Мышонок

Лежу в кровати, буравя взглядом потолок. Самолет через 4 часа — значит, выехать нужно как минимум через два. Как же невыносимо долго тянется время. Мне бы поспать… Ставлю будильник на час ночи и натягиваю на себя одеяло, укладываясь на бок. Артем бы меня сейчас отругал за такое, уже представляю: «Игорь! В джинсах в кровать? Мы же спим там голые! Уйди или переоденься хотя бы!» Расплываюсь в усталой улыбке и тянусь за телефоном. В списке контактов он первый — 'Баран' и черное сердечко. Хах, помню, мы напились однажды, и он предложил набить парные татуировки. Тогда это такой гениальной идеей показалось. Артем рисовал много всякой милой хрени — сердечки, звездочки, инициалы… А я только называл его бараном, допивая свой коньяк. Так внезапно и решили, что будем бить барашков. Боже, как мы напились! Он сразу нашел какую-то тату-студию, мастера, который будет молчать об этом всем. До сих пор не понимаю, как я согласился на всю эту авантюру. Приехали (боже, он ведь был пьян за рулем, чудом добрались туда), сделали эскиз (благо, мне хватило мозгов настоять на том, чтобы тату было максимально маленьким), перевели. Какого-то черта первому били мне. Ну, никто не сомневался — Дзюба решил, что сам мне ее набьет, а мастер перечить не стал, пьяный Артем — это страшно. Все получилось очень криво и косо. Маленький барашек пристроился у меня на щиколотке, возле сухожилия на левой ноге. После Артем очень долго меня целовал, его пальцы, перемазанные в черной краске, оставляли следы на моей шее. Потом мы поменялись, я старался, выбивая такого же барашка на его правой ноге. Машинально тянусь к выцветшей татуировке, поглаживаю пальцем это место, где остались лишь призрачные очертания барашка. Артем постоянно ходил на коррекцию, подсвечивая рисунок, а я забил на это все сразу же. Только я до сих пор вижу в раздевалке эту маленькую метку на его правой лодыжке, такую же яркую, как и в тот вечер. Боже, как же нам было хорошо тогда. Закусываю губу и звоню ему. Он отвечает почти что сразу, я так привык к этому. — Привет. — Игорь! Что-то случилось? — он кричит, слышу фоном музыку и чей-то голос. Кокорин? — Нет, все нормально… Я тут вспоминал, как мы татуировки били, помнишь? — Конечно помню! — слышу улыбку в голосе. — Я тебе такого красавца набил! Что мы пили тогда? — Ооо, ты притащил две бутылки Courvoisier, выпили меньше, чем за полчаса. — Точно! — грустно смеется, а у меня сердце от этого всего сжимается. — Ты поедешь? — Да, конечно, часа через два. Соскучился так по нему. — Он, наверное… — запинается, в голосе сквозит алкоголь, — тоже скучал… Они вдвоем летали? — Да, конечно, Леша сразу отказался лететь один, а ты знаешь Антошу… — Ну да, «Антошу» я знаю. У него дерзости не занимать! — Ага… — неловкая пауза. Слышу, как кто-то зовет его. — Ты где? — Да мы с Кокорой пошли в клуб, день тяжелый был. — Мм… — начинаю злиться. Блять, Кокорин! — А как поясница твоя? Может не надо в клуб? — Игорь, я сам решу, куда мне надо, а куда не надо. Ты там этому Антоше своему тыкай, ладно? А поясница пройдет, ты же знаешь: поболит и перестанет. — Артем…только осторожней, ладно? Не лезь никуда. Кокорин вечно тебя втягивает. Дзюба, не нужно вздыхать так! — Все, я понял. — Береги себя, пожалуйста. — Хорошо, а ты езжай аккуратнее… Скучаю по те… Сразу сбрасываю и откидываю телефон в сторону. Это лишнее, как и до сих пор хранить четкий след наших отношений. У меня он почти стерся, вот бы память так же… Закусываю губу и тяжело вздыхаю. Каждый день. Я звонил ему каждый день. Каждый. День. Зачем? Я не знаю. Просто нужно было голос слышать и знать, что у него все там хорошо. Надеюсь, что Кокорин не втянет его никуда (в