Дар

Прим.: за что боролся, на то и напоролся. Если вы понимаете, о чем я ^__^ Когда-то боль затмила все прочие воспоминания, стала всем, что есть в мире, и всем, что осталось надеяться получить в ответ. И вот сейчас запертый в клетке сознания страх перед нею мешал отважиться на заполнение пустой памяти заново. Фенрис был обречен сторониться любых прикосновений. Даже внутри собственной одежды он не чувствовал себя спокойно. Ветер, гоняющий соленый киркволльский воздух по улицам, вызывал зуд. Сменяющие друг друга времена года застревали в искалеченной коже новыми шрамами, чесались из-под слоёв кожи, куда невозможно было достать ногтями и выскрести эту тупую, однообразную коррозию наружу. Его тело — наказание, проклятье, а он сам — калека с вывернутыми наружу нервами. Урод, выродок, ошибка, которая не должна существовать. Но которая существует и которую когда-то умудрялись ценить и обожать. Наверное, Данариус даже любил его — с неизменным восторгом магистр рассматривал своё творение со всех сторон, точно изысканное произведение искусства; горделиво показывал друзьям; писал бесконечные заметки в своих журналах; травил на других рабов, на своих врагов, давая выход грызущей сердце ненависти, о которой знал прекрасно. Ненависть та была к нему. Ложный выход, ложные цели, ложные жизни. Данариус подменял себя другими, неважными. Фенрис до поры мирился — лучше ощутить хруст хоть какой-то шеи, чем никакой вообще. Он ведь по-настоящему упивался своей силой. Ему нравилось убивать, это было единственным развлечением от рабской рутины, которое превратилось в оградительную от всего остального страсть. Разум его впадал в анабиоз, деревенел, отмирал. Долгое время Фенрис был уверен, что ни к чему иному не пригоден. Данариус, разумеется, был уверен в том же — ведь именно таким его творение и планировалось: тупым и покладистым. Не скоро магистр рассмотрел, что он создал на самом деле и что Фенрис инструмент более тонкой настройки. Вытесанное из лириума лезвие оказалось не карающим топором, а скальпелем. И нанесло свой удар с молниеносной, отрезвляющей быстротой. Данариус понял всё слишком поздно. Тогда, когда зажимал кровоточащий бок в джунглях Сегерона, только что потерявший в туманных лабиринтах острова своё сокровище. Визгливыми покриками гнал он своих людей — рабов и наемников — по следу, но те терялись в густом сером киселе. Но Фенрис стоил таких жертв. Определенно он стоил любых жертв. Ощущение собственной ценности пришло не сразу. Оно черпалось из взглядов, вопросов и реакции целого мира вокруг на него одного. Фенрис знал, что он особенный и опасный. Ценный, сильный и… бесконечно слабый. Обернутый в плотный лириумный кокон Фенрис не боялся ни стрел, ни кинжалов, а вне войны — обнаженный и беззащитный — он терялся, трескался, словно хрупкое стекло. Он едва вытерпел, пока Хоук лечил его, ежедневно покрывая мазью. Кусал губы, стараясь не стонать в голос, путаясь в причинах — то ли это привычная боль, то ли странное удовольствие, занесенное под кожу неизвестной инфекцией с чужих рук. Фенрис даже не делал попыток разграничить, где одно, где другое. Думать было сложно, захлебываясь днями и особенно ночами в своих ощущениях. Находясь в постоянной тревоге, он понимал всё меньше и меньше. Спасаясь от света, он закрывал глаза, однако темное спокойствие снов не приносило ни утешения, ни мира, лишь добавляло под ребра тянущую тоску. Причина была настолько очевидна, что ткнув пальцем в собственное сердце как в пронзенную мишень, можно было безошибочно указать, которая часть глупой плоти поражена отравой, гнилью и болезнью по имени Хоук. Предрассветным криком