Дар

Хоук практиковал запретное учение. И не делал из этого никакой особой тайны для своего окружения. Не рассказывал специально, просто в какое-то время давал понять, что владеет чем-то большим, чем парочка нехитрых стихийных заклинаний. Окружение в обязательном порядке испытывало шок, проходящий у всех по-разному, но в целом оставалось лояльным в той достаточной мере, чтобы не спеленать Хоука и не отволочь к храмовникам. Хотя, может, они просто до одури боялись его, так как видели на что способен малефикар, применяющий лишь жалкую толику своих возможностей на сущее баловство. Очаровать спесивого торговца, неадекватно задирающего цены для беженцев из Ферелдена? Легко. Выменять дорогую вещицу за ломаные гроши? Забавно. Заставить ночного вора, которому не повезло сунуть руку в карман, уже в следующую секунду резать своё горло собственной заточкой? Ужасно, но… поделом, ведь так? Окутанный магией кровавого безумия — пусть даже в предположениях, в мыслях, в тревожном взгляде на пальцы мага, так невыносимо легко и просто перебирающие нити чужого сознания — Хоук будоражил и пугал лабиринтом возможностей, что простирались перед ним. Теоретически. Магию крови в теории всегда боялись куда больше, чем на практике, предпочитая не доводить до греха, а прижигать солнцем на лбу. Безумные, пьяные от собственных едва распробованных возможностей, но уже возомнившие себя всесильными и не считающие нужным быть осторожными идиоты представляли жалкую картину. Хоук с особым удовольствием помогал своей подруге из городской стражи — Авелин — ловить этих позорящих лично его глупцов, без зазрения совести сдавая их в Казематы за золотое вознаграждение. Хоук слишком ценил свои умения и себя. Он не был тем ущербным шарлатаном, который вскрыл магию крови тогда, когда жизнь прижала к стене, когда в дверь раздался стук и за порогом толпились рыцари с праведными мечами. О нет, он шлифовал свои умения далеко не первый год и добился определенных успехов. Упорство и труд, которые по мнению Авелин, стоило бы вложить в нечто более стоящее, порождали чувство уважения к нему, как к человеку, поставившему перед собой амбициозную цель и из года в год упрямо шедшего к этой цели. Правда, никто толком не знал, что это была за цель. Была ли она на самом деле, или смысл похода заключался в получении могущества через приобретаемый, бесценный опыт. И не потребуется ли от сопровождающих принудительного участия в осуществлении этой цели? .. Авелин старалась не думать об этом, а Хоук настолько выгодно отличался от всех тех скудоумных колдунов, которые бегали от храмовников и побирались по Клоаке в тупой убежденности, что нищенство здесь лучше, чем Круг, что не вызывал никаких подозрений. И Мор её подери, Хоук даже в Церковь ходил! Он был настолько совершенным во всех отношениях человеком, настолько убедительным в каждом своём слове и настолько приятным в каждом своём жесте, что наконец-то хотелось поверить: вот он, идеальный представитель магической братии, способный делать что-то ценное для общества вместо того, чтобы создавать бесконечные проблемы и ныть про всеугнетение. В отличие от Авелин, Андерс смотрел на Хоука с должной долей тревоги, не веря, будто демона можно приручить, сделать равноправным союзником. Целитель не посмел бы равнять его и себя, он лишь хотел бы развернуть Хоука с темного пути, но открывать рот для проповедей не рисковал, прекрасно осознавая: в своем состоянии он далеко не самый удачный советчик и вряд ли поучения из уст бывшего Серого Стража возымеют должный эффект. «Не смей судить меня, ты, чокнутый одержимый!» казалось настолько очевидным ответом, что даже не требовало высказывания вслух. Андерс предпочел наблюдение со стороны, откровенность, на которую