Дар

Прошло около года с поры скитаний по Глубинным Тропам. Хоуку не давала покоя эта неудача, а к его сновидениям слишком уж складно вплетались видения далёкого прошлого, которое досталось от демона и давно сгинувших гномов. В тот день Хоук зачерпнул слишком много информации, и теперь она сверлилась в виске надоедающим зудом, не желая затухать, день ото дня всё яснее превращаясь в нужду избавиться от наваждения, постичь упущенное и утолить любопытство. На Глубинных Тропах было что-то. И это «что-то» до сих пор ничьё, оно ждёт своего первооткрывателя и навечного обладателя. Каждую ночь Хоук бродил по Тропам, в темноте, мутной затхлости и среди мечущихся теней. Ему надо было вернуться туда. Потребовалось некоторое время, чтобы собрать денег (часть стрясти с должников, часть получить в качестве гонораров от Общества, спасибо Варрику, похлопотал) и снарядить собственную вылазку на Тропы. Конечно, она была скромнее предыдущей, но тогда-то они отправлялись вслепую, не зная толком куда и надолго ли, а теперь у Хоук имел более-менее чёткое представление о том, в какую сторону поведет свой отряд и что они найдут в конце пути. Что они обязаны найти. Приготовления заняли еще три дня, а после всех сборов в сопровождении Варрика, Андерса, ставшего заметно дружелюбнее, и упрямо увязавшегося следом Карвера Хоук отбыл в подземелья. Второй поход увенчался успехом. Мажьим чутьём и ритуальными разговорами с Тенью был найден заброшенный гномий тэйг, до которого горе-исследователи так и не добрались в первый раз. Тогда вопрос выживания стоял выше, нежели наживы. Тэйг был тщательно осмотрен, благополучно разорен и очищен от всех тех ценностей, которые можно было бы унести с собой, не надрывая спину. Каждый из участников похода остался доволен доставшейся ему порцией добычи. По возвращению на поверхность часть обмененных на золото сокровищ позволила Хоуку выкупить родовое имение дедушки Амелла. Обретение своего законного места среди киркволльской аристократии официально состоялось после подписания бумаг и утверждения вступления в наследство в канцелярии наместника. Это возвело семью Хоуков в статус дворянской и открыло очень многие двери. На оставшуюся выручку мессер Хоук активно вёл светскую жизнь, наполненную вечеринками, балами и приёмами на высшем уровне. Он был вхож в дом наместника и официально являлся единственным магом-отступником, который спрятался от Казематов за горой из монет и драгоценных каменьев. Крайне неприятный прецедент, изрядно раздражающий рыцаря-командора Мередит, главу ордена храмовников. Особенно, когда она видела, как мессер Хоук ухмыляется ей из противоположного угла, а она в бессильной немощи не может схватить его и посадить за решетку. Наслаждающийся беззаботной жизнью Хоук забросил почти всех своих друзей. С самозабвенной радостью он окунулся в мир шика, вычурных требований и велюровых соблазнов. Он редко выбирался из Верхнего города, бодрствовал исключительно вечерами и ночами. Мессер Хоук был вечно занят и находился вне досягаемости своего бывшего окружения, со своей стороны никак им не интересуясь. Наконец-то он жил своей жизнью и в полную силу своего удовольствия. Но кое-кого подобное положение дел вовсе не радовало. Кажется, Фенрис начал понимать демонов. Чувствовал их жажду, извечную и неистребимую, как свою. Она была родной и неотделимой от его существа, была его кожей. Его лириумом. Всеми его шрамами и рубцами, всей картиной, что написана на нём рукой хозяина-магистра. И точно так же, как тянущий узлом в желудке голод, его жажда, утолимая лишь коротким укусом насыщения (или тошнотворного пресыщения), лишала его мышц сил, а разум — спокойствия. С каждым новым днём освобождения, каждый новый вдох одиночества густел и застревал в горле комом из холода и горечи. В груди, повтыкав в сердце колья и плотно скрутила его цепями и рвами, окопалась тоска. Откуда она взялась там, как проникла под броню из отчуждения и череду кривых зеркал, не способных отразить