поцелуй), от этих мыслей меня сразу колет ревность. Рядом с ним этот его чертов «друг», который постоянно лезет и на что-то подбивает. Самое грустное, что Артем напьется и пустится во все тяжкие, как и в каждые выходные после нашего расставания. Пьяный откроет глаза, захочет ласки (он же у меня как пес старый — весь независимый, внутри теплый), а Кокорин ее даст, за ним не заржавеет. Твою мать! Психую, спихивая ногами одеяло. Нахуй я в это опять лезу? Сразу открываю переписку с Мышонком, листаю ее, цепляясь за счастливые глаза и крепкий пресс, за все греющие душу «скучаю», «хочу», «целую» и «спускаюсь ниже». Я ведь рассказал ему все в ту ночь, когда вернулся с крыши. До сих пор стыдно за то, что я устроил. Как можно было так разныться, господи? Помню уставшие глаза Антона, тени под ними и волосы, завившиеся в легкие кудри. Он стоял перед зеркалом, вымученно смотря в свое отражение, сжимал раковину так, что я все ждал, когда же она треснет. Мышонок осунулся из-за бессонной ночи, потому что когда я задремал, Антон гладил меня, помню, как тихо стучало его сердце под ухом. Оказалось, что спать у него на груди — это что-то личное и до черта интимное. Потом я все выложил перед ним, рассказал про каждый поцелуй на крыше и, видя, как его глаза наполнились горечью, поклялся больше так никогда не делать. Антон молчал, а я говорил, говорил, говорил, сотню тысяч раз извинялся, целуя длинные пальцы. Такая тишина — это самая страшная вещь. Он встал и ушел в ванную, я — сразу за ним. Его отражение бесстыдно лгало, что это он рыдал всю ночь — наверное, морально так и было. Мы больше не разговаривали, я только ходил за ним хвостом и опять извинялся. В автобусе он не сел со мной, только кутался в куртку и раздраженно переключал песни. Саша, сидящий рядом, пытался с ним заговорить, но Антон отмахнулся и уснул. Я не знал, что делать: молиться, чтобы они не сцепились с Дзюбой или еще раз извиниться? Как назло, еще встреча с фанатами эта, как всегда все не к месту. Когда я понял, что Мышонок целенаправленно идет к Артему (он буквально брал его на таран, блестя злыми глазами), чтобы встать с ним, я сразу забил тревогу, отправив Смолова к ним. Федя присоседился к Антоше, ограждая своей рукой их друг от друга. Они вели себя прилично, а Смолов потом получил за то, что так сильно висел на Антоне, ибо нехуй. Я не выдержал и подошел после. Насильно взял за руку (Антон вырывался, но потом сдался) и пообещал, что такое больше никогда не повторится. «Обещаешь?» — в глазах плещется океан надежды, а на щеках появляется легкий румянец. «Да» Так мы внезапно перешли на 'ты'. Большой шаг в наших с ним отношениях. А сейчас я лежу в нашей постели и думаю об Артеме. Всю неделю думаю, переписываюсь, разговариваю и, черт его дери, скучаю. Он приезжал в Москву, мы виделись, но ничего такого не было. Выпили пива, много говорили, потом поехали ко мне. Катя была рада, сидели втроем на кухне и смеялись. Я был так счастлив в этот самый момент, когда твои родные на расстоянии вытянутой руки и пьяной улыбки. Эту неделю я провел дома, с семьей. Решился рассказать обо всем Кате, она плакала и крутила в руках обручальное кольцо, а я как дурак сидел рядом, не зная, что делать и говорить. Никогда не мог переносить ее слез. Но раз уж решил менять все в своей жизни, то, давай, Игорь, хуячь, не стесняйся. Она все приняла и поняла, сказала, что уважает мой выбор и желает только счастья. Не устаю благодарить бога за это сокровище рядом со мной. Вспоминаю ее нежно-белое, будто сливочное, свадебное платье и проваливаюсь в сон. Будильник истерично кричит над самым ухом, заставляя открыть глаза и выпутаться из навязчивой сонной дымки. С