не мог рассчитывать, он заменил сплетнями и разговорами хоуковых товарищей, и пока ничего настораживающего им услышано не было. Хоук казался до зубного скрежета идеальным гражданином, оброс приятелями и сетью полезных знакомств. Андерс, как и положено умелому магу, видел чуть дальше красивой оболочки. И видел за блестящей оберткой червоточину. Суть её раскрылась целителю немного позже. Наверное, Хоуку стоило бы быть аккуратнее — сдавая отступников в руки храмовников, он неизбежно заводил врагов среди собратьев по дару, подставляя под удар собственную свободу. К тому же он не делал ничего, чтобы Андерс оставался в приятном неведении относительно подобных поступков. После того, как вытащенный Андерсом маг снова оказался в Казематах и прислал оттуда письмо, в котором разоблачил продажность Хоука, целитель потребовал объяснений. Их стычка кончилась словесной перепалкой и неделей колких взглядов, полных молчаливых обвинений. Но не более. Хоук мог творить, что угодно, — Андерс не имел возможности влиять на него, он даже не мог заявить в Орден, ведь вслед за Хоуком в Казематы утащат и его самого. Огненной фурией Андерс метался по однобокому миру вечно угнетаемых магов, запертый Справедливостью от своих собственных мыслей, но и сдаваться не желал, и уходить от Хоука не торопился — тот знает слишком много. Андерс тщетно искал варианты их мирного сосуществования на одной территории, но добился только усиления головной боли. Хоук предельно ясно дал понять: он не собирается ни оказывать помощь, ни принимать её. Его самый главный помощник сидел глубоко в нем самом и кровожадно скалился, ожидая очередную жертву на алтарь имени себя. Мир со своенравным малефикаром звучал точно дележ охотничьих угодий, но ведь это было не так! Андерс занимался созиданием и активной подпольной деятельностью, Хоук умел лишь разрушать то, что кропотливо строилось другими, да искать щедрую подающую руку. Уж в этом деле он был лучшим, с точностью зная, чей разум будет выгоднее подмять под своё алчное желание. Чтобы потом мило улыбнуться и пожелать доброго дня, звеня золотой россыпью разменных жизней. На дороге стремления к богатству мораль и принципы были отягощением. Возможно, от Хоука был бы толк и для андерсова дела, но работать на одном энтузиазме и запале праведности малефикар не умел ни минуты, иссякая быстрее, чем целитель успевал предложить дело. Хоук не разделял ни идеалов, ни стремлений Андерса и, разумеется, ни в чем его не поддерживал. Но и не отталкивал излишне-грубо. Тем самым он убедительно сохранял шаткую конструкцию того самого мира. Даже в поход на Глубинные Тропы позвал. Едва ли тут были замешаны поэтические чувства, исключительно самые расчётливые и самые трезвые. Хоук держался деловой стороны любых отношений, пообещал часть сокровищ и благодарности от себя лично плюс бесплатную теплую улыбку с намеком на дальнейшее продолжение дружбы, если затеянное братцем Варрика предприятие выгорит. Андерс пораскинул мозгами и счел, что исчезнуть из Киркволла, кишащего храмовниками, точно гниющий труп опарышами, не такая уж плохая идея. Даже если исчезновение это предполагает спуск на ненавистные со времен серо-стражества Глубинные Тропы. В порождений тьмы хотя бы можно было безнаказанно швырять огненные шары, что в определенной мере делало их куда привлекательнее храмовников. Варрик по отношению к Хоуку занимал другую сторону. Гному всегда были по барабану и храмовники, и маги, так что пока Хоук не ввязывался ни в какие терки между ними, не выламывал мозги любому слушающему своим мнением, не отказывался крепко выпить, не боялся запачкать руки и не чурался никакой работы, активно участвуя в теневой жизни Киркволла, для мастера Тетраса он был исключительно