ничего, кроме собственной черноты, почему осталась и никак не травится? Неизменный ответ приносил из подсознания ухмылку, изломанную злорадным торжеством. Но за знакомыми губами таилась лишь жалкая ложь, а в реальности был холод одинокой постели. Жадная до любых воспоминаний фенрисова память против его воли хранила Хоука. Оберегала его как самое ценное сокровище, сверкающее тысячей многоцветных граней, благородно схороненное в чёрный бархат и под мудрёный замок. Хоук был ярким, а пустоту, особенно пыльную и давно всеми покинутую, требовалось наполнить только самым лучшим и качественным. Так уж вышло, что самым лучшим (почти идеальным), был именно этот маг, Гаррет Хоук. Желание Фенриса забыть о нём было обречено на провал. Эльф нисколько не преуспел в самовнушении, а потом, наконец, признался себе, что даже пытаться сделать это — глупо и у него не получится, не хватит сил и воли. Вынужденный зализывать раны на своей гордости, рыча от боли, когда терпеть становилось невозможно, Фенрис не пытался выбраться из полубезумного замкнутого круга, который вновь и вновь заклинивал его мысли на Хоуке. Не без войны с самим собой постепенно он обнаружил в этом времяпрепровождении больше плюсов, чем минусов. С точки зрения, что внутри собственной головы ему позволено несоизмеримо больше, чем на самом деле, Фенрис предпочитал не отказывать своей слабости, он играл с ней и находил странное упоение. В реальности его отношения с Хоуком так и не сдвинулись ни в какую в сторону, замерев где-то между душной затхлостью Глубинных Троп и влажной чернотой леса. Хоук был всё так же безразличен и отстранен. Они не виделись много месяцев, не оказалось вдруг ни нужды, ни желания смотреть друг на друга или беседовать. Да о чём? Чувствуя его настроения, Фенрис и сам перестал думать о том, как сблизиться, чаще спрашивая себя, а стоит ли вообще это делать. Он таил в себе надежду остыть. Надо лишь дать себе время, и наваждение, и всё то, что Хоук разворотил в нём, затихнет и уляжется привычными монолитными кирпичами, на которых можно будет построить что-нибудь более полезное. Всё-таки не только Хоук занимал фенрисовы мысли. Рядом с ним, цепляя страхом, что отберут, витала тревога, которая была родом из прошлого. Минуло уже четыре года, как Фенрис скрывался от магистра Данариуса. А ведь казалось только вчера он, наконец, перестал прятаться, теперь посвящая себя ожиданию. Однако ничего не происходило. Наёмники не объявлялись, Варрик не приносил никаких подозрительных слухов от Общества и подпольщиков, Авелин утверждала, что декларации судов из Тевинтера исключительно торговые и в списках не значится никаких рабов, только ткани, фрукты и местные диковинки. Фенрис хотел действовать, но силу его некуда было применить. А самостоятельно ввязываться в неприятности было очень не разумно. Он не знал за что хвататься и как лучше всего поступить, ненавидел себя за приступы неуверенности и распоследними словами ругал за трусость. За долгих четыре года можно было сойти с ума, предрекая западню за каждым углом, но Фенрис держался. Упрямством и нежеланием помирать раньше своего заклятого врага. Он был осторожен и силён, и представлял собой серьёзную боевую единицу. Иногда Фенрис задавался вопросами, а что, если бы тогда, давным-давно, можно было что-то изменить, если бы от него хоть что-то зависело, он бы… Нет, он бы ничего не сделал. Фенрис никогда не умел выбирать с умом — всегда промахивался. Зато оставлял за собой право винить в собственной боли других. Кого угодно, но никогда — самого себя. Агония уничтожила всё, что было «тогда». Попытки вспомнить хоть что-то утыкались в чёрную зеркальную гладь, сквозь которую было невозможно ничего понять, лишь только любоваться на своё разочарованное, растерянное и этим напуганное лицо. Как будто прошлого нет — есть только этот холодный бесстрастный срез. Как будто он словно из ниоткуда сразу явился таким, какой он есть сейчас. И единственное, что он знает о мире, куда его выкинули, — это