Дар

Кто давно читает эту писачку, и тем, кто заглянул на заманчивый огонёк, всем привет! Эта работа вовсе не мертва и ничуть не заброшена, да, она изрядно покрыта плесенью (и мне за это стыдно), но в моём сирце и мыслях «Дар» по-прежнему занимает особое, почётное место. Я пишу его, думаю о нём и никогда-никогда не брошу. А чтоб никто не расслаблялся, то вот — Вашему вниманию предлагается ни к чему не обязывающая лесная прогулочка с эротическим уклоном. Будет немножко больно. Доминирование Хоука, сладенькое унижение Фенриса (он почти не против). В лучших традициях меня.

* * *

Уходящие ввысь разлапистыми треугольниками ели делали лес густым, темным и вечно ночным. После сухой затхлости подземелий здесь дышалось упоительно просто, и Фенрис боялся задохнуться этой прозрачной, пахнущей хвоей и шишками лёгкостью. Начертанная под ногами лабиринтами из корней и зачарованная рунами из тропочек лесных обитателей, темно-зелёная чаща манила собой. Ветер шептал что-то волшебно зазывное и мистическое. Мерно дыша влажной тяжестью земли и прелых, опавших листьев, Фенрис плавно погружался в холод и тень. Совсем не замечая, как всё дальше и дальше уходит от места стоянки их растрепанного отряда. Лес никогда не казался ему привлекательным — скорее опасливо настораживал загроможденным разнообразием из запахов, звуков и оттенков. Кружил голову, со всех сторон обступая до самого неба. Отовсюду чудилась опасность и угроза, везде мерещились рыжие хищные глаза. Теперь этот страх природных стен из стволов с сухой корой, увитых ядовитым плющом, сочащихся клейкой смолой и пораженных чагой, с поднебесными кронами, удивительным образом походил на страх перед Хоуком. Этот страх чувствовался естественным и неотделимым от сути любого живого существа, которое боится неизведанного и тёмного, чьи внутренние векторы безошибочно указывают на опасность и бьют тревогой — густой кровью — в сердце, в голову, горячо льются по стылым нервам, оживляя тело, подстегивая его спасаться. Остерегая приближаться. Призывая не трогать. Не заходить далеко. Неизведанная чаща манила так же, как Хоук. В чащу нельзя погрузиться. Её доступность — обман для глаз, вызов для упрямства, когда идёшь-идёшь вперед, решительно раздвигая руками ветки, чувствуя, как крапива жалит сильнее, репей кусает одежду и тянет назад, обратно, а ноги путаются в густом плетении корней и ворохе растущей травы — чаща не приближается. Не даётся, будто ускользает, дразня клубящейся ласковой чернотой, помигивая роем из светлячков и глухим уханьем сов. Когда крапивные листья смыкаются плотнее и жарче, точно пытаясь стать второй кожей, трезвое понимание, что чаща вовсе не впереди, а уже давно вокруг и ты весь в ней и безнадежно потерялся, приходит слишком поздно. Обычно это происходит в ночи и одиночестве, когда до безумия подать рукой. Мягко ступая по мшистому покрову и развернув ладони в стороны, Фенрис с наслаждением ощущал, как салатовые, молоденькие листья кустарников касаются его пальцев. На несколько мгновений ему представилось, будто он летит, задевая кроны деревьев своими раскинутыми под облаками крыльями. Голова туманилась, точно он был пьяный, сердце билось в груди больно и быстро. Воздух становился холоднее, ясное небо над головой убывало, заплывая вечнозелеными исполинами. Лес вокруг был поразительно глух и тих: ни стрекота птиц, ни копошения мелких зверьков в траве, ни голодного волчьего воя откуда-нибудь издалека. Фенрис остановился, утопая в щедрости природы, оказавшейся вокруг него. Вдруг в виске завертелась алым буром боль. Дробя кость и исторгая фонтан искр треснувшей защиты сознания, назойливая чужая мысль и чужая воля наперебой ломились в голову. Призывали отозваться, требовательно дергая за нащупанные нити управления. Фенрис разъярился мгновенно. Затмевая боль и приказ, хрустальной дробью разлетающийся по голове, эльф остро чувствовал гнев, радуясь ему и цепляясь за него, потому