трудом встаю с кровати и плетусь в ванную, умываюсь холодной водой и разглядываю свое отражение. Все такие же хмурые брови, строгие глаза и щетина. Зеваю, потягиваясь. Ничего не хочется делать, но нужно встретить моего Мышонка. Хватаю куртку, ключи от машины, тихо вздыхаю и выхожу. Люди сонно передвигаются из стороны в сторону, бессильно таща за собой пузатые чемоданы, пьют кофе в надежде, что станут бодры. Меня никто не замечает, поэтому я открыто брожу по серому, просторному залу, холодный свет окутывает все уголки, а мрачные стены навевают беспросветную тоску. Как только объявляют посадку, я начинаю волноваться. Время тянется безумно медленно, насилуя каждой своей чертовой минутой. Среди толпы загорелых людей вижу его макушку, руки начинают мелко трястись, а губы трогает глупая улыбка. Черт, я его не видел только неделю, а ощущение, будто целую жизнь. Я бы сейчас бросился навстречу, обнял и крепко поцеловал, но эта чертова толпа так просто не отдаст мне его. Она будет смотреть с презрением, хватаясь за нас. Антон загорел и, кажется, возмужал. Отрастил бороду (если это можно так назвать), чуть раздался в плечах и поправился. Уже в предвкушении, как буду мять эти раскрасневшиеся щечки. Антон катит за собой чемодан, о чем-то неторопливо переговариваясь с Лешей, потом скользит лениво по толпе глазами, отстраненно хмуря брови. Я широко улыбаюсь, когда наши глаза встречаются. Мышонок замирает на месте, лицо преображается, приятное удивление вытесняет измученные морщинки. Он бросается мне навстречу, а я лишь протягиваю вперед руку, из-за чего он резко осекается и тормозит напротив. Антон жалобно вглядывается в меня, складывая брови домиком. Меня захлестывает безысходность, Мышонок, все потом, за закрытой на три замка дверью. Он пожимает мою ладонь, я дольше обычного удерживаю эти длинные, мягкие пальцы, уже предвкушая их легкие прикосновения на своих плечах. Антон улыбается, учащенно дышит, счастливо светясь. — Ты приехал…я…я очень соскучился. — Мышонок, — улыбаюсь, с трудом заставляя себя отпустить его руку, — я не мог не встретить тебя. Поехали домой? К нам подходит Леша, кивает мне и вопросительно смотрит на Антона. — Братик, ты один поезжай, ладно? Меня Игорь Владимирович забирает. Я встреваю, замечая недовольство на лице старшего. — Леш, давай мы тебя подвезем? — Нет, спасибо. За мной девушка подъедет. Он недовольно кривится, начиная что-то искать в телефоне, всем своим видом показывая, что занят и вообще ему все равно. Я чувствую, что он меня совсем не любит, хотя Антон это отрицает. Мы выходим из широких стеклянных дверей, прохладный ветер сразу заставляет разгоряченного Мышонка вздрогнуть в своей футболке и шортах. — Тебе дать куртку? — Нет, спасибо. Он идет рядом, кажется, даже слегка подпрыгивает от счастья. Начинает рассказывать что-то про отель и пляж, широко размахивая руками. От него веет морским теплом и пахнет солнцем. Я отбираю чемодан под его возмущенные крики, закидываю его в багажник и сажусь в машину, он следом плюхается на пассажирское сидение. Не могу справиться со своей внезапно накатившей заботой, сам пристегиваю его ремнем, как бы невзначай проезжая пальцами по груди. Мышонок хватает меня за запястье, притягивает к губам, но я скидываю его руку и завожу машину. — Антон, не сейчас. Слышу рядом тяжелый вздох, он запускает пятерню в свою растрепанную челку, пытаясь привести ее в порядок. Мы медленно выезжаем с парковки, на которой как всегда куча такси и потерявшихся туристов. Каким-то чудом удается вырваться из этого муравейника и выползти на трассу. Огни фонарей проникают своим светом в салон, бликами облизывая лицо Антона. Он с интересом разглядывает