by my side

      Светло. Ви распахнул массивные шторы, и ничто не препятствует проникающему в комнату тусклому свету зарождающегося зимнего рассвета. Большая комната с высокими белыми-белыми потолками, но где в углу все еще есть желтоватое пятно после потопа. Стены тоже слепят своей белизной, и сейчас, в поздние шесть часов утра, их свечение режет Тэхену глаза, и поэтому он смотрит на тихую безлюдную улицу внизу. Сон пришел сегодня только к Юнги. А Ви, вроде как, этого и добивался. Стрелки на настенных часах показывают, что до окончательного рассвета осталось совсем немного, и с легким постукиванием снова и снова отсчитывают минуты за минутами. Ви делает большой глоток крепкого чая, гулко сглатывая, и продолжает ждать.       Кто бы сказал ему, чего именно он ждет. Где-то на улице глухо воет одинокая собака, изредка прерываясь на тихий скулеж и отрывистый лай. Тэхен мысленно вторит ее жалобному зову и хочет высунуться из окна на морозный воздух, чтобы сорвать легкие в отчаянном крике.       Но вместо этого он только зачем-то глупо улыбается, трясет ставшей вишневой шевелюрой на голове и понимает, что от себя не убежишь, даже однажды шагнув в окно. Не в случае Тэхена. Да хоть каждый час меняя одежду, цвет волос, имя и перемещаясь с места на место по всей планете — прошлое все равно напомнит о себе в самый неожиданный момент.       Холодно, очень. Да так, что Юнги на кровати в полудреме только больше кутается в гигантское синтепоновое одеяло и недовольно фыркает, переворачиваясь на другой бок. На поверхности остается только растрепанная светлая макушка, и до ушей Тэ доносится глухое бурчание и сопение из-под вороха одеяла. Ви усмехается негромко и продолжает размеренно мешать остывший чай в кружке, стараясь не звенеть ложкой по керамическим стенкам.       — Видимо, снится что-то, — тихое бормотание в разреженной тишине, Тэхен сидит на подоконнике поодаль от кровати, свесив босые ноги вниз и прислонившись спиной к стеклу закрытой створки окна. У него ноют лопатки, и юноша хочет надеяться, что он лишь чересчур долго торчит на подоконнике, подпирая собой оконную раму, но чутье в компании с отголосками прошлого мерзко нашептывают, дыша в затылок, что дело далеко не в этом. Соседняя створка распахнута чуть ли ни настежь, впуская в комнату порывы редкого ветра с морозной февральской свежестью, от которой Ви уже почти отвык. — Ох, надо бы всё-таки прикрыть окно, заморожу его еще тут, — и, отставив чашку, тянется к ручке окна, придерживая ладонью расшатанную раму.       Тэхен любит зиму, от верхушек украшенных рождественских елок до покрасневших носов и щек на морозном дне. Любит снег, хлопьями летящий прямо в лицо, комьями оседающий на длинных ресницах и челке. Мороз, пробирающий чуть ли ни до самых костей и подрагивающего в восторженном и необъяснимом волнении сердца где-то под ребрами. Но в памяти юноши и где-то на задворках трепещущей души навсегда отпечаталась любовь, граничащая с какой-то маниакальной привязанностью, к ранним темным вечерам и поистине черным ночам. Потому что ничто, кроме сумерек, плотно сгущающихся непроглядным полотном над городом, и темноты — их верной сестрицы, неотступно следующей безмолвной тенью и рассыпающей на антрацитовом небесном своде первые одинокие звезды, которые не гаснут до самого дня, минуя утро, — ничего, кроме них, не может быть более искренним. У Ви это — единственное «навсегда» в его регулярной сольной опере, у которой так и не наступает счастливого конца, а все крутится и крутится по намеченному, обращаясь в трагическое «бесконечно». У Ви это — больная зависимость, обращенная в сомнительный повод, который должен бы удерживать юношу на плаву, а на деле канатами опутавший голые щиколотки и не дающий всплыть на поверхность ради глотка живительного кислорода. А у Тэхена все это — единственное время, сжимающееся до мгновения, когда осколки израненной души обнажаются и являют в отражении всех своих демонов, которых сам Тэ всегда отчаянно пытался удушить, но те раз за разом сами тянули костлявые руки к нему и его нежной шее.       Безумно, безумно, безумно. И уже давно не страшно. Тэхен отдается в почти породнившиеся «объятия» с полуулыбкой на искусанных губах и застывшими слезами на дне остекленевших темно-карих глаз.       Но сейчас Тэ сидит на широком бетонном подоконнике — белом, когда-то, но сейчас краска пошла пузырями и где-то облупилась, продолжает пить остывшую муть из чашки и думать, что, когда-нибудь — когда очередная беспросветная темная ночь скроется, беспрекословно уступая туманной рассветной дымке, — его встретят. Протянут теплую шершавую ладонь, и, трепетно сплетя пальцы, ежесекундно делясь живым теплом, потянут за собой, вытянув из загребущих «ласк». Покажут долгожданный туманный рассвет и бледное солнце полосой где-то на горизонте, дадут вдохнуть полной грудью бодрящий утренний воздух и мягко проведут по плечам, притянув ближе к себе. Откроют глаза на живой и многогранный мир вокруг, который Тэ, кажется, и вовсе совсем позабыл, когда показывал все его оттенки потерянным и изможденным жизнью людям, ищущим пристанища. Тэхен должен быть тем самым метафорическим «светом в конце туннеля», но есть ли человек, который может его зажечь? Кто бы показал Ви того, кем он когда-то был — или же того, к кому так отчаянно хочет возвратиться? — но, пытаясь снова и снова, юноша протягивал руки слишком близко и больно обжигал кончики пальцев, а манящее свечение било в глаза слепящим потоком.       И, однажды, обратив в пепел и уродливые шрамы самое ценное, Тэхен навсегда перестал пытаться, зарыв где-то глубоко в себе последние отголоски надежды.       Только знать бы еще, на что.       — Сколько ты уже так сидишь? — Юнги, видимо, только-только отойдя ото сна, разговаривает сипло и приглушенно, не выбираясь из-под нагретого одеяла. Очнувшийся от своих не радужных размышлений Тэхен, вздрогнув, чуть было не навернулся с подоконника и, несмело улыбнувшись, ответил:       — Достаточно, чтобы узнать, что ты храпишь.       Юнги недовольно пыхтит и улезает под белый ворох с концами и без возврата, бурча что-то наподобие «уже даже поспать спокойно не дадут». Ви смеётся звонко и переливчато, сползает с окна и, шлепая босыми ступнями по холодному дощатому полу, бредет к развороченной постели.       — Да шучу я, неженка ты мой, — Юнги чувствует, как прогибается под чужим весом матрац сбоку и как на его тело сквозь ткань мягко опускается чужая ладонь. Тэхен отпускает это по-доброму шутливое прозвище, явно не придавая ему особого значения, но Юнги все равно почему-то ощущает неожиданное прилившее к щекам тепло и считает, что во всем виноваты одеяло и жара под ним. Или слишком уж трогательное «мой» в конце, произнесенное бархатистым грудным голосом, чуть приглушенное, но не менее… Интимное?       Тэ, усевшись на чужую кровать с ногами, слепо гладит парня, думая, что аккуратно ведет ладошкой по спине, поднимаясь все выше и намереваясь добраться до шеи и затылка. Но, вдруг, кончики пальцев чувствуют еле прояснимые очертания подбородка и скул, и Ви с тихим смешком игриво пробегается пальцами выше, через секунду легко хватая Юнги за нос.       Юнги охает в ответ и резко одергивает одеяло обеими руками, являя улыбающемуся Тэхену свое заспанное лицо и след от подушки на правой щеке, о существовании которого он пока не осведомлен. Юнги еле заметно округляет глаза, когда его взгляд волей неволей застопорился на красных волосах, резко контрастирующих с белыми тканями вокруг. Рука Тэ, скинутая с лица и теперь лежащая на впалом животе Юнги, скрыта складкой пододеяльника, и поэтому Тэхен беспрепятственно кладёт ее на бок парня, сжимая, но в ладони все равно оказывается объемное одеяло, а чужое тело еле ощущается под пальцами. Юнги промаргивается и фокусирует взгляд ниже, на лукавом лице Ви и хитрых глазах, все же чувствуя чужие прикосновения и ощутимо краснея щеками, когда ловит плавно скользнувшую уже на бедро ладонь.       — Доброе утро, Мин Юнги, — Тэхен медленно склоняется над парнем, неотрывно смотря тому в глаза и не отнимая с руки поймавшие его цепкие теплые пальцы. — Как спалось? — шепчет чуть ли ни у самого кончика носа.       У Юнги друг за дружкой пробежались крупные мурашки от затылка до поясницы, и сорвался тяжелый взволнованный выдох, потому что Тэ говорит глухо и тем самым своим низким бархатным голосом, который Юнги впервые услышал на той поляне, лежа на щекочущей траве. Но сейчас он внимает ему, вслушивается в сладкие тембры, не пропуская мимо ушей ни одного басовитого звука. Он зачарованно смотрит на его лицо, то пробегаясь глазами по влажным малиновым губам и ясным темно-карим глазам с пушистыми черными ресницами, то снова неверяще оглядывая яркую вишневую шевелюру. Пальцы безвольно соскальзывают с чужой кисти, и Ви, почувствовав это, склоняется над его лицом окончательно, заключив голову Мина меж расставленных рук и оперевшись на согнутые локти. Дыхание сбивается, вмиг увлажнившиеся ладони комкают постельное белье, а щеки заливает предательский румянец, когда Тэхен умиленно оглаживает отпечатавшийся след на его щеке самыми кончиками пальцев и совершенно очарованно улыбается, а глаза будто лучатся теми самыми темно-карими переливами.       Тэхена плавит от распирающей нежности сомнительного происхождения. Его забавляет это по-детски смутившееся порозовевшее лицо Юнги, с чуть припухшими веками и сухими алыми губами, на которых виднеются маленькие трещинки. Тэ знает, что Мин, когда нервничает или смущается, постоянно кусает нижнюю губу. И сегодня ночью у Тэхена было предостаточно (более чем!) времени, чтобы понаблюдать за Юнги, сидя на все том же подоконнике, и отпечатать в памяти еще пару милых «привычек». И сегодня ночью, пока тот самый Мин Юнги спал, Ви же поддавался безудержным размышлениям, отчаянно пытаясь не забиться в какой-нибудь из углов квартиры. Чтобы укрыться, — безумно до дрожи и как-то не очень вообще, когда осознаешь, что от себя, — но в итоге находя хоть толику успокоения и отвлечения в умиротворенном и безмятежном лице спящего парня.       Наблюдать за тем, как кто-то спит, пребывая в самом что ни на есть беззащитном состоянии — плохо и вообще «ах, как некрасиво получилось, Тэхен (а он ли вообще?)». Где-то внутри, на задворках расшатанного сознания и ошметков чего-то непонятного из прошлого раздается хохот, от сквозящего сумасшествия которого пробирает нешуточная дрожь по уставшему телу, а губы непроизвольно растягиваются в абсолютно необъяснимой глупой улыбке.       — Н-нормально, — только и мямлит Юнги сбивчиво, когда Тэ, на секунду склонившись к самому лицу, мажет горячим выдохом по раскрасневшейся щечке и мочке ушка. Но вмиг отстраняется, поднимаясь и усаживаясь чуть поодаль от Мина, складывая ноги по-турецки и, поставив на колени локти, упирается подбородком в подставленные ладоши, украдкой продолжая наблюдать за Юнги. А он, сморгнув последние наваждения, прочищает горло и подтягивается чуть вверх, усаживаясь у изголовья кровати и не убирая с груди ворох еще теплого одеяла.       — Знакомые места, да? — вдруг говорит Ви спустя несколько минут, нарушая сложившуюся тишину, в которой, кажется, даже звон упавшей иглы можно было бы заслышать. Юнги сидел, вперив расфокусированный взгляд куда-то вперед и нахмурив брови, а Тэхен продолжал молчать, наблюдая за Мином и даже почти не прибегая к чтению его мыслей, чтобы понять, о чем он думает — хотя, наверное, потому, что по одному его лицу все было ясно до чертиков. Все их «встречи» — слишком уж громко сказано, — начинались с одного и того же сценария.       — Очень, — соглашается Юнги, вызывая у Тэ легкую усмешку. — Даже пятно на потолке и старый половик. Как мы оказались в моей квартире? — и, на искреннее удивление Ви, ни одного отголоска испуга на дне темных, еще чуть заплывших, глаз или самого малейшего подрагивания голоса. Хрипло, но ровно и как-то «повседневно». Тэхену становится скучно, а лезть в чужую голову, чтобы упростить себе задачу, не прельщает. Тэ хочет чего-то человеческого, поэтому отшучивается:       — Мимо проходили, решил заскочить, чтобы ты проникся.       