ужаса и сжатыми в кулаках простынями он уходил, оставляя в холодном поту наедине с вопросами: наваждение ли это, или стоит искать призраков магии крови? Фенрис терял рассудок, содрогаясь в лихорадочной сети одинаковых дней, пытаясь понять: где же он мог инфицироваться? Не преднамеренно — нигде. И всё же где-то, как-то, зачем-то это произошло. Фенрис знал, что безразличен Хоуку. Видел это безразличие в его глазах, вытягивал нити презрения из поведения мага, который никогда ни в грош не поставит бывшего раба. Унижающая ненависть за атрофированный шанс стать другим, за отсутствие возможности нравиться ему, раз уж Хоук не в состоянии хотя бы не презирать того, что Фенрис есть изначально. Мнением самого Фенриса он не интересовался никогда. Игнорируя мелочи, самому себе Хоук позволял россыпь многого — смотреть пристально, точно крючьями впиваясь под кожу, вспарывать внешнее спокойствие глубоким взглядом, силой мыслей разгонять кровь, запертую в бесконечных, замкнутых лабиринтах. По-барски, во всех красках он разрешал чувствовать загнанность и зависимость. И с удовольствием оставлял звенеть сплавленной из страхов цепью вопросов: «Почему я позволяю ему это, почему, почему?..». Потому что Данариус научил позволять всё, позволять больше, чем всё. «Только без рук, дорогой мой». Фенрис никогда не прикасался к Хоуку. Наверное, он очень хотел бы, но он знал своё место. Даже если не было указано на половик под дверью — Фенрис бы занял именно его. А потом ждал награды за сообразительность. Путаясь в своем прошлом и настоящем, Фенрис далеко не сразу разграничил этих двух людей — Данариуса и Хоука. И если первый решал всё, был ненавистным, единственным божеством, то второму не должны доставаться лавры первого просто потому, что Фенрис не знает, как относиться к нему по-другому. И не Хоуку решать то, каким же будет его, фенрисово, место. Свою жизнь Хоук выбрал, за чужую — не в ответе. Разрастающаяся ярко-красным пионом по всей грудине злость, давила на легкие, мешая ровно дышать, мешая соображать хоть чуть-чуть, мешая рукам быть чуть аккуратнее. Резко рванув в стороны плотно застегнутый ворот хоукова плаща, Фенрис услышал треск ткани. Но его больше интересовал обнаженный холод шеи и сходящийся к выступающим ключицам идеальный клин мраморных артерий. Хоук сглотнул, мягко двинув кадыком, точно посылая приглашение поймать его губами. Фенрис с упоением ловил, проявляя настырность, в попытках зажать зубами эту кожу с горьким привкусом пыли. В язык через пульс крови билось чужое сердце, удивительно спокойное и бесстрастное. В любой из глубоких вдохов казалось, будто в легких зарождается смешок, который миновав ядовитые губы, на выдохе окажется сгустком презрения. Фенрис боялся этого, от собственного страха вгрызаясь в Хоука сильнее, вжимая его в стену плотнее, точно в безумной попытке не допустить этого дыхания, которого так боялся, но которое было так нужно. Хоук стоически выдерживал вершащееся над собой насилие. Он позволял раскаленным ладоням забраться под ткань своей одежды, позволял втискивать в себя стальные когти, позволял оставлять жаркие царапины. Он даже не пытался успокоить Фенриса каким-нибудь пустым обещанием, угрозой или вполне реальным ударом. Когда эльф почти подобрался к его губам, Хоук перехватил инициативу, зажав подборок Фенриса в своих пальцах. Минуя физическую оболочку, нервную дрожь ресниц и загустевший до черного цвет радужки, Хоук смотрел в обнаженную суть. Для этого не нужна была никакая магия, ни обычная, ни требующая крови. Чтобы найти лаз в фенрисову душу требовался лишь подходящий инструмент, который сковырнул бы все замки с