что гнев этот был свой, а не чей-то. Он же просил Хоука больше так не делать! Просил не врываться в его голову как к себе домой, не распахивать дверь в сознание пинком ноги! Очевидно, слов он не понимает. Перебороть малефикара не получится, но потягаться с ним из упрямства и чтоб позлить — это можно. Это нужно. Хоук ищет его, зовет, чтоб вышел к нему, но нет, не в этот раз — сам пусть побегает. Очарование густым и чёрным лесом мигом поубавилось, когда полуслепой от кипучего жара внутри головы, Фенрис, поминутно запинаясь, пошел глубже в чащу. У всякой магии — даже магии крови — есть предел, есть определенный радиус действия. Разумеется, Хоук почувствует, что Фенрис отдаляется, поскольку ответный сигнал начнет слабеть и иссякать. Пойдет ли малефикар следом? Сцепив зубы, Фенрис окунулся в шипастый куст на пути и зло процедил сам себе: «Давай, иди за мной, иди… Ты же не сможешь не пойти». Ранив обреченную добычу до крови, хищник найдет её, учует и неизбежно нагонит, и не важно, сколько времени это займет. Так даже интереснее, азартнее и лучше — настоящая охота не терпит спешки. Зверь застанет свою жертву едва трепыхающейся, измученной и без сил, но всё-таки с жизнью, несмело зажатой в кулачке, такой сияющей и манящей. Настоящее сокровище, великая ценность. Хоук умел искать, и, разумеется, он нашел своё «сокровище», убредшее в чащу в поисках тщетного исцеления от своих ран среди ядовитых колючек, острых шипов и шелковой черноты. Вот же глупое создание, которое совсем не умеет играть в прятки! Хоук отнюдь не чувствовал себя победителем, скорее просто уставшим и раздраженным. И где-то внутри он ругал себя за то, что поддался на столь очевидную провокацию. Но бросить всегда проще, чем поднять — это ведь надо проявить волю и, что еще хуже, наклониться. Фенрис сидел, привалившись спиной к исполинскому стволу дерева. Откинув голову и закрыв глаза. На лице его лежала тень, а тело остывало, плавно успокаивая нервы, раззадоренные погоней. Кроны деревьев здесь смыкались плотно, создавая иллюзию, будто неба и солнца нет, будто всё, что есть вместо них, это темно-зеленые листья где-то над головой, в недосягаемой высоте. — Почему всё то, что я говорю, пустой звук для тебя? — спросил вдруг Фенрис, не размыкая глаз. Лишь с усталой обречённостью выдыхая слова, не пытаясь придать им никакой краски — ни гнева, ни возмущения, ни негодования. — Я ведь просил… — Тебе было больно? Снова ставит эксперименты, значит. Эгоистичное любопытство, ловко обернутое в необходимость для всех. Фенрис живо представил себе, что происходило в их лагере, когда Варрик, Андерс и Хоук обнаружили, что «их эльф» ушел в лес и не возвращается. Разумеется, Хоук вызвался найти пропавшего товарища — он ведь уже признанный мастер в этом деле. Всё, что ему необходимо — это капля собственной крови и личная вещь того, кого надо найти. Да даже вещи никакой не надо — достаточно вспомнить липкий жар недавних прикосновений. Будто бы любой, кого касается Хоук, навсегда перестает быть только сам с собой, теперь становясь еще и с ним — незримо, но постоянно. Впрочем… Любая магия рассеивается, ничего вечного и ничего идеального нет. Это успокоило, даже немного обнадежило. — Да. Мне было больно. — Данариус делал это безболезненно? — допытывался Хоук. Проклятый магистр и безграничная власть над рабами всё никак не давали ему покоя. — Что ты чувствовал, когда он звал тебя к себе? — То, что я должен быть рядом. — Это было похоже на собственное желание? — Да. — А когда я тебя зову? — Будто крючьями тянут куда-то. В голове туман. Красный. Всё красное. — Хм. Допрос был окончен. Хоук замолчал, обдумывая услышанное. Он медленно бродил взад-вперед. Фенрис слушал, как под его ногами шуршит лес, и находил этот шорох удивительно прекрасным. Присутствие Хоука и его непосредственное участие в создании этого звука делало восторг необъятным, затмевающим всё, как местные ели затмевают