Дар

Неторопливо, но уверенно Хоук начал раскланиваться. Он еще раз поблагодарил Лили за лириум и лечение, пожал руку Страуду, наговорил всяких любезностей. В общем, выжал из себя максимум умения казаться самым приятным человеком на свете до такой степени, что начало сводить зубы. После всех прощальных формальностей Хоук поманил Фенриса, и они вдвоем поспешили скрыться за ближайшим поворотом. — Чуть не влипли, — на ходу прихлебывая лириумное зелье, хмыкнул Хоук. К заново ощутившему свои потерянные силы магу бумерангом вернулось и благодушное расположение духа. Отвязаться от Стражей получилось легко, Страуд заверил, что с любыми встреченными храмовниками будет держать рот на замке. Тем более он не особо-то склонен выполнять чужую работу, особенно для тех, кто не рвется помогать ему. Надо отдать должное Страуду — он выносит тяготы бытия Серым Стражем с присущей этому сорту людей стойкостью. — Страуд вроде хороший мужик, да? — вдруг спросил Хоук у Фенриса. — Вроде, — глухо подтвердил эльф, шагающий позади. — Пошел бы к нему в отряд? Хоук всё не унимался. И чего он хочет добиться этим допросом? Фенрис устало выдохнул. Было так хорошо, когда маг обессиленно молчал. — Нет. — Не любишь большие компании? — Не люблю тупые вопросы, — буркнул сквозь зубы Фенрис. В Хоука хотелось швырнуть что-нибудь увесистое. Из увесистого был только меч за спиной да булыжники под ногами. Наверное, если хорошо поискать, можно высмотреть пригодный снаряд для воспитательного метания в голову. И Фенрис действительно начал шарить ищущим взглядом по сторонам. Зачем-то. Чтобы отделаться от зудящего ощущения чего-то неправильного, чего-то неестественного. Изнутри его череп точили странные, неуместные мысли о том, что ему совершенно не хочется идти искать Варрика, идти искать Андерса, что ему не хочется выбираться с этих ужасных Троп — ведь ужас того, что будет на воле, сильнее пережитого здесь. Что он бы с легкостью променял солнце на Хоука. Что он променял бы свою свободу на Хоука. Почему, почему?.. И кто подскажет, как выкинуть из головы тот несчастный поцелуй, если память о нем до сих пор обжигает губы? Злость на себя за содеянное как-то плавно скрылась под снисходительным дозволением со стороны Хоука, потерялась в его руках. Не настолько уж он себя не контролировал, чтобы не понимать, так зачем же допустил, почему позволил и что теперь об этом думает? Сверлить его спину не имело никакого смысла, заглядывать в глаза с собачьим выскуливанием ответов — бесполезно. И слишком унизительно. Сам не расскажет, на требование рассмеется, призыв к откровенности проигнорирует. Ну что это за человек такой?! На глаза вдруг попался тот самый камень из мечты про хоуково темечко. Увлеченный мыслями Фенрис пропустил тот момент, когда Хоук остановился, задрал голову вверх, чтобы поймать на высунутый язык последние капли лириума из склянки, и от души приложился носом о его спину. С хрустальным треском разбилась выскользнувшая из рук колба, и стало вдруг оглушительно тихо. — Хм, ну и ладно. Всё равно была пустая, — фыркнул Хоук, пожимая плечами. Потом бросил на Фенриса косой взгляд и добавил: — А вообще перестал бы ты на меня бросаться. Одного раза мне вполне хватило. — Не похоже, что хватило, — раздраженно буркнул Фенрис, ужаленный за живое. И вдвойне обиженный насмешливым тоном. Отчего держать язык за зубами стало решительно невозможно. Хоук медленно развернулся. На его лице угадывалось недоумение сродни тому, когда слух никак не может соединиться со зрением в цельную, гармоничную картину. Он уловил слова, видел того, кто их произнес, понял смысл, но никак не мог уяснить для себя, что всё это вместе значит. Нахмурившись, Хоук несколько минут сверлил Фенриса взглядом. — Что? — Ничего, — буркнул Фенрис. — Ты же знаешь: я могу заставить тебя, — прошипел Хоук, предостерегающе полыхнув магией. Теперь-то он мог себе позволить всё, начиная с угроз словами. В попытке увильнуть от допроса Фенрис хотел было обойти Хоука с фланга, но маг успел прихватить эльфа за шиворот и, толкнув назад, прижать спиной к каменной кладке тоннеля. Сам при этом оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Фенрис