Проникся, как уж. Юнги не просто «проникся», а охренел настолько, что даже выразить это — ох, самое удивленное из удивлений на грани с кое-чем нецензурным, — не в состоянии, да и тем более только-только придя в себя ото… сна? А сна ли, в общем-то?! Юнги так и не понял, как он каждый раз, как только перед глазами расстилалось статичное полотно темноты, а тело безвольно обмякало, оказывался в другом месте. А потом, распахивая глаза, не понимал, где находится, и медленно, но верно лишался последних остатков здравого смысла, который уже давно в сговоре или рабстве Ви.       Юнги, подняв одеяло, плавно утекает под него, издавая негромкий обреченный стон и снова возвращаясь в лежачее положение. Тэхен, отвлекшийся и случайно залипший на криво приклеенной фотографии на противоположной стене, опомнился слишком поздно, чтобы успеть перенять Юнги у одеяла.       — Окей, я… — Мин пытается говорить спокойно и ровно, но голос, вдруг дрогнув, все равно предательски срывается, пуская по напускному безразличию трещины, сквозь которые в очередной раз проявлялись искренняя боязнь очередной неизвестности и непонимание.       Тэхен рывком оказывается у изголовья кровати и, ловко отодвинув другой край одеяла, рукой шарит в тепле внутри, через мгновения нащупывая горячую кожу Юнги и легко пробегаясь по ней кончиками пальцев.       — Вылезай, Юнги-я, — шепчет Ви, и, одернув другую половину одеяла, укладывается сбоку от съежившегося под его прикосновениями парня. Осторожно приобнимает Юнги, касаясь обнаженной тёплой спины прохладными ладонями, делится душевным равновесием и спокойствием, утихомиривая вновь разбушевавшееся в Мине беспокойство на грани паники. — Неужели ты не хочешь узнать причину своего появления здесь?       — В своей квартире? — чуть слышно говорит Юнги, игнорируя вопрос Ви и ставя свой. — Или, быть может, в коробке собственной головы, потому что я вижу тебя уже третий раз, а яснее не становится ни на йоту, что я вообще здесь забыл и кому надо продать душу или почку, чтобы вернуться в свою херовую, но реальность! Без чудиков, которые наблюдают за тобой, пока ты спишь, и это еще меньшее из бед! Черт! — в сердцах восклицает Мин в конце своей гневной тирады и зло утыкается лбом в подушку, издавая протяжный измученный стон.       Тэхен тихо усмехается, придвигается ближе, комкая простыни еще больше, и нерешительно обнимает поперек талии, прижимаясь грудью к юнгиной спине и чувствуя сквозь ткань своей футболки чужой жар.       — У меня нет рожек, и кожаный хвостик от копчика у меня тоже не растет, так что можешь быть уверен, что я не черт, — объясняет Тэ рассудительно. — И да, Юнги-я, ты не изобретателен в своих обзывательствах.       — Какой есть, — сдается Юнги и, тяжело выдохнув, переворачивается на спину, скидывая руку Тэхена и резко одергивая одеяло, усаживается, обнимая подтянутые к груди колени. — Боже, мама, роди меня обратно.       Ви смеется, продолжает лежать в постели, смотря на бледную спину парня, и, неловко подняв ладонь, ведет пальцами от поясницы вверх, обводя выпирающие позвонки сгорбленной спины.       — Я почему-то почти уверен, что тебе это не поможет.       Юнги решает промолчать и в очередной раз тяжко вздыхает со слишком очевидным «за что мне все это» в немом контексте. Он, развернувшись, свешивает босые ступни на голые половые доски и морщится от вполне реального холода, неприятно окутавшего его ноги. Порывается было забраться в постель опять, но этого не дает сделать Тэхен, теплой грудью прилипший к нему со спины, обвив чуть ли ни всеми конечностями, и тихо шепчущий куда-то в затылок, дыханием щекоча кожу у кромки волос:       — Э, нет. Я и так маялся здесь в одиночестве слишком долго, пока ты дрых в беспамятстве, — Тэхен кладет голову ему на плечо и горячо дышит куда-то у подбородка, и Мин слегка покрывается румянцем, гулко сглатывая и напрягаясь. — Расслабься и поднимай свою тощую задницу. Нам еще много-много всего надо обсудить.       Юнги не верит своим ушам, и его сердце отчего-то заходится в необъяснимом волнении. Страх подпитывается неуместным любопытством, и виски сдавливает навязчиво звенящая мысль о том, что бежать некуда. Стены, кажется, подступились ближе и стали еще больше резать глаза своей белизной.       А за окном как-то неожиданно наступил еще пока робкий рассвет.       Тэхен пристраивается уже на другом подоконнике — ниже и у́же, заляпанном пятнами синей краски где-то у угла, и сгибает длинные ноги у груди, скрывая за коленями глупую улыбку. Юнги сидит недалеко, ловко примостившись на барном стуле — Тэ наблюдал с неподдельным интересом и завистью, когда Мин, с кружкой наперевес в одной руке, сел на его маленькую круглую сидушку, подогнув одну ногу под себя, а другую безвольно свесив вниз, и при этом ни разу не колыхнувшись и сохранив свою вполне гордую сутулую осанку. Юнги спокойно продолжал пить что-то горячее, пытаясь взбодрить себя, а от кромки белой кружки вились полупрозрачные клубы пара. Парень все еще помятый и сонный, с всклокоченными прядями отросших волос на макушке и с еще чуть припухшим лоснящимся лицом, а в вороте съехавшей футболки, которая была найдена в завалах его комода, виднеются очерченные крылья ключиц. Грудь размеренно вздымается, ведомая тихим мерным дыханием, длинные пальцы крепче сжимают бока кружки, а в замершем воздухе маленькой кухни раздается приглушенный вздох. Тэхен облизывает губы и переводит взгляд на прикрытые глаза Юнги, с еле подрагивающими чернильными ресницами, и сам закрывает глаза, затылком откидываясь к запотевшему холодному стеклу.       В пустой квартире веет наступившей зимой и под стать леденящим одиночеством, которое окутывает с ног до головы удушающей пеленой и лижет воспаленную душу. Ви тарабанит пальцами по шершавому бетону подоконника, мотает головой, лохматя вишневую шевелюру, и решается нарушить сгустившуюся тишину вокруг:       — Как ты?       Юнги лениво поворачивает голову в его сторону и, машинально оставив на губах влажный след языка после глотка, собрав теплые остатки, мычит что-то невразумительное, следом делая еще один глоток и шмыгая забитым носом.       — В кровати было лучше, — спустя несколько молчаливых секунд глухо, но четко проговаривает он. Разворачивается полностью и неловко соскальзывает вниз с кожаного сидения, осторожно ступая по промерзлому полу, поджав пальчики на ногах от дискомфорта. Тэхен усмехается, мельком оглядев его, и отодвигается, освобождая свое нагретое место для Мина. Юнги ставит чашку рядом с ним и неумело забирается на подоконник рядом, разводя колени в разные стороны и смешно растопырив замерзшие пальцы ног, босыми пятками уперевшись в самый край бетона. — Не хочешь объясниться? — глухо и неуверенно с самого начала, наклонив голову вбок и скептично прищурив глаза. Чашка дымит белесым паром, и образ Ви сквозь него будто подернут тонкой вуалью. Юнги считает, что ему идет. Добавляет … эфемерности?       — Не хочу, — Тэхен лыбится невпопад, нагло отбирая кружку из чужих ладоней и делая большой глоток, вмиг кривясь от горечи содержимого и сипло проговаривая, всё-таки нехотя сглотнув: — Что за дрянь, боже ты мой.       Юнги язвительно улыбается, принимая кружку обратно в свои руки, и напоказ отпивает, ни на секунду не изменившись в лице, а Тэхен неверяще смотрит на его лицо и смыкает губы, повторно морщась от остаточного привкуса.       — Карма, Тэхен-а, — и залпом осушает остатки. — Три ложки, без сахара и сливок. Как тебе, а? — спрашивает для галочки рядом с пунктом дополнительного злорадства.       Юнги никогда не был фанатом ранних пробуждений, тем более с существами сомнительного происхождения на другой половине кровати.       — Отвратительно, Юнги-я, — Ви прикладывается уже к своей кружке и жадно глотает остывший мутный чай. — Как ты это пьешь вообще? Ужасно.       Юнги тихо прыскает, выслушивая недовольство Тэхена, и вдруг ежится от резкого холодного дуновения, лизнувшего ступни. Из щели под старым осыпающимся подоконником сифонит морозный уличный ветер, проникая в квартиру и гуляя по будто бы давно забытым помещениям.       Но он все равно взглядом цепляется за небрежно брошенный на спинку обшарпанного дивана горчично-желтый свитер, а поодаль на низком столике видит толстую раскрытую книгу, и Мин поклясться может, что где-то меж страниц оставлен клочок бумаги, выполняющий роль закладки. Прямо под потолком колышется одинокая лампочка и, вроде как, она уже давно перегорела.       Как и Юнги еще много лет назад.       — На лугах было приятнее, — глухо говорит Юнги, рассматривая давно знакомую трещину на противоположной стене, с которой после потопа к тому же начали сходить блеклые обои. — Теплее. И тише.       Ви уже спрыгнул с подоконника, оставив Юнги в гордом одиночестве, и, тихо ступая по холодному полу, добрался до дивана. Он полулежит на нем, раскинув руки в разные стороны, и непривычно красиво сочетается своей копной волос со свитером за спиной, повешенным непроизвольным фоном. Юнги, замерев, начинает рассматривать его и дергается, когда юноша, чуть сощурившись, отвечает ему в полный голос, в очередной раз пуская ток колкими пульсациями от глубокого грудного голоса.       — Тише? — нерешительно переспрашивает тот, упираясь ладонями в поверхность сидения и подтягиваясь вверх. Сейчас в квартире слышно, как шуршит зимний ветер по крыше козырька и статично гудит старый холодильник на кухне. На секунду мерещится даже, что слышно, как слабо искрятся где-то далеко февральские сугробы в рассветных лучах. — Куда же больше? — вдруг шепчет на контрасте, а Юнги внезапно кажется, что еще чуть-чуть — и зазвенит в ушах.       — В голове мысли не так громко копошились, знаешь, — Юнги, вперив в юношу мутный взгляд, встает со своего места и быстро пробегает по деревянным половицам, съеживаясь от подступающей дрожи. Он забивается в угол дивана недалеко от Тэхена, не решаясь прильнуть к нему, чтобы согреться в неуклюжих объятиях, в которых юноша бы ему точно не отказал, и ежится.       Тэ в ответ молчит, обнимая себя за колени у груди на другом конце маленького, в общем-то, дивана, и снова залипает в одну точку, явно думая о чем-то своем — далеком-далеком, что Юнги даже не берется предположить. Он лишь мельком поглядывает на его задумчивое лицо, с рассеянным волнением сталкиваясь с его будто бы полупустыми и вдруг потухшими карими глазами, подернутыми пеленой набежавших слез. У Юнги вдруг звонко щелкает что-то внутри, подталкивая вкупе с зарождающимся беспокойством прямо к краю очередного обрыва.       — Тэхен? — осторожно зовет по имени, придвигаясь чуть ближе и нерешительно занося руку над его плечом. — Посмотри на меня, — и всё-таки мягко цепляет за подбородок, поворачивая его к себе.       Тот промаргивается и теперь смотрит вполне осознанно, и неожиданно уверенно кладя теплую ладонь поверх холодных пальцев Юнги на своем лице.       — Холодные, — глухо бормочет Ви, расплываясь в глуповатой улыбке и прикрывая глаза, и, несмотря на сказанное, льнет к ладони теснее, неловко переплетая свои тёплые пальцы с чужими, трогательно притираясь подбородком и скулой. — Иди сюда, — и вновь «оттаявший», искрящийся неизмеримой теплотой взгляд из-под полуопущенных тёмных ресниц, и пухлые розовые губы в нежной «сердечной» улыбке. Вторая ладонь, правильно чувствовавшаяся на талии, мягкие красные волосы, щекочущие линию подбородка и изгиб шеи, не скрытый за воротником кофты. Юнги, ведомый ловкими руками Тэхена, неловко наваливается на него сверху, и они вдвоем откидываются на сидение дивана, чуть прогнувшегося с жалобным скрипом пружин под ними.       Юнги, кажется, отчаянно пытается не краснеть хотя бы щеками, а уши скрывают отросшие пряди волос. Ладонь выскальзывает из тэхеновой, и он, пытаясь сохранить какое-никакое равновесие, упирается ей о диван, кладя согнутую в локте руку совсем недалеко от макушки юноши и чуть ли не упираясь своим носом в родинку на кончике носа Тэхена. Ви улыбается, перемещая обе горячие ладошки на талию Юнги, пробирая того волнами неконтролируемого чувства трепета, неравно смешанного с волнением.       — Что ты… — Юнги не договаривает, замолкнув, когда Тэ ненавязчиво пробегается языком по припухлой нижней губе. Юнги гулко сглатывает и больше не пытается обманывать себя в попытках сдержать уже неконтролируемое смущение.       — Так теплее, не находишь? — будто бы объясняя простые истины говорит Тэхен, прижимая в объятии худое тело Юнги еще ближе. Мин не понимает, откуда между ними вообще еще есть хоть какое-то расстояние, и не ерзает, чувствуя, как сильно колотится у него сердце. — Хочешь, я поцелую тебя?       