небо, превращая его в нечто ненужное, вынуждая забыть о нем, как о чем-то несущественном. Ведь можно и без неба, оказывается. Фенрис аккуратно открыл глаза и, упираясь в ствол рукой, встал на ноги, распрямился в плечах, чувствуя упругую силу и легкость в мышцах. Он отдышался и набрался сил, выкачав их из спокойствия, из леса и из Хоука, ослабившего своё давление. Маг хмуро размышлял о несовершенстве собственной техники управления чужим сознанием. До тевинтерского магистра ему еще учиться и учиться. Те умеют настраивать чужие головы и направлять мысли по нужному им руслу незаметно и естественно для носителя будущей воли. Магистры с мягкой, но настойчивой — иногда грубой — нежностью вплетаются в сознания жертв, подталкивая к нужным решениям, обставляя всё так, будто эти решения — их собственные, закономерные и правильные. Лучшие в игре среди мастеров разума отравляют своих менее искусных визави через сны, очерняя и разлагая рассудок, вызывая безумие, сумасшествие или провоцируя гибель. Хоук так не умел — его воля была агрессией, прижигающей изнутри едкой огненной плетью, раздражающей и слишком заметной. Его воля напоминала изнасилование, которое даже не пыталось казаться чем-то иным. Не пыталось обмануть личиной заботы или любви. Не была чем-то настоящим. — Тебе еще далеко до умений даже самого слабого магистра, — произнес Фенрис. Хоук остановился на полушаге. Этот эльф не умел читать мыслей, был прост, однобок и скучен во всех своих проявлениях, однако с поразительной прозорливостью разгадал хоуковы мысли. Было нечто банальное и понятное на лице мага в эти мгновения — что-то такое знакомое, неприятное, что-то истинно-тевинтерское. Зависть, кажется. Оскорбленность. Задетая словами, призванными спровоцировать агрессию в ответ, гордость и попранная уверенность в великолепном себе. — Это точно, — вдруг согласился Хоук. Он повернулся к Фенрису со странной улыбкой. Эта улыбка шла его красивой, надменной внешности, но безбожно врала о том, кем он являлся внутри. Там он был вовсе некрасив. Фенрис поёжился, лес ощутился в разы холоднее и тоскливее в своей непроглядной бесконечности. — Кстати говоря, тебе бы тоже не помешало кое-чему подучиться. — Чему же? — спросил Фенрис быстрее, чем подумал, что поддерживать этот разговор глупо, опасно и вообще не стоит раскрывать рта. Но было уже поздно. — Как бы сказать?.. — Хоук снова принялся бродить, только теперь не около, а вокруг. Заложив руки за спину, он медленно обогнул пышный куст с широкими и причудливыми, будто бы кем-то обкусанными листьями. Вновь представ перед Фенрисом, маг определился с формулировкой: — Тебе стоит научиться быть менее предсказуемым. — И что это значит? — Это значит то, что мне не нравится, как ты на меня смотришь, — Хоук сузил глаза. В темной чаще эти глаза, порою мелькающие алым, смотрелись даже уместнее волчьих. Только вот голода в них не было, жажды не было — была лишь угроза. — Так вот до чего мы докатились! — Фенрис зло усмехнулся. — Ты вздумал запрещать мне смотреть туда, куда я пожелаю? А это распространяется только на тебя одного или вообще на всё? Может, мне стоит ходить с закрытыми глазами, тогда ты будешь спокоен и счастлив. — От этого твои мысли едва ли станут тише, — буркнул Хоук. Он отвернулся и, сорвав с куста лист, стал бездумно крутить его в руке. Фенрис не верил своим глазам и тому, что так остро чувствовал всем собой: Хоук нервничал. Он дергался и переживал (за себя, естественно). Это всё действительно его беспокоило. — Но это же просто мысли. Вовсе не обязательно, что они станут действиями, — почему-то Фенрис решил успокоить Хоука. Объяснение очевидного ему не требовалось, поскольку реакцией стало презрительное фырканье. — Я уже сказал: ты предсказуемый, — хмуро бросил Хоук. Он смял в руке сорванный лист и отшвырнул его в сторону. