсолютно лишние сейчас истории из нашей детдомовской жизни. По его словам получалось, что мы с ним с детства были не разлей вода, поэтому и спали на соседних кроватях, и в институт поступали чуть ли не вместе, только я поступил сразу, а он позже, по особой программе поддержки детей-сирот. Я такой чуши отродясь не слыхал и сидел красный, как помидор, с пылающими ушами, благо их было не видно за шапкой густых волос. Моё возмущение Петькиной «лапшой», которую он щедро развешивал на бедные Ларисины уши, росло и вот-вот уже должно было взорваться. Хорошо ещё, что она не задавала ему никаких вопросов по поводу нашего совместного проживания, и куда он пошёл работать после окончания института. Она-то прекрасно знала все строительные и прочие фирмы, которые имели хоть какое-то отношение к архитектуре. Я несколько раз мысленно порывался остановить этот возмутительный словесный понос, но почему-то продолжал молчать, тупо уставившись в одинокую оладью на моей тарелке. Петьку прервал звонок. Он сразу замолчал, а мы с Ларисой вздрогнули от неожиданности. Рингтон был с её мобильного. Посмотрев на высветившийся номер, Лариса извинилась и ушла с телефоном в спальню, прикрыв дверь. Патик тут же выскочил из-под стола и, подбежав к двери, начал возмущённо царапать панель и жалобно мяукать. Дверь приоткрылась, впуская наглую кошатину, и тут же захлопнулась. Мы, переждав эту милую семейную сценку, с минуту мерили друг друга взглядами. Наконец я не выдержал первым: — И что это сейчас было? — спросил, стараясь говорить шёпотом, хотя хотелось заорать от возмущения на свихнувшегося «попугая Кешу». — Ты… ты какого хрена про нас тут наплёл? — Тихо, услышит, — спокойно ответил Соболь, принимаясь за следующую оладью. — Само собой как-то получилось, от страха за тебя, наверное. Я же видел, в каком она ахуе от нашего признания, вот и старался привести её в чувство. Что, лучше было бы, если б она начала задавать тебе свои идиотские вопросы? — Петька покончил с оладьей и, неторопливо отпив из кружки, откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на меня смеющимся взглядом. Блин, после всего того бреда, что он тут намолол, он ещё и веселился! — «Как такое могло произойти, ведь ты же был таким хорошим мальчиком?» — гнусавым шёпотом передразнил этот говнюк мою тётку. — Так что, «хороший мальчик», ты мне ещё спасибо должен сказать, что я как мог разряжал обстановку. Ты-то сам чё сидел молчал? — продолжал он говорить быстрым шёпотом. — Мог поддержать любимого, вставить пару слов, а то сидишь, как сыч надутый, только краснеешь да глаза прячешь. Мы что, убили кого-то или ограбили? Пусть привыкает сразу, если хочет двух «хороших мальчиков» в родню заиметь. Я не знал, что ему на это сказать. Просто сидел и разглядывал уверенного в своей правоте нахала и не знал: то ли мне смеяться, то ли плакать от всей этой истории. А на душе, вопреки происходящему, вдруг опять начала разливаться щенячья радость от того, что я вижу перед собой моего Петьку. Я ещё не привык к этому окончательно и вот так время от времени спохватывался, выпадая из реальности и начиная ощущать, как поднимается праздник в душе. Тут же хотелось подойти и крепко прижаться к моей любви, зарыться носом в соболевскую атласную макушку и замереть на минуту, в который раз осознав, что это не сон, не наваждение, а он, мой Петька, — живой и рядом. Я перевёл дыхание, на пару секунд прикрыв глаза и переждав стремительный бег мурашек по телу, чтобы скрыть так неуместно в данный момент накатившее состояние лёгкой еб*нутости по уши влюблённого чудика, и постарался спросить обычным голосом, подавляя нахлынувшее волнение: — Ну и как ты думаешь потом выкручиваться, «дипломированный специалист» по ночным клубам? Она же всё равно потом узнает, что ты всё про себя наврал, и никакой ты не архитектор-строитель, блин. Представив на секунду, что нас ждёт, когда откроется всё это грандиозное враньё, я схватился за голову, при этом мою внутреннюю «нирвану» как рукой сняло. — Блин, бли-ииин! Я вообще не представляю, как теперь Ларисе в глаза смотреть после твоего идиотского выступления. — Ничего, это была психотерапия. Зато она пришла в себя, — довольно хмыкнул он и отпил из кружки уже остывший чай. — Ты наоборот меня благодарить должен, а не сверлить злыми глазами, зайчонок мой краснощёкий, — он сделал умилительное лицо и, протянув через стол ко мне руку, ласково провёл по щеке. — Ну чего ты запаниковал, малыш, всё окей! Институт? Я же не сказал, что его закончил, и вообще… не собираюсь я перед твоей тёткой оправдываться, ещё не хватало! Пусть привыкает! Я обалдело смотрел на Соболя, а он с шумом поднялся и, отодвинув стул, начал собирать тарелки на стоявший с краю стола поднос. — Короче, Заяц, кончай истерить, потом разберёмся. Пошли посуду на кухню отнесём, пора в город