И не дожидается ответа, наблюдая за распахнутыми в немом шоке глазами Юнги, в которых читалось только отчетливое «хватит смущать меня, засранец». Ладно, читалось конечно не в глазах, а нескончаемой бегущей строкой транслировалось в голове, но Тэхену-ли есть дело до этого? Он плавно поднимает тонкую ткань кофты на пояснице парня и нежно оглаживает, скользя на мягкие бока, и бархатисто смеётся, совсем беззлобно, когда Юнги, очевидно, сдавшись, утыкается лицом в песочную кожу его шеи, рвано выдыхая.       — Стыдливый мальчик Юнги-я, — шепчет Ви на порозовевшее ушко и, дразня, легко дует на мочку. — Которому всего лишь двадцать шесть. Ты же даже не девственник, чтобы смущаться от каждого моего прикосновения.       — Тэхен! — с тихим возмущением шипит Юнги, мгновенно реагируя на сказанное. Тэ чувствует, как чужая кожа покрылась мурашками под его ладонями, и пускает легкий смешок, продолжив ласкать тело над собой и выбивать из Юнги смущенные вздохи.       — А поцелуй меня? — беззаботно просит Тэхен, делая акцент на последнем слове и смотря на Юнги своими широко распахнутыми глазами, игриво гладит по пояснице, ведя кончиками пальцев вверх и обводя выступающие позвонки. Мин заламывает брови и вымученно усмехается, понимая, что от прямолинейности Тэхена, смущающей Юнги ежесекундно, никуда не спрятаться. Ви просто вездесущий, а Юнги, видимо, слишком слабый для противостояния.       — Тэхен-а, я… — он прерывается, когда Ви, резко переместив ладони на его лопатки и легко надавив, поднимается, теперь принимая сидячее положение меж удобно разведенных чужих ног и усаживая Юнги на себе. Мину ничего не остается, как только неловко положить руки на талию юноши и уткнуться лбом в тёплое плечо. Над его ухом раздается приглушенный смех, а длинные цепкие пальцы приподнимают к себе за подбородок. Юнги хмурится, старательно пытаясь не сталкиваться с насмешливым взглядом Тэхена в считанных миллиметрах. — Не смотри на меня так, — и всё-таки раскалывается, не выдержав.       — Как же? — Юнги категорично отметает вспышкой мелькнувшее «влюбленно» и незаметно быстро встряхивает головой. Мин считает, что Ви такими темпами старательно доведет его до ручки, медленно, но верно сведя с ума окончательно.       Мин считает, что Тэхен не умеет притворяться, но, тем не менее, он умело водит Юнги за нос с самого их, черт возьми, «знакомства». Либо же он настолько привык делать это, что никому уже и не кажется подозрительным его поведение.       — Не поцелуешь, да? — с напускным разочарованием спрашивает Ви на выдохе, задумчиво наблюдая за своими пальцами в волосах парня. Тот жмурится и смущенно морщит нос, обессиленно утыкаясь лицом в шею Тэ и горячо выдыхая прямо на обнаженную кожу, а теплые губы непроизвольно ложатся на пульсирующую венку. У Тэхена от этого дыхание на секунду сбивается, а пальцы неосторожно дергают очередную жестковатую прядку волос.       — Раз ты так хочешь этого, то почему все еще не сделал сам? — тихо интересуется Юнги, не поднимая головы и продолжив щекотать размеренными вдохами и выдохами чужую шею. — Мне нравится сидеть вот так, — спустя несколько молчаливых секунд продолжает говорить он. В подтверждение своих же слов Юнги мягко сжимает Тэхена в еще более тесных объятиях, легко массируя бока под тонкой тканью сорочки.       А тот только мычит что-то неразборчивое, легко касаясь губами виска Мина и ставя подбородок на его макушку, умиротворенно прикрывая глаза, и гладит по спине, вырисовывая неясные узоры.       — Мне нравишься ты, — на грани слышимого бормочет Юнги и ведет носом по изгибу шеи, вдыхая почему-то кажущийся ему теплым сладковатый запах с чужой песочной кожи, и вдруг теряется. Снова и снова, когда Тэхен мелко вздрагивает, беря его лицо в свои горячие ладони, и долго смотрит в глаза, уже как-то привычно чуть наклонив голову вбок. Когда машинально облизывает розоватые губы, пробегаясь языком от уголка до уголка по каждой еле заметной трещинке. Юнги вдруг видит всё. Рассматривает, переполняясь его образом в собственных мыслях, будто выжигая клеймом, и осознает-осознает-осознает. Сам вдруг кладет ладони на его скулы, собирая капли нерастраченного тепла на так и не согревшиеся кончики пальцев, и доверчиво смотрит во вспыхнувшие живым чувством глаза напротив. Тянется кончиком носа до маленькой точки родинки на чужом и нежно проводит по ней, смешивая сбитые дыхания в одно, оседающее дымкой где-то между.       Или за гранью?.. Вместе со всем, что тлело тихим огоньком, а сейчас лижет ненасытными языками осколки души? разума? их самих?.. на двоих.       — Невозможный, — будто бы заходясь в бреду, нашептывает он, оглаживая бархатистую кожу на скулах, щеках и подбородке, но неожиданно явно чувствуя каждую ее неровность, каждую шелушинку и не до конца затянувшуюся ранку. Слишком явно. Тэхен сглатывает глухо, закрывая глаза и чуть отклоняя голову назад, поддаваясь подрагивающим пальцам Мина на своем кадыке и ключицах в оттянутом вороте.       — Юнги, — низко зовет он, перехватывая чужую ладонь у основания своей шеи и перемещая ее на свои губы, чуть приоткрывая их и мимолетно пробегаясь языком по самым кончикам, дразня и распаляя внутреннее пламя. Мин дышит через раз, наблюдая за всем этим сквозь мутную пелену, размыто застлавшую все впереди, но оставив ясным отблеском тэхеновы приоткрытые потемневшие глаза. Чувства обостряются, колкими пульсациями оседая на узлах распаленных нервов, и до слуха доносится каждый сбитый вдох и выдох.       Юнги льнет вперед, впечатываясь в чужую вздымающуюся грудь, сплетает пальцы воедино, скользя влажной кожей обеих ладоней, но не смея расцепить, чтобы удержаться. Касается чужих губ, срывая судорожный вдох и деля его на двоих. Целует нежно, с трепетом подрагивающего где-то в груди сердца, делясь всей своей чувственностью, смешанной с накопившейся и прикипевшей невыраженной горечью. Оттягивает за алые корни у затылка, вдавливая в себя, ведёт дальше, вниз, по выпирающим под натянувшейся тканью острым позвонкам и лопаткам. Податливое стройное тело теснится еще ближе, подавляя желание слиться навсегда, язык в последний раз с нажимом проводит по чужой нижней губе, когда накалившуюся тишину между ними колышет голос Тэ:       — Хочу чувствовать, — хрипло на ухо, переводя дыхание и снова сливаясь в жаре друг друга. — Близко. Сними ее, — нетерпеливый секундный шепот Тэхена, тонущий в мазках кожи о кожу, там, до чего достанет, где успеет оставить мимолетный след.       