его лживой личины. Хоуку повезло, ибо для роли этого инструмента сгодился он сам. Во взгляде Фенриса бушевало зарево пожарищ, чадящий дым которых оседал с внутренней стороны глаз густой, непроницаемой пеленой. Разум был срезан, ощущение реальности ограничивалось только дрожащими кончиками пальцев. Губы Хоука скривило злорадное торжество. Как же мало надо для того, чтобы познать всю сладость власти над тем, кто привык всегда подчиняться. — Что, уже не хочешь свободы? — с усмешкой спросил Хоук. Фенрис помотал головой. Ярко ощутив электрическую дрожь тела, Хоук проникновенно шепнул ему на ухо: — Может, вместо свободы ты хочешь меня? Что можно сказать, чувствуя, как душу выворачивает наизнанку расползающееся по венам, словно яд, желание, источник которого в пределах вытянутой руки? Только одно. — Да. — Скажи целиком. — Я хочу тебя. «Тебя, тебя, только тебя, никого, кроме тебя». Если бы Фенрис умел писать, он бы с упоением исполосовал всего Хоука вдоль и поперек поцелуями с самыми невозможными признаниями. — Ты пожалеешь, — зачем-то предупредил Хоук. — Всё равно, — отмахнулся Фенрис, не соображая уже совсем. — Мне тем более. Не так уж важно, что никогда им не сойтись в едином мнении. Для этого не хватало уважения, желания довериться и причин делать это. Слишком уж долго и сложно, а то, зачем они остановились сейчас, не требовало вовлеченности рассудка. Хоук с силой толкнул Фенриса в грудь. Эльф непременно упал бы навзничь, но противоположная сторона узкого тоннеля, которым они шли, врезалась в лопатки, сохраняя хотя бы физическое равновесие. В один стремительный миг Хоук оказался рядом, черной удушливой волной заполонил вокруг всё, затмил мысли, позволяя дышать только собой и чувствовать в целом мире только одного себя. В первое мгновение это напугало страшно. Вздернуло, рвануло, раскаленными крючьями где-то под ребрами сдирая кожу вверх, чтобы Хоук мог проникнуть в желейное, сплетенное искрами и серебром, нутро, впаяться надежно и навсегда оставить скребущие ожоги. В ушах забушевало алое море, накатываясь сильнее и сильнее. Ослепленный, ошпаренный болью Фенрис ловил ртом воздух, такой необходимый для дыхания, но когда удавалось захватить губы Хоука, дышать не хотелось вовсе. Обтянувшее цепями, налипшее к тонкой коже паутиной из огня, желание было сильнее любого здравого инстинкта. Тело не подчинялось импульсам из бесполезной, насквозь пробитой головы. Фенрис контролировал себя, держась за тонкую, зыбкую нить, точно зная, что она в его руках только потому, что Хоук позволяет. Его руки скользили по застежкам доспеха, невесомо, неощутимо, будто сама магия с легким щелканьем освобождала все защелки и крепления друг от друга. Фенрис не ощущал прикосновений — лишь их последствия, то, как слабеют опоясывающие его ремни, как под кожей кипит его упрямая кровь, отзываясь на обволакивающую магию, на волшебные, нереальные руки. Хоук очистил Фенриса от одежды, почти нежно, почти любя. Освобождаясь не столько от плена ткани, сколько от собственных предрассудков и страхов, эльф сбросил шелестящие оковы, распахнувшись перед Хоуком глянцевым переливом крыльев бабочки-однодневки, чья красота удивительна и скоротечна, бессмысленна, но по-своему мила. И совершенно беззащитна перед стихией. Доверчиво обнаженный до самого последнего нерва, до самой последней мысли Фенрис с послушным хрустальным треском изламывался в хоуковых руках, перекладывался осколками в его угоду и не был против ничуть. Он был по-настоящему рад, необъятно счастлив — до темно-багровых вспышек перед глазами, до окаменелого, совиного уханья сердца, до размытого контура собственного тела. Что