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Осмелев Фенрис, шагнул ближе. От Хоука постоянно исходили невидимые упругие волны, похожие на колебание сухого воздуха, смешанного из песка и весенних листьев. Но так уютно эти волны ощущались лишь сейчас. Когда-то его аура была похожа на колкий, неприступный иней; в другой раз — на вязкую, усасывающую смолу. Возможно, имелась связь с его эмоциональным состоянием, Фенрис не знал магов настолько подробно, но такого Хоука отчаянно хотелось коснуться. Хотелось протянуть к нему руку и обмануться простым человеческим теплом, ожидая вместо кожи стог сена из васильков и облетевшего цвета сладкой черемухи. Фенрис понял, что действительно тянул пальцы, когда вокруг запястья ощутил останавливающий его движение хват. — Зато я, кажется, отлично понимаю, чего ты хочешь от меня, — процедил Хоук. — Нет. Опусти. — Трус. Руку Хоук не отпустил, наоборот — сжал сильнее. Но Фенрис не шелохнулся. Желание вырываться не обнаружилось, а по заказу не вызвалось. Находиться в пульсирующем магией кулаке было противно его природе, но близкое чувство принадлежности, соучастия и собственной подавленной воли затмевало всякую гордость, тушило любую боль, подменяя всё это каким-то наркотическим, удушающим восторгом. Под ногами пышно раскрылся водоворот — черный, густой и бездонный, земля скачками вслед за сердцем, которое пустилось галопом, уходила из-под ног. Точнее её выбивал, выталкивал пласты почвы змеиный взгляд напротив. Хоук умел смотреть настолько пристально, что откуда-то из древней памяти предков возрождалось желание скулить и, поджав хвост, ластиться к его ногам, моля о милости. У Фенриса эта была вовсе не древняя память предков, а его личная — единственная и позорная. Фенрису было бы вовсе не трудно покорно склонить голову перед Хоуком, признавая его силу и власть. Возможно, ему бы даже понравилось это покорение. Но так далеко в собственное бесславное падение, вместо дороги из желтого кирпича к свободе, о которой так горячо мечталось, Фенрис не заглядывал. Осыпаясь признанием в том, что Хоук тысячу раз прав насчет его предсказуемости, Фенрис потянулся к нему. Ухватив за ворот рубашки, он стянул ткань вниз и жадно коснулся открывшейся кожи. Ощущая податливую гладкость и выступающий рельеф ключиц, плавно перетекая кончиками пальцев по шее на затылок, эльф обмирал всей душой. Он чуть дернул рукой, которую держал Хоук, но не для того, чтобы получить себе свободу, а чтобы иметь возможность трогать его в две ладони. Всё происходило как во сне, тягуче и плавно. Сумрачное освещение и с изнанки поблескивающие серебром сотни листьев вокруг, стоящий в ушах гул то ли от ветра среди густоты деревьев, то ли от крови в голове дополняли картину терпкого и густого безумия. Отступив назад на пару шагов и оставив Фенриса с обмороженными без его тепла руками, Хоук прихватил пальцами борты своего плаща и развел их в стороны. Предлагая полюбоваться собой, оценить до слёз и рези в глазах очевидную привлекательность. Завороженный Фенрис наблюдал за зрелищем, притаив дыхание в груди, боясь единственным неосторожным выдохом развеять пепельно-серый и хрупкий образ того, как Хоук выскользнул из рукавов, как стряхнул плащ с плеч на землю. Как ткань легла на упругий зеленый мох и опавшие листья. Как уютно и желанно выглядит этот жест и как невыносимо хочется услышать… — Иди ко мне. Фенрис услышал и пошел. На ходу щелкая застежками своего доспеха — в траву, в такт шагам через равные промежутки упали набедренная сумка, перчатки, ремень. Пальцы сработали с идеальной четкостью, безошибочно разбираясь с одеждой. Фенрис кинул нагрудник и безрукавку по разные стороны от себя, оставшись в штанах. Холод лесной чащи ничуть не успокаивал жар тела, Фенрису казалось, будто он оживший вулкан, будто дышит тяжелыми лавовыми парами и пеплом. Осушая убыстренным дыханием сжатое горло, раз за разом мерно опуская и поднимая грудь, Фенрис наблюдал, как Хоук спиной опускается на свой плащ, расслабленно разводит ноги, приглашая и пленяя своей