приятен. И очень быстро стал «своим парнем». Варрик видел в Хоуке верного приятеля, с которым одинаково славно разобраться с бандой контрабандистов и опрокинуть пару стаканов после в таверне. И даже если отставить в сторону все привлекательные черты новообретенного друга и простые радости общения с ним, Варрик был бизнесменом и не мог не думать о выгоде. Предприимчивый гном проверял Хоука на свой лад, давая ему мелкие поручения от товарищей из Общества. Чаще всего делишки эти касались скромных контрабандистов да едва поднявших голову от лужи с помоями банд. Тест на молчание Хоук прошел идеально — он по природе своей был не шибко-то разговорчив, тем более со случайными знакомцами, увидеть которых во второй раз было бы верным признаком, что жизнь его пошла куда-то не туда. По части моральных терзаний Хоук тоже оказался крайне гибким и понимающим, что его мнение кончается после того, как с заказчиком пожаты руки. Варрик несколько раз просил Хоука по-тихому уладить деликатные дела с поставками оружия, ядов и писем с компроматом на киркволльскую подпольную элиту. Оружие всегда оказывалось у заказчика, яды попадали в нужные бокалы, а городская стража оставалась без работы, даже не подозревая, что их заботы по раскриминализации Киркволла выполняются самим криминалом. Варрик не торопился представлять Хоука в Общество, хотя и мог бы. Он знал: местным постоянно требовалось пополнение, и маги ценились особенно высоко. Таскать их из Круга было слишком накладно и опасно да к тому же тепличные, ни к чему не приспособленные колдуны оказывались не в состоянии защитить даже себя и довольно быстро погибали. Выискивать пополнение среди ферелденских беженцев казалось перспективным, но ровно до той поры, пока те не начали поколачивать подозрительных коротышек, взявших в привычку ошиваться поблизости. Варрик не торопился и по той причине, что Хоук целился не вниз, в пучину криминала и вечной беготни от закона, а вверх, в сторону амбиций и Верхнего Города. Так что предложение примкнуть к какой-нибудь банде он, уверенный в том, что достоин большего, самого лучшего, счел бы оскорблением. Хоуку нужно было поднимать с колен и обеспечивать семью, изрядно потрепанную Мором, так что вариант с карьерой уголовника не подходил его замыслам спокойной жизни для матери и брата. И когда встал вопрос об экспедиции на Глубинные Тропы Варрик едва успел заикнуться, как Хоук уже хлопнул его по протянутой партнерской руке и заявил, чтоб не смели начитать без него. «Куда ж я без тебя?», улыбнулся тогда Варрик, с удовольствием отвечая на рукопожатие. И вот, оказавшись замурованным в древних подземельях, вдруг поразительно ясно осознал, что никуда и никогда. Чужой, посторонний человек оказался вернее и надежнее родного по крови брата. Варрик не очень-то умел выражать нежные чувства другим мужчинам, но он был уверен: Хоук и без лишних слов прекрасно знает, какую горячую бурю благодарности вызывает его присутствие рядом. Для этого не требовалось никакое малефикарство. Что касается Фенриса, то он не входил в близкое окружение Хоука. Их отношения не заладились с самого начала. Эльф проклинал тот день и час, когда нога его ступила в Киркволл. Но это хотя бы было необходимо. А вот связываться с отступником — вовсе нет. Случайность. Впрочем, Фенрис оправдывался тем, что в тот момент думал о своей цели, а не о средствах её достижения. Кто же знал, что средства потребуют оплаты? Хотя поначалу вся сделка с Хоуком выглядела максимально взаимовыгодной и ни к чему сверх данного обещания, скрепленного пожатием рук, не обязывала. Лишь позже Фенрис понял, что продолжает расплачиваться, и дань эта измеряется уже далеко не в золотых монетах. Зачем он сказал Хоуку, что останется в Киркволле? Зачем