все, будто бы первый раз приехал в Москву. — Мышонок, а девушки там хоть красивые были? Он улыбается, заливисто смеясь. — Конечно, все как на подбор. — Всех попробовал? Антон кивает, загадочно улыбаясь, долго смотрит на меня, будто завороженный. — А ты тут тоже времени зря не терял, да? — Пф, конечно! — поворачиваю голову и награждаю его долгим (насколько позволяет ситуация) взглядом. — Старался за ночь менять по две-три… Ну ты же знаешь меня, я могу всю ночь. Он давится хохотом, ерзая на сиденье. — Ага, хочется в это верить… Косо взглядывает на меня, скептически приподнимая брови. — Да пошел ты! Вытягивая правую руку и начинаю его щекотать, машина сразу наполняется вскриками и смехом. — Хва-ахахах-тит, все…ахахахахахах. Он хватает меня за руку и возвращает ее на руль под неразборчивую речь о том, что мы разобьемся и это опасно. Еще несколько минут мы едем в тишине, а потом я краем глаза замечаю, что Антон начинает клевать носом, сонно зевая. Кладу руку на бедро и нежно поглаживаю, трогаю острую, шершавую коленку, пытаясь подлезть под шорты. Это действует на Мышонка как снотворное, он подкладывает под голову мою толстовку, которую я ему заранее приготовил. Просто прекрасно знал, что он замерзнет или устанет и заснет. Я делаю музыку потише, как только начинаю слышать ровное сопение с пассажирского сидения. 12-часовой перелет полностью вымотал Антона, который сейчас сладко спит, зарывшись головой в кофту. Аккуратно поправляю прядку, упавшую на лоб, как же я хочу его сейчас поцеловать, прям все зудит внутри. Осознавая, что нам ехать еще минут двадцать, расстраиваюсь и давлю на газ. — Мышонок, мы приехали, просыпайся… Беру его за руку и прижимаю пальцы к губам. Он ворочается, что-то бурча. На него можно смотреть бесконечно: весь помятый, лохматый, такой теплый, домашний и уютный. Глажу заросшую щеку, я не хочу его будить, но и не хочу, чтобы он проспал всю ночь в машине, на кровати будет удобней и теплей, тем более рядом со мной. — Антош, пойдем в кровать… — Не хочу… Отвечает сквозь сон, складывая руки на груди. — Давай, солнышко, и сразу спать ляжешь. Ты же так устал. — Ага. Я будто со своим маленьким сыном разговариваю — он такой же ребенок, только ростом с меня. — Я сейчас пойду за твоим чемоданом, а ты пока что просыпайся. — Обязательно… Он медленно кивает, не открывая глаз. Я выхожу из машины, достаю вещи Мышонка и открываю дверь с его стороны. Он все так же дремлет, надув губы. — Антоша, ты меня обмануть хотел? Я буду ругаться сейчас. Если с сыном работает, то с Антоном же тоже должно? Да, чудо, это срабатывает! Он сердито хмурится и открывает глаза, недовольно косясь на меня. Потом потягивается, в то время как я отстегиваю ремень. — Я сам понесу свой чемодан, отдайте… — Мышонок, все нормально. Я поухаживаю. — Не надо за мной ухаживать, я же не баба какая-то! — Правда? А кому я тогда цветы купил? Он раздраженно цокает, заходя в лифт. Этажи на табло быстро сменяют друг друга, а я разглядываю озлобленного вялого Антона. Он растерянно смотрит себе под ноги, сложив руки на груди. Сонный вид придает ему какого-то волшебного, родного до дрожи шарма. А еще он путается в обращениях. Как же это мило. — Ты смешной такой, когда злишься. — Да пошел ты! Я спать очень хочу. Мы выходим из лифта, я специально долго достаю ключи и открываю дверь. Тут же в голове всплывает воспоминание, когда мы в первый раз с ним сюда приехали. Этот интимный момент, когда он стоял рядом, почти так же, только тогда у него ноги слегка дрожали и на щеках расцветал румянец. Это все так странно. Всего пару недель назад я и не знал ничего о нем, а сейчас наизусть помню его терпкий, чуть сладковатый вкус, знаю, от чего