доступностью и невозможностью всякого отказа после такой откровенности. И эта откровенность кипятила кровь и воображение, она звенела россыпью щедрых золотых монет по голове и остро вспархивала вихрем где-то в животе. Продолжая заманивать и томно красоваться, Хоук скользнул ладонью по своему бедру, от колена вверх, потом к паху — прямо по линии манящих взгляд и пальцы завязок. Другой рукой он утянул край рубахи вверх, открывая вид на живот, выступающие тазовые косточки и бархатную пленительную равнину между ними. Немедленным желанием было пуститься своей рукою по указанному пути, но Фенрис медлил, никак не решаясь нарушить удивительную и столь прекрасную картину собственного соблазнения. Ему нравилось смотреть на то, что Хоук показывал себя и как сам себя гладил. Ему нравились руки и подвижные пальцы, полуоткрытая грудь с темными окружьями сосков, крепкие бедра и длинные ноги. Выше шеи и ключиц Фенрис взгляд не поднимал, хотя и очень хотел бы видеть хоуковы глаза (какие они сейчас?..), рассмотреть во всей красе то, как Хоук закусывает или просто вбирает в рот нижнюю губу и как потом она выскальзывает влажной и глянцево-блестящей, прикушенной и оттого насыщенно вишневой по цвету. Но и без этого на теле Хоука хватало уголков, где можно утолить свою жадность и тягу к любованию им. Сейчас, в текущие смолой полумутные, задурманенные мгновения этот человек казался Фенрису красивым и любимым до слёз, до боли желанным и совершенно безопасным, готовым к действиям в ответ. Ждущим ответной любви, ласки и нежности. Только их — нерастраченных нисколько, никогда ранее и ни на кого — он один и заслуживал. По-прежнему не решаясь дышать в той мере, в которой требовалось, чтобы не кружилась голова, Фенрис медленно сел, занимая отведенное ему место между разведенных ног. Ладони как-то очень правильно и просто легли на бедра, чувствуя сквозь ткань тепло тела. Эльф плавно двинулся вперед всем корпусом, продвигаясь руками вверх, к поясу, невероятным усилием воли заставив себя — и свои пальцы, и свой взгляд — игнорировать перекрестное плетение завязок прямо посередине. Хоук дозволительно промурчал что-то неразборчивое и убрал от себя свои руки, заложив их за голову, то ли отдаваясь в управление, то ли приготовившись оценивать и стать сторонним наблюдателем. Кончики двух самых длинных пальцев (указательного и среднего) и горькие, искусанные ожиданием губы коснулись обнаженной кожи живота одновременно. Край штанов со всеми искушениями, скрытыми под тканью, остался где-то на уровне фенрисовых ключиц. Распустив пальцы широким веером, эльф скользнул ладонями по бокам, вжимаясь в плотный край талии. Хоук не оказался на ощупь жестким — всё-таки воином он не был, тренироваться нужды не имел, оттого его тело сохранило мягкую податливость. Но и желейно-изнеженным он не был. Природа создала его поджарым, замшевым и ладно скроенным, соткала из войлочных мышц и асбестовых костей сразу идеальным. С жадностью первооткрывателя вжимаясь в Хоука, Фенрис мог нащупать эту подкожную силу, прильнуть к ней и отблагодарить за наличие в такой восхитительной близости поцелуем. Целовал он несмело, больше щекоча выдохом из сухой груди после того, как отдалялся. Приподнимая голову в очередной раз, Фенрис со стрельнувшим вдоль позвоночника восторгом ощутил затылком хоукову ладонь. Маг решил помочь Фенрису и раскрепостить раздражающую зажатость и неуверенность в том, что можно как-то по-другому. Показать, что ему вовсе не надо этого бережного благоговения, что можно и кусать, и оставлять липкие следы размазанных поцелуев в торопливости и жажде расставить их как можно чаще и шире, не пропустив ни единого участка доступной кожи. Расчувствовав, насколько далеко отодвинулись границы дозволенного, Фенрис больше не сдерживался. Хоук урчал и с лёгкими, поощрительными смешками вальяжно перекатывался в его руках, купаясь в дыхании и позволяя осыпать себя бессчетными прикосновениями