разозлился, но имея в голове барьер, способный сдержать его от убийства в порыве ярости, он предпочел поделиться своим переизбытком гнева с Хоуком. Вдвоем рассеять его будет проще. Или сложнее. — Для того, кому хватит, ты не слишком-то торопился остановить меня, — заявил Фенрис, вжимая пальцы в хоуково запястье. — Прежде, чем пытаться контролировать кого-то, научись сначала контролировать самого себя. Золотое правило бесплатно для тебя прямиком из Тевинтера. Наслаждайся мудростью магистров. Фенрис хотел откинуть от себя руку Хоука, но не успел — маг шагнул ближе. Он обхватил Фенриса за шею, заставляя смотреть в глаза. В безотчетной реакции лириум в коже эльфа замерцал, отзываясь на касание. Зрачки у Фенриса тут же начали расширяться, заполняя зелень глаз бездонной, голодной чернотой. Вдруг Хоук улыбнулся, но не от того, что ему стало весело, — его откровенно позабавил этот взгляд. Застывшее, загнанное в угол, испуганное выражение, возвращающее куда-то в тевинтерские кандалы. Интересно, сколько времени Данариус мучился с Фенрисом, прежде чем смог-таки обуздать этот нрав? Или после принудительной лириумной росписи по живому гонор у эльфа поубавился сам собой? Какая прелесть — покорный, шелковый раб, готовый исполнять любую блажь господина по единственному взмаху руки. Просто восхитительно! Предел мечтаний. Почему-то в этот момент Хоуку непреодолимо захотелось в Тевинтер. Впрочем, наверняка, его невинные мечты далеки от правды точно так же, как Киркволл от границ Империи. А с рабами предпочитают играть не в любовные услады, а скорее просто убивают их на потеху публике или ради экспериментов. Ради умножения собственной силы. Заманчиво, как же заманчиво. Хоук облизнул губы. Ему искренне казалось, что, как бывший раб, Фенрис должен быть более покладистым — хоть метафорическая плеть и не засвистит над головой, но память-то об этом должна жечь спину на уровне неких подсознательных рефлексов. Наверное, он ошибался, раз эльф снова и снова смел выступать против. Будто бы он имел на это право, будто бы вдруг научился жить по-другому, будто бы хотел что-то кому-то доказать. Жалкое зрелище. Наверное, Фенрис мог бы вызвать благоговение перед яростью и желанием отстоять свою поруганную честь, но Хоук-то знал: цена этим страданиям — ломаный бронзовый грош. Заштопанная в тело чужими руками ненависть ко всему живому, ко всему магическому была искусственной нитью управления. Понимает ли он, насколько зависимый? Способен ли он думать сам по себе, своей головой, без оглядки на личные чувства? Что движет им? Хоуку не было дела. Фенрис для него — книга, не дающая ответов. Пустая, с потертыми страницами, крошащимися в руках. Испорченная, неинтересная. А сюжет поведения, спрятанный под обложкой, — предсказуемый, стоит только дернуть нужный нерв. Хоук эти нервы умел находить безошибочно. — Меня ты не обманешь, раб. От Хоука исходил зашкаливающе-сильный призыв, опасная провокация, нацеленная на определенную реакцию. Ударь меня! Давай же, ударь меня. Я хочу, чтобы ты был причиной, я хочу, чтобы ты начал эту войну. Фенрис вспыхнул лириумом. Когтистые перчатки вцепились в плечи мага до ощутимой боли, до хруста врезаясь в ткань. Хоук был доволен, это именно то, чего он ждал. Окруженный рваными всполохами магии, эльф искрился яростью, едва не рычал, как настоящий степной волк, взбешенный вторжением на свои территории другого хищника. — Если я и раб, то точно не твой. Фенрис заставил себя разжать пальцы, стиснутые на хоуковых плечах, и позволил своим рукам соскользнуть вниз. Хоук был разочарован — он даже не попытался скрыть этого, недовольно скривив свои красиво-очерченные губы. Это драматичное превозмогание не произвело на него впечатления. Фенрис не мог быть разумнее, чем он. Это просто невозможно. Сотканное из всполохов нервов и лириумного огня тело предназначено для подчинению разуму извне. Почему бы не его разуму? Хоук попытался еще раз, применив то, что уже сработало и доказало свою состоятельность. — Вот как? Не мой, значит, — Хоук фальшиво улыбнулся, притирая Фенриса к стене. — Хочешь быть ничейным, да? — Хочу быть свободным. Фенрисов