сознался в том, что ему некуда идти? Зачем слушал сладкие речи про «ты, наверное, сможешь прижиться здесь, я же смог»? Он смог! Да он бы смог и гарлока уговорить считать себя лучшим другом. Хоук слишком быстро впитывался в проклепанное шипами личное пространство Фенриса, приходил, уходил, и все мысли неизбежно следовали за этим человеком. Сплав из странности и наглого, препарирующего взгляда, стрелой нацеленного точно в душу, вызывал сплошные вопросы и щекотливое ощущение неуюта. Фенрису не нравилось, как Хоук облизывает его своим темным взглядом. К липким, бесконтактным прикосновениям он привык еще в Тевинтере, но тамошние маги никогда бы не рискнули тронуть руками чужую собственность, хоуково же желание приложить ладонь к светящемуся лириумом телу ощущалось чуть ли не физически слишком горячо. Далеко не сразу Фенрис осознал, что интерес у Хоука исключительно мирный, не посягающий на честь. За пределами своего любопытства тот держался скорее отчужденно, нежели приятельски. Вот уж кем-кем, а становиться другом беглому рабу он явно не желал. Тогда к чему были те разговоры, к чему всё то неожиданное внимание и тот пристальный взгляд, будь он проклят?! В поисках достойных ответов Фенрис метался по своему дому, точно пойманный дикий зверь, не зная, как и где искать выход, есть ли он вообще. Он чувствовал, что его подцепили, точно рыбу, на крючок. Впившийся глубоко в кожу металл травил кровь, которая закипала ночами, будоражила и тревожила сны. Вытащить этот крюк было самым верным решением, избавлением от странной лихорадки, однако расстаться с этим по собственной воле оказалось вдруг невозможно. А оставить так, как есть, — слишком мучительно. И страшно от того, что рано или поздно, если ничего не предпринимать, рана начнет гноиться. Диагностированная привязанность к Хоуку множество раз подвергалась проверкам. И не находила подтверждений. Ей же просто неоткуда было взяться! Вот-вот готовый поверить в нового хозяина, Фенрис каждый раз ликовал своей маленькой победе, когда удавалось удачно парировать слова Хоука, осудить его поступки или просто продемонстрировать свою позицию. Ему вполне хватало сил и смелости противопоставлять себя магу. Эта свобода от чьего-то мнения собиралась по крупицам и тщательно оберегалась, точно была фарфоровой. Фенрис отведал настоящей свободы, едва не захлебнувшись в слезах и крови, давясь удушающими приступами то страха, что его найдут, то отчаяния, что у него отберут весь мир. Снова. Кажется, поначалу всё шло хорошо и гладко, а потом вдруг не осталось ничего, кроме ужаса одиночества. Снова. Снова и снова! Куда же деться от этого? Бежать, прятаться, искать самую глубокую, самую черную нору? Фенрис мог бы уйти в любое время, навсегда покинуть Киркволл, продолжить свои бега. Но не хотел этого. Стоит ли призрачная свобода того, чтобы снова прятаться, снова существовать в вечном страхе перед тевинтерскими оковами, которые издевательски поблескивают на горизонте? Хоук был в состоянии помочь замкнуть отчаянные метания хоть в какой-нибудь финал, а без него эта цепь рисковала превратиться в бесконечный серпантин. Фенрис чувствовал, что Хоук знает всё. Что он знает больше, чем всё. Что чувствует глубже, чем всё. И не делает ничего. Только за одно молчание Хоука хотелось ударить. Фенрис десятками причин ненавидел его, частью себя понимая, что не имеет прав на эту ненависть — маг ничего ему не обещал, а просьба помочь никогда для него не озвучивалась, так что и отказа не было. О нет, так низко Фенрис еще не пал! Помоги, Создатель, не упасть никогда. Или упасть побыстрее. Потому что подвешенное состояние, без опоры и воздуха, лишало сил и всякого терпения. Хотелось правды вместо пустоты сомкнутых губ; хотелось определенности