горячих губ. Фенрис приближался к его собственным губам, неизбежно и настойчиво. Он жался к телу мага уже безо всякого стеснения, скрутив себя с ним и переплетя ноги. Плотно вжимаясь пахом в пах и дразня движениями бедер, эльф дышал уже в шею. Собирая на язык суматошные, нечаянные капельки пота, он прикладывал губы к горлу, желая оставить метку по форме своего рта, но Хоук выворачивался, не позволяя зацепиться. Свои руки он по-прежнему держал наверху, хотя никакой нужды в подобном подчинении не было — Фенрис бы не посмел ни сделать больно, ни проявить слишком много наглости. Свыше того, что ему уже позволили. Думать о том, что Хоук таким образом самоустраняется от прикосновений, было оскорбительно и неприятно. Но Фенрис едва ли думал. Нацеловавшись, наконец, он приподнялся на локтях, с некоторой долей сожаления позволяя тому искристому жару, что накалился между его телом и телом мага, рассеяться. Но осмелеть, чтобы заглянуть Хоуку в лицо, сейчас казалось важнее этого, важнее всего. Фенрис медленно поднимал ресницы, раскрывая глаза, захватывая взглядом плавно открывающееся лицо, но сначала — мягко вздрогнувший кадык, линия подбородка, нижняя губа, торопливо тронутая языком, приоткрытый рот и редкие выдохи из груди. Поразительно бледные щеки и ярко-чёрная точечка родинки. Еще чуть выше и вот — взгляд, наконец. Глаза у Хоука темные, сощуренные. Полуприкрытые ресницами зрачки матово поблескивали и внимательно следили, не теряя контакта ни на мгновение. Правая бровь вдруг изогнулась, а уголок рта лукаво пополз вверх. — Просто пялиться на меня это всё, на что ты осмелишься? Хоук изобразил на лице скуку и разочарование, которые ему так шли, точно были для него созданы. Утомленность с лёгким оттенком презрения, от зря потраченного времени на пустое, глупое, и зудящее раздражение, что позволил себе увлечься дольше того разумного, заранее с собою оговоренного. Хоук, кажется, всерьез собирался подняться или хотя бы сделать правдоподобную попытку. Не дожидаясь нового язвительного укола в стиле «А я-то думал, раб должен уметь больше, чем смотреть преданно и на всё готово…», Фенрис предупредительно вжал ладонь в его грудь, убеждая остаться на месте. Набравшись привычной храбрости из злости и азартного раздражения, эльф плавно двинулся вниз. В этот раз с обязательным намерением сдернуть с Хоука штаны и попытаться заставить его сменить тон с насмешливого на довольный. Возможно, даже на приятно пораженный. Хоук выглядел искушенным, идеально отшлифованным чужими руками и губами с такой ясностью, что ревность ко всем тем, кто бывал с ним раньше, ощущалась чем-то праведным и разумным. А идея свернуть шеи неясной веренице людей, деливших с этим магом постель, чудилась весьма достойным поступком. Фенрис стремительно терял голову, чем сильнее он отдавался чувствам, тем сложнее было мыслить здраво и контролировать себя. Ему остро хотелось доказать Хоуку, что он не такой уж безнадежный пройдоха, что тоже умеет любить его тело (и не только тело, пусть только даст шанс!), что сделает это убедительнее и лучше всех прочих, которые на самом-то деле вовсе не любили, а лишь пользовались им. Пачкали и пятнали. От хоуковой кожи пахло озером. Закрыв глаза, касаться, гладить и изучать его кончиками пальцев, поверхностью ладоней и жадными губами стало приятнее вдвойне. Это было похоже на таинство причащения — медленное, поступательное, с плавно расцветающим где-то внутри восторгом одержимости, еще недостаточно настоящим, лишь полурелигиозным, временно-сознательным и едва расчувствованным, но манящим ступить на алую дорогу из обожания прямиком к забытью. Щедрое приглашение очароваться собой воспринималось наэлектризованным лириумным телом как приказ, который не может остаться неисполненным. Который не имеет права стать не обязательным к осуществлению. Подчинение густо текло по венам и шумело в голове, ведущая рука совсем не требовалась — Фенрис