голос будто бы трещал и крошился под ударами невидимой силы, обнажающей ложь и глупую браваду. Хоук стоял близко, непозволительно близко, опасно близко, пристально смотрел в глаза, вслушивался в дыхание, держал пальцы на шее, чуть сжимая. И в эти чуткие пальцы из-под кожи, из стука сердца, из пульсации крови в артериях бился шифр истинного ответа, расплавленный ток горячей правды. Хоук слушал, Хоук понимал, Хоук знал всё. Фенрис чувствовал, как пропадает, утягиваемый его волей в собственный дикий, запутанный мир. Мир, где кандалы и цепи — обязательный атрибут и подтверждение жизни, железистый привкус густой калины на губах — божественный нектар. Позволение приподнять взгляд от пола — дар небес, а жгучее, изымающее душу из тела, прикосновение стальных крючьев к внутренностям — признание и любовь. Единственная мысль о том, что всё это пропадет, что вокруг станет пусто, а он останется посередине один, без никого, без направляющей руки, без властного голоса, без приказов — напугала. До ужаса, до одури, до дрожи, превратившей тело в сожранный ржавчиной некогда величественный памятник прошедшей эпохи. Фенрис выдохнул тяжело, с трудом, выпуская из себя стон сожаления и неподдельной боли. Глаза жгло, в груди тянуло, и там явно что-то переворачивалось, точно за ребра поместили огромные жернова, перемалывающее его легкие, сердце, кости, кровь и душу. Перемалывающие всю его гнилую суть только лишь за тем, чтобы пустить по ветру всё, что он есть. Всё, что он бережно, в дрожащих пальцах унес из Тевинтера. Всё, что он не потерял по пути в тот тупик, где ему встретился Хоук. Внутри всё сломалось, всё перестало быть так, как раньше, так, как было удобно. Всё было кончено, ничего не осталось. И что теперь, что же теперь? Фенрис не мог поднять голову, чтобы посмотреть на Хоука. Да и что толку смотреть на него, он такой же молчаливый и бесстрастный, как небо. Ему можно молиться, ему можно поклоняться, его можно проклинать — не ответит. Но иногда небо это единственное, что есть у того, кто потерял веру. Фенрис приподнял руки, сначала на уровень хоуковой талии, чиркнув кончиками пальцев по поясу, за который были натыканы бутыли с лириумом. Потом к груди. Смотреть на свои пальцы было проще, чем на Хоука. Тот зыбко таял на фоне стальных когтей, жаждущих вцепиться в него, проверить насколько он реальный. Во снах сделать это никогда не удавалось. Но теперь им некуда прятаться друг от друга — одному не исчезнуть в далеких топях сновидений, другому нет пути в густые, вечно пасмурные сумерки реальности. Фенрис вжал пальцы в хоуковы плечи. Не приподнимая ресниц, эльф слепо потянул мага на себя, с подкатывающим под горло восторгом ощущая, как Хоук поддается. Не давая никому из них опомниться — себе усомниться, Хоуку одуматься — Фенрис привстал на носочки, требовательно приближая мгновение поцелуя. Едва он коснулся залеченных магией мягких, холодных губ, собственное несовершенство гранитной плитой упало Фенрису на хребет. Ему казалось, что тело покрывается трещинами, разломами, из которых сочится гниль и черная скверна, а всё, что есть внутри, бьется в истеричной конвульсии бешенства, кошмара наяву. Фенрис не знал, как именно сходят с ума одержимые маги, но у его личного сумасшествия вдруг появился свой облик и своё имя. Стеганая лириумом шкура трещала расползающимися магическими швами, отчего казалось, что сейчас он обвалится на землю Глубинных Троп комьями черных потрохов. Чтобы не заорать от ужаса, Фенрис сильнее вцепился в Хоука, заключая его в ловушку из себя и своих шипов. Неожиданно яркое чувство собственного разрушения прекратилось, стоило только ощутить, как под спину, между лопаток его придерживает чужая ладонь. Фенрис распахнул глаза, забыв про свой страх встретиться с Хоуком взглядом. Реальность оказалась страшнее: Хоук отвечал на поцелуй, позволяя толкнуться языком в рот, обхватить себя за шею, прильнуть к своему телу. От щедрых проявлений этого снисхождения хотелось выть, но Фенрис мог лишь рвано выдыхать в хоуковы губы, чтобы потом прижаться к ним плотнее и жарче. Невольно наглотавшись безумия шальной выходки Фенриса и начав попросту задыхаться, Хоук