он будет ерзать, изводясь напротив, и что сказать, чтобы эти точеные ноги тряслись. Антон первый влетает в квартиру, я захожу следом, держа чемодан за маленькую ручку. Как только я закрываю дверь, он придавливает меня к ней, припечатывая губы поцелуем. Все происходит так стремительно и страстно, что чемодан с грохотом падает на пол из моих рук. Мышонок обхватывает мое лицо ладонями, сжимает, шумно втягивая воздух. Прижимается ко мне, быстро стягивает с меня куртку и запускает руки под футболку, грубо давит на кожу, царапая короткими ногтями. Антон усиленно сминает мои губы, не давая вздохнуть. Он целует настолько жадно и собственнически, что я даже теряюсь. Его язык уже вовсю хозяйничает у меня во рту, борется с моим языком, обжигая своей горячностью. Все происходит как-то по-зверски несдержанно, нетерпеливо. Я отталкиваю его, пытаясь отвоевать себе немного пространства между дверью и разгоряченным телом напротив. — Ты же спать хотел… — К черту! Я слишком скучал! Начинает целовать шею, попутно прикусывая кожу зубами. Я не сдерживаюсь и рычу, когда он вгрызается в старый след рядом с ключицей, у основания шеи, который почти зажил за время его отсутствия. Пускаю в ход руки, потому что тоже чертовски соскучился. Обхватываю его руками и приподнимаю над полом, аккуратно неся в комнату. Антон зарывается носом в волосы у меня на макушке, что-то бессвязно говорит, тяжело дыша. Я сажусь на диван, а он устраивается сверху, опять целует, пуская между нами ток. В голове пролетает мысль, а если сейчас попробовать? А вдруг ему понравится? Оглаживаю его ягодицы, чуть сжимаю, они все такие же аппетитные и упругие. Конечно, чертовы шорты здесь очень лишние, но да ладно, можно и так. Разрываю поцелуй и кладу на его нижнюю губу указательный и средний пальцы, оттягиваю ее вниз, оголяя зубы. Он сразу послушно вбирает пальцы в рот, прикусывая и хлюпая языком. Глаза Антона блестят на свету, а раскрасневшееся возбужденное лицо с пухлыми розовыми губами видеть напротив прекрасно. Он вперивает свои потемневшие и ошалелые от желания глаза в мои, всем своим видом показывая, чего он хочет. Мышонок, я хочу еще больше, так что потерпи, все будет. Забираю пальцы и ладонью скольжу по спине вниз, забираюсь под резинку шорт и касаюсь его меловых ягодиц. Затягиваю его в поцелуй, но не грубый, а нежный и аккуратный, потому что я очень скучал по этим атласным губам и очень чутким всхлипам. Прямо как сейчас, когда я влажными пальцами прохожу между ягодиц и давлю указательным на нужное место, проталкивая его внутрь. Антон хватает меня за плечи и сильно стискивает, прижимаясь влажными губами к моему левому виску. Опять весь напрягается, обжигая своим горячим дыханием мое ухо. Я сразу завожусь, пытаясь удержать себя в узде. Дышу тяжело, Антон наваливается на меня, разводя шире ноги. Всхлипывает, когда чувствует второй палец. — Мышонок…расслабься… Мое дыхание сбивается окончательно, когда я пальцами начинаю улавливать внутреннюю дрожь Антона. Он крепко держит мою шею, тихо постанывает, когда я двигаюсь левее, задевая самое потаенное и сокровенное место внутри. Мышонок начинает двигаться навстречу пальцам, чуть выгибаясь влево, привстает, громко всхлипывая. Я губами утыкаюсь в его шею, нежно целую загоревшую, теплую кожу, вырисовывая языком маленькие бесконечности. Он трется о мой живот пахом, что-то бессвязно, хрипло говоря. Кажется, он говорит «еще», поэтому я углубляю пальцы и выбиваю из него еще множество откровенных и громких стонов. Он внутри такой горячий и тугой, что у меня звездочки перед глазами летают, пытаюсь каждым движением пальцев сделать ему максимально приятно и хорошо. — Мышонок…ты так дрожишь