знал, что ему надо делать, чтобы хозяин был счастлив и доволен им. Он начал неспешно и бережно — обхватил губами, тронул языком гладкую головку и медленно вобрал в себя. Неглубоко, просто чтобы подарить плоти обволакивающее тепло своего рта, потом отдалился и наклонился вновь, с каждым новым повтором заглатывая дальше и плотнее втягивая щеки, чтобы усилить приятное давление. Хоук одобрительно проурчал, оценивая эти старания, дозволяя продолжить в удобном темпе, не настаивая сосать быстрее или сильнее и не толкая рукой. Он лишь запустил пальцы в фенрисовы волосы, придерживая длинную чёлку, поухаживал, чтоб она не лезла в глаза, не мешала рту и не щекотала ему живот. Проявленное участие в процессе, одобрение и прихваченное в груди дыхание — всё это подействовало на Фенриса лучше любых понуканий и словестных приказов. Сейчас, чувствуя Хоука самой уязвимой частью его тела, считая его пульс плотно прижатым к тонкой коже языком, эльф был бы готов на любые безумства, самые глупые, порочные и прекрасные в своей конечной гибельности поступки. Стоило бы Хоуку разомкнуть губы и попросить его, лишь неясно намекнуть ему, молча кинуть взгляд в глаза и просто подумать — всё было бы исполнено, сердца врагов кинуты к ногам, а собственное беззаветно и навсегда отдано ему на золочёном блюде. Кровь закипела, душно распирая артерии и мельчайшие капилляры, запуская послушную цепь реакций — и вшитый в кожу лириум полыхнул, обдавая тело волной жара из боли и родного бешенства. В руках появилась жадная, горячая сила, желание прикасаться смелее и уверенность, что любая дерзость будет позволена и забыта, едва они поднимутся с этого плаща и повернутся спиной к этому лесу. Что Хоук примет всё и направит, на этот раз не унижая, что рамки, куда он может допустить сейчас, шире и ярче любой фенрисовой мечты. Дозволенность и ощущение творящегося полубезумного сна насыщали Фенриса храбростью и стирали из головы запреты. Он счёл возможным для нынешнего себя — пропахшего хвоей, Хоуком и оставшегося в мистической темноте без неба — вести себя по-другому, чем днём, иначе, что он привык. Эльф заявил свои права. Он сбил Хоуку дыхание, сменив ритм движений, добавил руку и аккуратно зубы. Чуть быстрее и плотнее, чтобы чаще выдыхать в серебристый пах, суметь вобрать в себя больше, до спазмов, до застрявшего в горле хрипа, который бы ощутился чувствительной рельефной головкой. Хоук бы оценил труды во имя себя, наградил бы прикосновением, поощрил каким-нибудь звуком. Фенрис старался для стона, этой музыки и подлинного чуда, но одного лишь усердия было мало — ему не хватало умений и тщательности. Излишняя нервность и эмоциональная нестабильность дробили, рушили и воспламеняли только Фенриса, Хоук ценил другое. Фенрис не догадывался об этом, не знал и едва ли думал вообще о чем-либо, кроме гладкой упругости члена посреди собственных губ. Его алчные пальцы скользнули в плотный, бархатный жар напряженных ягодиц, на мгновения опаздывая за мыслью, что сделать это хотелось давно-давно, и звенящим опасением, что Хоук сейчас дернется и со скандалом оттолкнёт, навсегда отказывая. Маг напрягся, конечно, осознавая это слишком заметное намерение, но среагировал спокойнее ожидаемого. Приподнялся на локте, чтобы дотянуться, и мягко перехватил Фенриса под подбородок, отвлекая и его руки, и его самого на себя. С какой-то удивительно нежной улыбкой, в которой не было ничего злорадного и вполне типичного, Хоук обвёл взглядом фенрисово лицо — лихорадочно блестящие глаза, алые полыхающие скулы, белые линии вниз от губ. Те, которые мерцали и молочно переливались, были лириумными; те, которые вязко струились к острому подбородку, — свидетельством, что рот у эльфа годится не только для грязных ругательств или распития вина прямиком из горла пыльной бутылки. — Я хочу… Хочу тебя, — хрипло и иссушенно выскулил Фенрис, отчаянно краснея до самых ушей то ли от собственной наглости, то