боль и подчинение. Замкнутый и пустой мирок серого цвета, который лишь иногда вспыхивал алыми рассветами, но горел после этого долго-предолго. Власть магистра была колоссальной, действительно ужасающей воображение и холодящей до инея рассудок. Его воля выжигала все прочие мысли, оставляя только одну — угодить ему. И единственное, что вертелось в голове — выполнять приказы, марионеточно подчиняться и не роптать. Простые правила для простых смертных. Фенис же вовсе не был простым. Да, желание мастера Данариуса было единственным ради чего он жил когда-то, а малейшая прихоть могла бы заставить его умереть, лишь бы хозяин был рад. Разумеется, старик слишком ценил своё денежное (и магическое) уникальное вложение, чтобы столь неосмотрительно к нему относиться и тратить на всякую ерунду. Фенрис знал это, чувствовал, что его выделяют и по-особенному эгоистично ценят. Но знание не добавляло в отношение к хозяину ничего, кроме еще большего презрения и ненависти. Особенно тем, что его статус не давал никаких возможностей. Он был таким же рабом как и все прочие. Даже еще более рабом, чем все прочие. Сам по себе Фенрис был не нужен никому. Его сделали нужным, пропитав тело лириумом, запечатав в молочных линиях на коже невероятную силу, наделив сокрушающей мощью, выносливостью, ловкостью и способность заживлять на себе самые ужасные раны. Его затравленно боялись и покорно отводили взгляд, так, как отводят взгляд от окровавленного топора с наточенным лезвием. Он был самым лучшим, оттого незаменимым. Он охранял хозяина. Смирный, послушный искусственно выращенный волчонок, посаженный на золотую цепь. С который он, в конце концов, со звоном сорвался. Подарив себе иллюзию свободы, однако, расплата за содеянное последовала моментально. Свобода требовала защиты и смелости. Приходилось бесконечно бояться и постоянно ожидать момента, когда же придут и её отнимут. Время шло, никто не приходил. Фенрис мог бы уже давно смириться и думать о том, как жить дальше, но призраки прошлого не давали покоя, вороша старые страхи. Всё сильнее хотелось бежать прочь из чумного Киркволла. Всё сложнее было заставить себя сделать хоть что-то разумное. И стало совсем невозможно уважать себя, зная, что на обновлённую цепь усадили собственные необъяснимые чувства и нехотение ничего менять. Чуть позже к Фенрису пришло понимание, что поводок, с которого он сорвался, никуда не исчез, а лишь попал в другие руки. И что никакой свободы нет. Не для него она существует в этом мире. От собственной бесполезности точно так же, как Фенрис, страдал и Карвер. Пока старший Хоук вовсю наслаждался дарами богатой жизни и развлекался, младший ненавидел то, чем становится их семья. То, во что превращается его брат. И однажды грянул гром. Поймав старшего чуть ли не на пороге, уже готового умотать на очередной званый ужин, Карвер ошарашил его заявлением, что уходит к Серым Стражам. Уходит сейчас, отговаривать его не сметь, про ответственность не заикаться (сам хорош!), слов плохих в спину кинуть можно, но только после того, как закроется дверь особняка. — Но чем тебе здесь плохо? У нас же есть всё, что мы пожелаем, — Хоук недоумевал. — Деньги — это не всё. Для меня они значат не то, что для тебя, — фыркнул Карвер. — Я хочу добиться чего-то. Я хочу быть кем-то! Так что уйти сейчас — это необходимо. Мне. — Ты эгоистичный придурок! — Не более, чем ты, — ядовито парировал Карвер. — Серые Стражи не место для тебя! — А какое моё место?! За тобой? Нет уж! Что угодно, только не это. — Если хочешь сдохнуть, — процедил Хоук, потеряв всякое терпение и надежду на мирное разрешение этой склоки у порога, — есть много других способов. Попроще и подоступнее. Для этого вовсе необязательно идти в Стражу. — Андерс рассказывал мне про Посвящение, и я… — начал было Карвер. — Андерс! — Хоук раздражённо всплеснул руками. — Мнение какого-то подзаборного одержимого для тебя важнее собственного брата?! — Он сказал, что… — Хватит. Я не позволю тебе