Петелька за петелькой — они широкие и несуразно обметаны чёрными нитями, четко возникая перед глазами. Полы широкой рубахи распахиваются, и Юнги слепо скользит подрагивающими руками по разгоряченному животу и груди, неотрывно целуя припухшие малиновые губы перед собой. Ладони блуждают выше, смазано проходясь по бордовым бусинам сосков, а до ушей лишь долетает сорванный полустон, и в следующий миг чужие пальцы требовательно тянут за всклокоченные пряди волос.       Грубая, шершавая кожа, будто бы развороченной раной неприятно царапает кожу пальцев. Юнги, силой оторвавшись от чужих губ, смотрит расфокусированным взглядом на машинально продолжающего тянуться в нему Тэ.       — Ч-что это? — хрипит Юнги, осторожно поглаживая обнаруженные рубцы и пытаясь понять их происхождение.       Тэхен глубоко вздыхает и, не раскрывая глаз, полностью поворачивается к Юнги спиной, усаживаясь на подогнутые под себя ноги, и стягивает с покатых плеч расстегнутую сорочку. Юнги моргает несколько раз, прежде чем внимательно рассмотреть открывшиеся перед ним шрамы — два уродливых рубца, идущих совсем недалеко от торчащих лопаток и по цвету сходных с оттенком волос у самых корней. Мин неверяще касается дорожек запекшейся крови вокруг, когда Ви тихим, стелющимся в повисшей сгустком тишине голосом говорит:       — Здесь были мои крылья, — как-то задушенно и «поломано», не видя смысла таить и намеренно обнажая самое сокровенное и личное. Доверяя. — Много-много времени назад. Но рубцы снова появились совсем недавно. Когда ты попал сюда, Юнги-я, — и сам Юнги не может видеть подрагивание чужих длинных ресниц, слипшихся в треугольники от первых подступивших слез.       — Тэхен, — только и шепчет Юнги сорвано, приникая к юноше всем телом, только заслышав его чуть подрагивающий голос, окутывает его собой, смыкая руки на вздымающейся груди и чувствуя биение трепещущего сердца прямо под ладонью. Тычется носом в растрепанную макушку, глубоко вдыхая породнившийся запах, старается дышать ровно и спокойно, хоть и на пределе своих расшатанных нервов и липкого кома беспокойства, осевшего где-то далеко и надолго, но чтобы пропитать этим хоть толику своих неловких, но искренних объятий.       Юнги снова чувствует подступающую волну страха, но теперь это не глупая и эгоистичная боязнь неизвестности, присущая каждому в этом мире, а зародившееся чувство бесконечной тревоги, подпитывающееся абсолютным незнанием того, что можно было бы предпринять.       Ведь Юнги, по сути, знает лишь одно большое «ничего» обо всем этом с Тэхеном в главной роли и вместе с Ви где-то совсем близко неотступной зловещей тенью. И жутко до костей от того, что сам Мин для него — и Юнги понимает, что скорее для Ви,, а не Тэхена, как зачитанная потертая книга на дальней полке стеллажа. С которой почему-то бесполезно стирают пыль, касаясь полустертых букв на обложке, но не открывают вновь, даже бегло не просматривая первую страничку. И то ли помнят все до каждой выделенной цитаты, то ли не хотят вспоминать вообще.       — Ви, — еле слышно проговаривает юноша, будто бы исправляя ненароком сказанную оговорку, и, свободно развернувшись в руках Юнги, садится лицом к лицу. У него глаза заплывшие и такие опустошенные, насквозь пронизанные отчаянием и нескончаемой тоской на дне расширенных зрачков. Мин ловит в них немой крик о спасении, и пугается, когда осознает, что это гудит в голове хуже, чем звенел бы сорванный из-за крика голос. Тонкие дрожащие пальцы слабо сжимают плечи Юнги, цепляясь за ткань и приближая еще ближе.       — Я хочу звать тебя только по имени, Тэхен, — глухо говорит Юнги прямо над кончиком его носа, взяв лицо в тёплые ладони и приподняв к себе. В уголках набегают не прошенные блестящие слезы, пеленой перекрывая темно-карие радужки, и Тэ смаргивает прозрачные дорожки по щекам. — Тэхен, Тэхен, Тэхен, — мантрой в безумии, вконец овладевшим рассудком. — Что бы то ни было, кем бы ты ни являлся передо мной, будь тем, кто ты есть, не прикрываясь бестолковыми личностями из твоей головы.       Юноша мелко дрожит, приникая к чужому плечу головой, и в ткань кофты впитываются горячие капли слез. Юнги крепко держит его у своей груди, успокаивающе гладя по напряженной спине и нарочно обходя лопатки, чутко вслушивается в постепенно выравнивающееся дыхание и переводит дух, понимая, что Тэ, кажется, начинает приходить в себя.       — Личности — вынужденные оболочки, появившиеся по естественности, чтобы хоть как-то защитить от гнетущего вокруг, а порой и от совсем близкого рядом. Я и вправду был ангелом когда-то, — шеи касается горячее дыхание, и Мин вздрагивает, переводя взгляд с окна на макушку юноши и начиная внимательно вслушиваться в тихие слова, глухо звучащие где-то у плеча. Тэхен поднимает голову, чуть отстраняясь, чтобы смотреть Юнги в глаза, и тихо продолжает: — Да, наверное, это все не глупые детские сказки для религиозных детей, знаешь. Я умел летать, а с крыльев действительно иногда сыпалась крохотная золотистая пыль.       — Ты был ангелом?.. — нерешительно переспрашивает Мин, сглотнув скопившийся поперек горла ком отступившего было волнения и тревоги. Юнги вдруг вспоминает о своей мимолетно промелькнувшей ассоциации, когда он только-только увидел Тэ впервые на лугу, и покрывается холодным по́том по позвоночнику. — Ты говоришь об этом, как об обыденных вещах.       Тэхен слабо улыбается, утирая глаза от остатков обсохших слез, и садится ровнее, ставя согнутый локоть на спинку дивана.       — Хочешь правды? Ах, да ты с самого начала только этого и хотел, — говорит Тэ, мягко усмехаясь и кладя голову на подставленную ладонь. — С годами все меркнет, покрываясь налетом повседневности. Я давно смирился с этим, и есть ли смысл в том, чтобы ворошить былое? Мне столько гребаных лет, что ты даже представить себе не можешь, и за это время только двое знали мое истинное «я», которое старательно скрывалось за широченными холщовыми туниками, разноцветными волосами и растворялось в загадочном сне каждого, кого я встречал и кому смотрел в глаза в последний раз.       — Ты… Ты же не убиваешь их? — сощурив глаза, спрашивает Юнги замолчавшего Тэ.       — Я, слава богу, пока еще не василиск, но гипотеза неплохая, — на выдохе говорит Тэхен, потягиваясь, а у Юнги отлегло, но всего на считанные мгновения, потому что: — Они сами выбирают такой исход, — обтекаемо отвечает юноша, подобрав нужные слова через несколько секунд. — Я всего лишь исполняю их волю. Ну, почти.       Юнги, видимо, тускнеет на глазах, и поэтому Тэхен поспешно льнет к нему, кладя голову на его плечо.       — Не думаю, что кто-то прямым текстом говорил тебе что-нибудь наподобие «убей меня прямо сейчас», — нервно отшучивается Мин.       — Ты недооцениваешь людскую натуру, — смеется Тэхен над ухом и переплетает пальцы с замеревшим Юнги. — Они просто однажды не возвращаются домой, захватив свежую почту из ящика, не открывают глаза в очередной будний день, не видятся с тем, кому писали неискреннее сообщение «до скорой встречи» два дня назад. А знаешь, почему? Потому что дом — никогда не был домом, потому что рутина на работе уже три с половиной года не прерываясь, потому что человека по ту сторону экрана никогда и видеть-то больше не хотелось с момента знакомства, а общение почему-то идет и идет чуть ли ни со школьной скамьи. Это говорит лучше любых слов, Юнги. И поэтому я перестал быть ангелом когда-то давно.       Тэхен молчит, и вязкая тишина неприятно сдавливает виски Юнги, который отчаянно пытается разложить в голове все услышанное по воображаемым полочкам, на которые поставь еще что-нибудь, и рухнет с грохотом.       — Чонгукки был слишком юным, — глухо говорит Тэхен, рассредоточено массируя костяшки Юнги. Старые воспоминания комом встают поперек горла, перекрывая поток пустых слов, но он все равно продолжает чуть ли ни шепотом: — И почему-то очень не хотел продолжать свою жизнь. Глупый мальчишка с большущими оленьими глазами, в которых была скоплена чуть ли ни вся тоскливая бренность этого мира. Это был первый человек, который узнал во мне такого же человека, как и он сам.       — Я никогда не думал, что встречу кого-нибудь хоть на каплю схожего с ним, — Тэхен молчал почти с три минуты, которые истекли с тусклым шорохом настенных часов, прежде чем заговорить вновь. Юнги молчаливо сидел рядом, робко перехватив его ладони в свои и несильно сжав, поддерживая на ментальном уровне, подсознательно чувствуя, что так будет лучше для всех. — Он был со мной всего двое суток, и за такое короткое время я умудрился разрушить все. Абсолютно. Глупая неуместная «трагичность», с которой сейчас это все звучит, но, ох, черт, — Тэ вдруг разрывает сцепленные ладони и тянет их к своему лицу, длинными рукавами рубахи промачивая глаза. — Я такой идиот, Юнги-я. Я исполнил его волю. Его, Юнги, а не то, что я обязан был сделать, понимаешь? — Мин прижимает его к своей груди, впитывая отчаянный шепот, который был преисполнен развороченной боли от прошлого.       Юнги впитывает Тэхена в себя, пуская в самые закрома по крошечным частицам, которые он ему доверяет, которые роняет с каждой горячей слезой на его плечо. Юнги пускает его по венам до того самого оскверненного внутри, трепещущего чуть ли ни от осязаемого чувства доверия между ними и…       Юнги не будет думать, чего, потому что считает, что никогда не знал ее настоящей сути.       — Чонгукки остался со мной, — еле слышно проговаривает Тэ. — Так и не встретившись с Тэхеном из его мира. С его единственной причиной, которая спасла бы ему жизнь.       — Но, разве… Разве Чонгук не должен был обрести вечное пристанище и покой для своей души, оказавшись с тобой? — тихо спрашивает Юнги у затихшего и все еще всхлипывающего Тэхена.       И жалеет, потому что Тэ, оторвавшись от его груди, садится прямо и смотрит прямо ему в глаза. А Юнги по каплям собирает каждую скатившуюся слезинку с его скул и щек, в который раз проходясь подушечками больших пальцев по мокрым дорожкам, и успокаивающе нашептывает что-то, наклонив его голову и уткнувшись носом в вишневую макушку.       — Всем суждено либо остаться со мной, безвозвратно исчезнув из своего мира и умерев, либо вернуться к жизни. Другого исхода не существует. Нельзя противоречить непоколебимым законам, — сдавленно говорит Тэхен грудным голосом, превозмогая себя. — Ему было суждено жить. Жить дальше, несмотря ни на что. Я знал об этом с самого начала, но… Но сделал то, что сделал. Я убил троих одним своим поступком, понимаешь? И именно тогда меня лишили ангельской ипостаси и нарекли Тэхеном. Фактически в честь живого мертвеца, а? — у Тэ глаза на секунду мерцают каким-то безумным огнем, вмиг сменяясь на завесу прозрачных слез бесконечного сожаления. — А Ви стал той невесомой защитой, которая хоть как-то ограждала меня от бесов из таящегося по углам прошлого.       — А теперь я сам убиваю тебя? — прикрыв глаза в нерешительности, спрашивает Юнги, прислонившись своим лбом ко лбу юноши. — Своим присутствием и тем, что… — пауза и секундный зрительный контакт, подкрепляющий и без того понятное завершение, — что разрастается в моей истерзанной душе?       — Ты исцеляешь меня, — выдыхает Тэхен в чужие приоткрытые губы, нервно сглатывая и пальцами путаясь во всклокоченных волосах Юнги. — Ты — то, чем я могу искупить совершенные грехи. Жертвенность не всегда настолько плоха, как о ней говорят.       — Я люблю тебя, Тэхен, — на грани слышимого говорит Юнги и чувствует шершавые кончики пальцев на своих щеках, утирающие невольно скатывающиеся слезы. — Ты не сможешь избавить меня от этого.       Тэ осыпает его лицо невесомыми поцелуями-бабочками, которые только глубже вгоняют раскаленные иглы в воспаленное сердце и душу, разверзнутую прямо перед Тэхеном.       Делай, что хочешь. Мне уже нечего терять.       Потому что я растворен в тебе.       — Оставь меня рядом, в этой чертовой петле, в которой ты уже хренову тучу времени, — в заходящейся истерике глухо бормочет Юнги, все еще не отпуская Тэхена от себя ни на миллиметр. — Потому что все, что держало бы где-то там, в прежней жизни, померкло. Даже чертов Намджун меня оставил, — сорвано, ставя точку невозврата.       — Ты лжешь самому себе, — успокаиваясь, возвращаясь к осколкам самообладания. Возрождая свет. — Разве ты не помнишь, что он говорил тебе? Разве ты не должен исполнять его последнюю волю? Он был настолько сильно привязан к тебе, он настолько сильно любил тебя, разве ты не понимаешь?! — повышенный голос и резкая пощечина вдруг отрезвляют своим огнем, и Юнги оглаживает горячий след от чужой ладони на щеке, приходя в себя. — Ты обязан жить, Юнги. Чтобы о Намджуне хоть кто-то помнил. Чтобы Намджуна хоть кто-то любил так, как умел он, — Тэхен смотрит ему в заплывшие глаза, легко встряхивая обмякшее тело Юнги за узкие плечи. — Он никогда не обрекал тебя на вечное одиночество, которое ты выстроил вокруг себя за все эти годы. Он никогда не желал тебе этого, всегда говоря лишь о том, что когда придет назначенный час, ты должен будешь двигаться дальше.       — Гребанное клише! — перебив, выкрикивает Юнги, резко убирая руки Тэхена со своих плеч и, отстранившись, усаживается в угол дивана, обнимая себя за сведенные у груди колени. — Все наши чертовы взаимоотношения были второсортным клише! Клише, у которого изначально не было этого сказочного долго и счастливо, но как же было приятно предаваться мечтам о нем, выстраивая идеальное, мать его, будущее с общим коттеджем и с этим блядским цветком на подоконнике!       — Что тебе мешает выстроить этот чертов дом с другим человеком из жизни, из семи миллиардов, живущих бок о бок с тобой на гребанной Земле?! — не выдерживает Тэхен, срываясь. И, кажется, что у него зрачки в глубине горят одним цветом с взъерошенными волосами. — Ты всегда будешь любить его, Юнги. Но сколько же в тебе скопилось намеренно нерастраченных эмоций и живых чувств, когда ты нарочно жил, как привидение! Ты наверняка хочешь узнать, почему мы сейчас оказались в твоей запустелой квартире, не так ли? — он вдруг переводит тему, выдыхая сквозь сведенные зубы и смыкая губы в полоску, дожидаясь расплывчатого мычания Юнги в ответ. — Твои собственные страхи, — и Мин будто бы снова отхватывает пощечину наотмашь.       — Тебе может и кажется, что ты никогда не боялся своей квартиры, но, о, как же ты неправ, — Тэхен смотрит в расширенные от немого удивления глаза напротив, и продолжает, словно прижигая раскрывшейся правдой. — Ты затворялся в ней раз за разом, надеясь отстраниться от гнета внешнего мира, который, кстати говоря, вовсе не был обусловленным, — Тэ теперь говорит на полтона тише, обличив свой голос в успокаивающий бархат грудных интонаций. — Ты искал успокоения там, где все вызывало в тебе тревогу и цепкое чувство собственной ненужности.       Юнги выпрямляет ноги, усаживаясь ровно, и неверяще смотрит на Тэхена, сложив руки на груди, будто бы пытаясь защититься от потока хлесткой правды, окатывающей его с головы до ног.       — И то кафе, в которое мы забрели накануне, — вспоминает Тэ.       — Шумные места, людское общество, — лепечет Юнги, осознавая то, что хочет донести до него юноша. — Чужое мнение. Мой бесконечный страх.       Тэхен только слегка качает головой, выражая согласие, и садится напротив, укладывая теплые ладони на мягкие бедра Юнги и чуть сжимая их.       — А в чем же тогда суть луга? Почему именно там я столкнулся с тобой впервые? — сощурив глаза, нерешительно спрашивает Мин, заглядывая в потеплевшие глаза Тэ, избавившиеся от вспыхнувшего было в них необъятного пламени ярости.       — Ты должен был начать доверять мне, — объясняет Тэхен, и на его губах расцветает легкая улыбка. — Я не мог сразу обрушить на тебя все то, что должен был. Но, знаешь, все с самого начала пошло под откос, — Юнги вопросительно поднимает бровь, когда Тэ замолкает, так и не договорив.       — Я определенно не должен был влюбляться в тебя, и тем более влюблять тебя в себя, — бормочет Тэхен спустя минуту молчаливых переглядываний, увлекая Мина в крепкое объятие и мягко целуя в макушку. — Но, в последнем, наверное, все же не моя вина. Я всего лишь должен был помочь обрести тебе надежду и тот самый свет в конце туннеля, раскрыв глаза на твои собственноручно созданные проблемы.       — А что, если ты и есть моя надежда? Что, если я вижу свет в конце туннеля только с тобой, и пусть хоть там все горит адским пламенем, маня своим обманчивым теплом?! — на захлестнувших эмоциях восклицает Юнги, уперевшись ладонями в груди Тэхена и почувствовав его неровное сердцебиение под правой рукой.       — Юнги, пойми! — выкрикивает Тэ, игнорируя лежащие поверх ладони и приблизившись к нему максимально близко. — Я не могу сломать судьбу еще одного человека, который принял меня и не отвернулся, увидев мои осколки растраченной души, а приник рядом, притянув в спасительные объятия и подарив покой для моих демонов. Я не смогу лишить тебя всего еще раз. И разверзнутые уродливые рубцы тому подтверждение.       Ты сам стал моей необратимой надеждой.       Мин сводит брови к переносице и тяжело вздыхает, пропуская воздух, напитанный непосредственной близостью Тэхена через легкие. Внутри беснуется натуральное сумасшествие, когда он тянет Тэ на себя и остервенело целует чужие сухие губы, пытаясь разделить собственное отчаяние на двоих, чтобы облегчить неподъемное. Они откидываются назад, падая на протертое сидение дивана, сплетаются в неразрывных безнадежных объятиях, блуждая изголодавшимися до прикосновений дрожащими руками по телам друг друга, проникая под одежду и касаясь своих запретов. Выцеловывают неизгладимыми шрамами имена под ребрами, где теплится то, истинный смысл чего, наконец, расцвел несмелым огоньком в сознании.       — Люблю, люблю, люблю, — путая в волосах, отпечатывая на карамельной коже, навсегда оставляя в памяти и образом перед глазами. — Я не могу потерять тебя, — слезы, кажется, иссохли окончательно, и из глаз вот-вот польется искренняя боль, смешанная неравно с непоправимостью обстоятельств.       — Ты найдешь меня, — через очередной поцелуй, нежно оставленный на остром крыле выточенной ключицы. — Только продолжай жить, — клеймом на подкорке самого мозга, внутривенно, неизгладимо…       Навсегда.