ли этого странного взгляда. Придерживая его голову двумя пальцами и приложив большой к краешку губ, Хоук смотрел на Фенриса так, как никогда не смотрел. В безумном полубреду, с разрывающимся от боли и сладости сердцем кажется, что почти ласково, еще чуть-чуть и влюблённо, с долгожданным ответом! Лесная тень лежала на хоуковом лице вуалью, дымчатой преградой к пониманию. — Ты получаешь. Я же с тобой. — Мне мало. Пожалуйста, позволь мне… Откуда-то взялись силы и терпение (возможно, страх и задавленная гордость) умолять. В груди рос и ширился мыльный пузырь, на глаза просились слёзы какой-то по-детской бесконечной и огромной обиды, будто бы ему что-то пообещали и не подарили, не дали, не позволили. Будто бы обманули. Хотелось вцепиться в Хоука, с силой заставить замереть рядом, прижать плотно и надёжно, так, чтобы он через обнажённое единение напитался огнём и грозовым электричеством. Хотелось стать воздухом, которым он дышит, вбирает в себя и поэтому живёт. Или тканью, в которую он кутается, которая льнёт к коже и насыщается его теплом. Или словом, которое он собирает в груди и выдыхает. Хотелось быть тем, без чего жизнь бессмысленна и невозможна. Хотелось быть свободой, вечностью и любовью. Но Фенрис был всего лишь Фенрисом, заменить которого мог любой другой обожающий взгляд и доступное тело. Прихватив подбородок пальцами, Хоук потянул Фенриса вверх, к себе, заставив перебраться с бедер на грудь. Он приблизил своё лицо к эльфу и, шепнув в разомкнутые, припухшие губы: «Как-нибудь в другой раз…», накрыл его рот своим. Обещание быстро превратилось в шум листьев, став мутным и неправдивым, пока Хоук медленными полукружьями затягивал фенрисов язык в водоворот из пены и искр с собственным вкусом. Если было бы возможно поцеловать самого себя — это бы выглядело и ощущалось именно так. Нежное обожание, внимание и плавная расслабленность в каждом движении. Целоваться с Хоуком было так же естественно и правильно, как дышать. Так же сладко, как закрывать глаза после тяжёлого дня. Так же упоительно, как мечтать. Где-то глубоко внутри, по всей фенрисовой изнанке раскалывалось и перестраивалось что-то, название чему давно потерялось и забылось в прошлом, из пепла восставали давно разрушенные руины, вновь становясь былью и правдой. Где-то там Фенрис с двумя, тремя, четырьмя Хоуками. Всегда ему будет мало! Он бы преданно целовал одного, голодными до тепла руки тянулся к другому, с восторгом глубоко в себя он принимал третьего, обнять крепко-крепко умолял четвертого. Безумная вера заставляет его думать, будто он выдержит пятого. Эти маги точно разорвут его на части, по-варварски разворуют, растащат и его не станет. Совсем и навсегда. В этот момент Фенрису кажется, что натянутые до звона лириумные швы разошлись по всей его шкуре на самом деле. Не в силах терпеть, он закричал в панике, в страхе, почти захлебнулся в слепящей яркости новой пытки и кончил — резко, больно, опустошительно. Ощущение Хоука в себе так и не пришло, идеальное наполнение не почувствовалось. Он пустой и опять ничей. Фенрис не сдержался и нечаянно всхлипнул один (слава Создателю, что только один!) раз, после чего уронил пылающее лицо Хоуку на плечо. Чтобы спрятаться и от себя, и от него хоть как-то. Хоук приподнял руку, положил ладонь эльфу на поясницу и повёл вдоль позвоночника вверх, собирая на кончики чутких пальцев остывающие искры, мурашки и всю фенрисову уверенность в том, что он сильный. Отзывчивое и глупое тело реагировало на прикосновения с греющей самолюбие Хоука быстротой. На нём было интересно вырисовывать пальцами округлые виражи, которые туманили и тревожили эльфа своим значением. Боялся ли Фенрис, что Хоук изрисует его шкуру признаниями, напишет на нём всю постыдную и чёрную правду о себе? Что обязательно перебьёт своими рунными рисунками чужие, более заметные глазу, но менее значимые теперь, когда у беспокойного сердца из крови и лириума есть он?