уйти. Карвер нехорошо блеснул глазами. Он был ничуть не спокойнее и точно так же, как старший брат, умел заводиться до искр и быть по-ослиному упрямым. — Будто бы я стану спрашивать твоего мнения, — буркнул Карвер, упирая кулаки в бока. — Скажи спасибо, что я вообще тебе сообщил, что ухожу. Да если бы я уехал тихо, ты бы и не заметил, что меня в доме нет! — Так. Карвер, — примирительно произнёс Хоук, поняв, что криком лишь усугубляет и без того непростую ситуацию. — Слушай… — Не желаю ничего слушать! Я принял решение. И ты меня не остановишь. Карвер резко развернулся и убежал наверх, в свою комнату. Подхватил заранее собранную сумку, демонстративно прошёл мимо Хоука, не проронив ни слова на прощание. И так было сказано слишком много. Оглушительно хлопнула дверь, Карвер растворился в вечерних сумерках. Хоук медленно опустился на скамью в коридоре. Эта «очень взрослая» выходка не укладывалась в голове и не имела никакой основы для будущего прощения и понимания. Карвер, его младший брат, обычно такой тихий и удобный своей незаметностью, с придурью максимализма, конечно, и вдруг устроил такое дикое представление. Нет, совершенно на него не похоже. Видать, размеренная жизнь дворянина наскучила быстрее ожидаемого. Но как же можно отказаться от достатка и роскоши ради такой сомнительной мечты, как Серая Стража? Хоук стукнул себя кулаком по колену. Андерс! Сманил глупого брата романтическими байками про подвиги и драконов, а тот и рад был уши развесить. Лучше бы Карвер стал нюхать лириумную пыль, чем гоняться за жалкими призраками былого величия. Ярость кипела внутри, завихрялась и звала куда-то делать что-то, страшно хотелось что-нибудь сломать — желательно шею Андерсу, чтоб тот больше не смог болтать. Нет-нет, калечить целителя нельзя, он всё-таки друг. Впрочем, сходить и поругать его не помешает. С решительным выдохом Хоук поднялся на ноги, скинул парадный сюртук и оделся попроще. К его разочарованию, Андерса в лечебнице не оказалось, и странному (да еще и зримо озлобленному) посетителю никто не открыл. Хоуку осталось лишь пнуть дверь. Немного потоптавшись, маг направился в сторону «Висельника». Во-первых, захотелось выпить, во-вторых, он давно там не был и, в-третьих, надо потолковать с Варриком. Едва завидев на пороге мрачного, точно грозовая туча приятеля, гном махнул рукой к столу. Только там и нужно было вести беседы. — Кое-что случилось, — буркнул маг и упал на стул. К нему тут же подлетела официантка. — Самое крепкое, что есть, — Хоук сунул ей пару серебряных монет, потом повернулся к Варрику: — Карвер ушел из дома. Гном удивленно присвистнул: — Ничего себе. — Да-да. Он наорал на меня, хлопнул дверью и поминай, как звали! Эгоистичная дрянь… Принесли заказ. Как только кружка коснулась стола, Хоук тут же схватил её и сделал большой глоток. Напиток оказался действительно крепким, мгновенно вышиб слезы из глаз и обжег горло. Но стало легче. Хоук с трудом сглотнул. — Знаешь, никогда не думал, что скажу такое, но теперь я точно вижу, что вы братья, — положив руку ему на плечо, проникновенно (даже с долей семейного участия) произнес Варрик. — Полагаю, ты не попытался его остановить. — Был слишком занят мечтами выпороть Андерса, — буркнул Хоук. Он стукнул кружкой о стол и язвительно зашипел: — Чертов одержимый! Стать Серым Стражем, ты подумай, а! Карверу бы в голову такое никогда не пришло без посторонней помощи. Захотел он быть кем-то! Стражи ведь никому не нужны, кем он там станет! Посмешищем? Если мой дражайший брат не сдохнет на Посвящении, то точно сгинет на Тропах! Да и пусть проваливает, — Хоук опрокинул в себя остатки выпивки, мотнул головой, ощущая, как хмель дурманит сознание, вытесняя гнев. Разговаривать больше не хотелось. Ярость выплеснулась извне и внутри стало пусто и тихо. Не прощаясь, Хоук поднялся из-за стола и направился к выходу, сердито водя кулаком по глазам. Выпивка оказалась слишком ядрёной, а он хлебнул слишком много. До слёз. До горечи. До жжения в груди.