внутри, — его голова где-то за мной, на спинке дивана, чувствую мокрые пальцы в волосах. — Тебе нравится, когда я делаю так? В ответ — бессильный всхлип и новая порция дрожи. Опускаю свободную руку на топорщащиеся возле паха шорты, сжимаю ладонь, где-то за спиной Антон стягивает в кулак мои короткие волосы и громко вскрикивает, подставляясь под все мои пальцы. В следующую минуту Мышонок весь сильно сжимается, а потом резко расслабляется, заваливаясь на меня. Утыкается носом мне в шею, хрипло вздыхая. Я глажу его по спине, тихо шепчу в раскрасневшееся ухо: — Мышонок, наконец-то ты приехал. Я давно хотел так сделать…тебе понравилось? — вдыхаю его запах, наполнивший всю комнату, и говорю скорее себе, чем ему, — как же я скучал… Антон невнятно мычит что-то похожее на «угу», укладывая голову на моем плече. — Покушаешь или спать? — Душ… — с трудом проговаривает, — спать… Я смеюсь и глажу остропахнущими пальцами его заросшие щеки, мне определенно нравится такая недоборода и милые усики над клубничной губой. Антон устало улыбается, осоловело оглядываясь, тянет ко мне губы, сразу получая то, что хочет. Он очень сладкий и вкусный, от этого по моей спине бегут мурашки. Телефон вибрирует в джинсах, но мне плевать на весь мир вокруг, потому что Антон (то есть весь мой мир) наконец-то сидит на моих коленях — сонный, расслабленный и такой родной. Слышу сопение, боже, он уснул у меня на руках. Аккуратно тормошу его, поправляя растрепавшиеся волосы. — Антош, ты не засыпай здесь, пойдем в кровать. Он резко дергается, раскрывая глаза и выпрямляется так, что наши лица оказываются друг напротив друга. — А я и не сплю! — гладит правой ладонью мою голову. — У тебя седые волосы, вот тут — проводит указательным пальцем по виску, вычерчивает линию, уводя ее куда-то на затылок. Я не могу ничего ответить, просто улыбаюсь как дурак, счастливо его разглядывая. — Старый стал… — игриво смеется, а я удивленно вздергиваю брови, тоже начиная смеяться. — А говорите, что всю ночь можете… — Сомневаешься? Хочешь проверить? Смотри, голос сорвешь. Антон слегка краснеет и прикусывает губу, когда я говорю это, попутно сжимая его ягодицы. — Уже… — тонко сквозит хрипотцой, улыбается и слезает с меня. — Я проверю обязательно, но сейчас я пойду в душ, а потом спать. Я одобрительно киваю, потягиваясь. Он стыдливо прикрывает темное пятно на шортах, сразу заливается краской и быстрым шагом уходит из комнаты. И этот человек минут семь назад меня так пошло и жадно целовал? Телефон опять вибрирует, я тихо чертыхаюсь и достаю его. — А покушать что есть? Он выглядывает из дверного проема, уже без футболки. — Я пожарил мясо и сварил рис, будешь? Он закусывает губу, раздумывая. Потом хитро щурится, взглядывая на меня. — Сейчас не поздно кушать? Смотрю на экран телефона, где висят несколько непрочитанных сообщений от Артема. Во мне вспыхивает волнение из-за нервного: «Срочно». Сглатываю, пытаясь не подавать вида. — Два часа ночи, если хочешь — покушай. Он еще раздумывает несколько секунд, потом резко мотает головой, выкрикивает «Не», скрываясь за стеной. Я быстро прочитываю все сообщения, начинаю злиться, ну вот, я же знал, что вляпаются обязательно во что-нибудь! Как я сейчас могу уехать? Бросить Антона, чтобы все сразу в пизду покатилось? Он же больше не простит меня никогда. Твою мать. Блять! Артем, через час-полтора приеду. Только больше не делайте ничего! Вздыхаю, когда в ответ получаю короткое: «Жду». Антон засыпает на моей груди почти что сразу. Я лежу еще полчаса, тихо поглаживаю загорелую спину, убаюкивая. Потом перекладываю его на подушку, целую и тихо ухожу, попутно звоня Артему. — Дзюба, что за хуйня там с вами случилась?!