ехать, загостились мы здесь, на улицу хочу. Забыл, что у нас планы? Я не успел ответить, так как вернулась Лариса. На её раскрасневшемся лице было какое-то странное выражение: смесь смущения, радости и растерянности. Мы повернулись к ней, ожидая, что она скажет. Лариса повертела в руке погасший смартфон и, смущённо улыбнувшись, пояснила, взглянув на меня: — Это звонили из санатория… заведующий Олег Алексеевич. Предложил новогодний тур на семь дней. — Здорово… — неуверенно промямлил я. — Поедешь? — Конечно, надо ехать! — вмешался Соболь. — По-моему, прекрасное предложение! Отдохнёте там, Новый год встретите. — Костя, ты тоже так считаешь? — она перестала улыбаться и теперь уже смотрела на меня напряжённо-пытливым взглядом, игнорируя Петькино высказывание. — Лариса, сядь, не стой, — мягко сказал я, кивнув на стул. — Если хочешь, то, конечно, поезжай. У тебя и новый гардероб теперь есть, вот… будет возможность его показать, — выдал следом несусветную глупость и покраснел, покосившись на Петьку. — Да. Поеду. Мне всё равно встречать Новый год здесь одной, так лучше на людях побуду, да и ногу подлечат. Поеду. Надо собираться! — решительно закончила она, но в глазах я увидел плохо скрываемую горечь и… обиду? Ну да, конечно. Получается, я хотел её сбагрить побыстрее, чтобы на праздники освободить себя от опеки над надоевшей тётушкой. Бред! Я и не думал об этом вовсе. Наоборот, хотел, чтобы встретить Новый год вместе… «Вместе? Ха-ха! Интересно, и как ты себе это представляешь — вместе, когда теперь у тебя есть Петька? Что это получится за праздник: будем с Ларисой друг от друга прятать глаза, говорить общие идиотские фразы, а Соболь, заливаясь соловьём, опять нести всякую чушь про наше счастливое детдомовское детство?» — Кость, мне надо собраться и… позвонить: сказать, что я еду, — подала голос Лариса. — Ты действительно хочешь в санаторий или… это из-за нас? — наконец спросил я то, что вертелось в мыслях и было на данный момент главным вопросом. Собственно, за этим мы с Петькой и пришли вместе: сказать и услышать. И мы сказали, вернее, Соболь, как обычно, поторопился и выдал всё сам. Но вот от Ларисы я пока ещё так ничего вразумительного и не услышал, хотя и так было видно, что она в шоке и не может принять ни меня — гея, ни нас как пару. Вот только вслух ничего ещё не прозвучало, но я хотел это услышать. Пусть скажет, и тогда… А что тогда? Мы перестанем быть родственниками? Нет, этого я точно не хотел. Но внутренне уже был готов к такому раскладу. Дело оставалось за Ларисой. За её словом. Пусть решает, насколько я ей нужен вообще. Я горько про себя усмехнулся: «Мало того, что к её несчастью племянником оказался так ненавидимый ею Козлов, так он ко всем прочим недостаткам оказался ещё и геем, почти что отбросом общества». Она долго молчала, прежде чем ответить. Сидела и смотрела, задумавшись, в одну точку, машинально поглаживая прыгнувшего к ней на колени мурчащего Патика. Петька что-то хотел сказать, но я сделал ему знак, чтобы не мешал своим трёпом. Пусть подумает и скажет, что хотела. Наконец Лариса подняла голову и перевела взгляд с меня на Петьку, а потом опять на меня. — Ребята, я поеду, так будет правильно и лучше для всех нас. Мне нужно успокоиться и привыкнуть к мысли, что вы… что у тебя, Костя, есть Петя. Я вам не судья и не имею никакого права указывать тебе, Костя, как жить. И хоть я этого… не понимаю, и мне трудно это принять, но я обещаю, Костя, я постараюсь. И не думай, что моё отношение к тебе как-то изменилось: ты по-прежнему был и останешься мне самым близким, родным человеком. Ты сын моей Саны, и это для меня самое важное, что может быть. Она помедлила, подбирая слова, а потом продолжила более уверенно, твёрдо глядя мне в глаза и напоминая ту Ларису Петровну, какой я её знал раньше — уверенную в себе женщину: — И не только это. Ты сам стал мне очень дорог за последнее время. Но мне нужно побыть какое-то время одной, подумать, привести мысли в порядок, попривыкнуть… к вам. Это очень хорошо, что я сейчас могу сменить обстановку. Вы встретите Новый год, отдохнёте, а там и за мной приедете. Тур по четвёртое число, а оплату я внесу на месте. Пока Лариса у себя в спальне собирала вещи, мы с Петькой убрали со стола и на кухне, а потом я показал ему комнату, в которой жил некоторое время. Как только мы вошли, Петька тут же припёр меня к двери и обхватив руками лицо, накрыл жадным поцелуем. Мне кажется, я думал об этом весь последний час, так и не сумев до конца усмирить своё возбуждение. Мы целовались, пока у обоих не закончился в лёгких воздух. Наконец он оторвался, упёршись мне лбом в плечо и переводя сбившееся дыхание. Потом ещё раз с силой сжал и, погладив по щеке, тут же легко отпрянул, разлыбившись как ни в чём не бывало: — Ну давай, показывай, где без меня жил мой принц!