с трудом отцепил эльфа от себя. Пытаясь восстановить дыхание и присутствие духа, он лихорадочно соображал, что делать. Страшно хотелось залепить пощечину, вразумить. Но к чему? Может, стоит просто убить? Оставить здесь, а остальным сказать, что эльфа сцапали порождения тьмы. Кто будет о нем скучать? Точно не Андерс, точно не Варрик и не он сам. Точно? Ответ запаздывал, спотыкаясь о другие, менее знакомые мысли, заполонившие голову, Фенрис оказался расторопнее. Хоук почувствовал, как его схватили за ворот, как его потащило в сторону, как по его лопаткам ударил камень. Фенрис рывком прижал его на своё место у стены. Исподлобья заглядывая на Хоука заполненными влажной чернотой глазами, эльф выглядел, точно лунатик, отдавший свой разум в обмен на возможность поиграть с реальностью в «верю-не верю». Фенрис потянулся вперед, но Хоук успел накрыть его губы ладонью. Надо было что-то сказать, но говорить было нечего. А потом Хоук заметил ухмылку. Фенрис с особым наслаждением почувствовал, как маг дрогнул. Не отличавшемуся проницательностью, но до краев наполненному жадной до любой детали одержимостью, ему одному оказалось по силам раскусить хоуковы страхи. А именно боязнь сблизиться с кем-то. Никого из своей компании Хоук не мог назвать другом — лишь Варрику в плане общения было позволено больше, чем остальным, но те чувства мерились критериями, не известными никому, кроме них. Это было только их, особое, поделенное на равные доли нечто. Определенно и фенрисовы отношения с Хоуком после Троп сдвинутся с точки безразличия. Эльф не нашел уместным задумываться о том, в какую именно сторону качнется маятник. Опустевшая голова на всё внешнее отзывалась ровным гулом, от мыслей делалось больно, руки хотели действий, а тело изнывало от ощущений запретного, близкого. Фенрис желал Хоука. Сквозь боль и мольбы рассудка, игнорируя запаянную в сердце ненависть — всё равно упрямо хотел его. Не стойкой, закаленной рубцами душой, но предательской плотью, привыкшей ласкаться к силе, власти извне. Изгнать душу из тела было невозможно, но зачарованный способностью рук касаться и управлять Фенрис стремительно терял голову и разум, и в какой-то момент гордость перестала казаться важной и необходимой. Он падал в отвесную пропасть, и ему было всё равно. По-собачьи пристально высматривая в глубине темного взгляда напротив готовность или оттолкнуть, или прижать к себе, Фенрис явственно чувствовал: прямо сейчас, еще чуть-чуть, и его тело будет готово отдать этому человеку последнее, что есть нетронутое магией. Отдать Хоуку что угодно, лишь бы избавиться от знания, что желание его обречено, полуночным воем волков проклято и погребено в глубокой могиле без поминальных свечей. Но ведь именно из этой ямы отчаяния Фенрис вычерпал и храбрость, и силу противостоять, и наглость вызывать на дуэль один на один. Разоруженные и чистые в проявлениях своих эмоций здесь, в капкане Глубинных Троп, они были равны. Хоук убрал от Фенриса руку. И переместил её на затылок, вплел пальцы в пыльные волосы, разрешая приблизиться к себе, коснуться себя, чуть более спокойно, чуть более осмысленно. Фенрис соображал уже совсем плохо. Сорвать неожиданно мягкие прикосновения, окунуться во власть рук, чувствуя затылком широкую ладонь, ощущая готовность отдать больше, чем попросят, в каждом движении навстречу, — всё происходящее терялось, захлебывалось тоннами темно-рубиновой густой воды, ослепительные блики которой резали глаза. Фенрис не верил наваждениям, он слишком привык к ним, привык рутинно отсеивать яркую нереальность и серую реальность. Теперь же всё казалось многоцветным, блестящим и таким искрящимся на миллионе граней, что становилось страшно за себя, за рассудок, не способный вместить столько восторга в единицу времени. Это так похоже на «да». Ответ, неужели? Фенрис и не надеялся. Как и бесстрастное небо, Хоук всегда отказывал в вере. Но каждый его взгляд, перехваченный случайно или подмеченный украдкой, дарил неосязаемую, порой казавшуюся дикой глупостью надежду. И Фенрис упрямо верил. И вот когда небо оказалось погребенным под толщей земли и камней, Хоук ответил вместо него.