вместо неясных взглядов, значение которых не имелось возможности расшифровать. Но великодушная щедрость и простота — последнее, что Хоук мог дать пришедшему к нему на покаяние. Хоук не держал Фенриса рядом с собой, однако не строил никаких баррикад между ними. Он умел слушать, но никогда не считался с его мнением. Он не отталкивал, но не позволял приблизиться. Он мог вылечить раны, но никогда не желал скорейшего выздоровления. Он никогда не здоровался первым, но никогда не прощался с ощущением, что навсегда. И его никогда не было рядом, когда хотелось, когда требовалось. Когда это было так отчаянно нужно. И когда Хоук объявил, что ему требуется помощь умелого воина в опасном походе на Глубинные Тропы, Фенрис без лишних раздумий согласился сопроводить экспедицию по поиску сокровищ. Преследуя свои собственные цели, тоже, впрочем, весьма заманчивые. *** — Должен признаться, ты неплохо держишься, — заметил Хоук, усаживаясь рядом с Фенрисом, и, заметив приподнятую в немом вопросе бровь, пояснил: — Я думал, мне плешь прогрызет или Андерс, или ты. Или вы оба вместе. — Я бы попросил не сравнивать меня и этого одержимого. Хоук сам подошел и заговорил? Само по себе это странно, но Фенрис быстро определил причину — маг успел побеседовать уже со всеми: Андерс стоял в отдалении, вынюхивая возможных малоприятных гостей; Варрик дремал, подложив под голову жесткую, но самую удобную на свете рукоять Бьянки. Так что единственным свободным для разговора оказался Фенрис, развалившийся у костра. И с которым Хоук еще ни словом не обмолвился о ситуации, в которую все они попали. Хоук смотрел на пляшущие языки пламени, иногда подгоняя их движением руки, — огонь послушно извивался колечками, загорался ярче или припадал к камням. Любимая детская забава — игра с огнем в прямом смысле слова. Потом он с силой сжал кулак, пламя в костре ослепительно полыхнуло, озарив свод тоннеля вспышкой, и кинуло на каменные стены рваные, взметнувшиеся вверх тени. Фенрис сморгнул, отвлекаясь, и произнес: — Знаешь ли, я привык к лишениям. — Оу, ты, наверное, мечтаешь поделиться со мной, как тебе было непросто по жизни, угадал? — Хоук закатил глаза. — «Непросто»? — фыркнул эльф. Где-то в солнечном сплетении на мгновение вспыхнул след затаённой ненависти. — Данариус обожал запирать меня в клетке в подвале своего особняка, без света и пищи на черт знает сколько дней. Подходит ли это под слово «непросто»? Непросто не сойти с ума, непросто не умереть от голода. В отличие от «там», «тут» хотя бы есть костер, кое-какая еда, вода и компания, с которой можно обменяться парой слов. — Учиться смирению это очень важно. В любой южной Церкви тебе это подтвердят, — сладко улыбнулся Хоук. Он был уже порядком наслышан о тевинтерском магистре, от которого бежал Фенрис, и всё новые подробности того прошлого каждый раз били по воображению, сверкая заманчивыми деталями. Эта подробность вызвала совершенно неуместный восторг. — А Данариус-то знал толк в воспитании рабов! — Ты так думаешь?! — ожидаемо взбесившись, Фенрис с силой сжал кулаки, недобро засверкав глазами на Хоука. — Никогда не знаешь, что у мага на уме. Данариус и своих учеников по клеткам сажал, а потом выпускал их, обессиленных, еле держащихся на ногах, сражаться друг с другом на смерть за кусок хлеба. Тьфу, да я бы с удовольствием полюбовался на тебя в цепях и за решеткой! — Какие любопытные фантазии, — судя по кривой усмешке, Хоук воспринял угрозу как шутку и весьма оценил её. — Оставлю тебя с ними наедине, пожалуй. Спокойной ночи! Фенрис проводил Хоука испепеляющим взглядом. Желание сделать ему больно чесало ладони, эльф сунул руки подмышки, крепко сжал и уставился на огонь. Бесплатное успокоительное от Андерса. Спасибо ему.