угодно, что возможно, что невозможно, лишь бы чувствовать другое тело сильнее и острее, чем руками, чем кожей. Это — недостаточно хорошо, недостаточно близко. Наполнение физической оболочки сладкой, мучительной тяжестью было приятным, плавно возвращающим в мир простых, понятных ощущений. Хоук успешно игнорировал очевидный призыв тела, искушающие вибрации, сорванное дыхание, ласкал сдержанно, даже лениво. Он медленно водил губами по коже, ладонями оглаживая поддающиеся ему изгибы, сладко вжимаясь в напряженные мышцы. Доведенный до отчаяния этой пыткой, Фенрис нетерпеливо выворачивался в его руках, скреб плечи, спину, жарко дышал в шею, не в силах совладать с дрожащими, точно в слезливой истерике, губами. Эльф мог выдыхать только одно, только его имя — коротко и рвано, с умоляющим зовом, с отчаянием и всей удушливой страстью. И той злостью невозможности коснуться, что раньше рвала его на части, а теперь оставила растерянно немощным. Фенрис бессильно рычал, принимая темп ласк и их скудное количество, зная прекрасно: сейчас он безволен еще больше, чем когда был рабом у Данариуса. Магистр, конечно, имел свои представления о том, как можно испытывать выдержку, но Хоук оказался изобретательнее. Умнее, лучше. Опаснее, потому что завоевывал и отбирал всё не силой, а обманчивой лаской, своей безжалостно-лживой, взрывной, калечащей любовью. И Фенрис бесславно захлебывался в ней — густой, как кровь; горячей, как кровь; необходимой, как кровь. Он упрямо резал руки в попытке зачерпнуть её как можно больше, увлеченный, зачарованный безнадежностью процесса, игнорируя всё прочее, внешнее, неважное, но ни Хоук, ни его мнимая любовь не давались, ускользали, растворялись в белесом мороке каждого нового утра. Уходили, но не проходили — оставались ноющей, зудящей занозой. Сначала Фенрис смирился с этой болью, потом отчаянно возлюбил её, как единственное, что он имеет помимо ненависти. Сказать Хоуку: «Люби меня! Пожалуйста, люби меня!» он не мог, заговорами и чарами не обладал, опыта не имел и был заранее обречен на бесчестье, уже согласный обменять душу на одну, первую и последнюю попытку. Но Хоуку не нужна была его душа, никому она не нужна — значит, её можно оставить себе, ведь так? С силой Хоук вонзил зубы в фенрисову шею, перетирая кожу между острыми резцами. От этой яркой, пронзительной неожиданности Фенрис хрипло вскрикнул, ломаясь в руках мага. Тревожное воображение дорисовало картину того, как из натянутой вены, разорванной зубами, хлещет алый поток, как горячими проникающими стежками кровь вплетается в ткань одежды, как густо капает на землю подземелий, не способную её впитать, как смазанными пятнами остается на безжизненных камнях. Шальной дикий взгляд, окровавленная ухмылка и скользнувший по изогнутым губам кончик языка заставляют вскрикнуть еще громче, с особым ужасом понимая: Хоук имеет власть над ним даже в подсознании. И, наверное, первый раз Фенрис решительно отказался винить магию, потому что виноват он сам и его слабый рассудок, поддавшийся безумию и многократно отравленный опасными желаниями. В голове у эльфа безнадежно помутилось, он слышал свой голос — умоляющий, требующий и потом с обреченной радостью срывающийся в стон. Хоук утягивал за собой в болото, вглубь, дальше, опутывая прочно, без шансов вырваться. Фенрис не хотел вырываться — он хотел утонуть слишком давно, чтобы протестовать сейчас, получая желаемое. Вдруг это их последние минуты, вдруг они умрут через пару часов или пару дней, так и не найдя выхода с Троп? Жить, не имея сожалений, всё равно, что быть уже мертвым. У Хоука холодные руки и холодное сердце. И если сердце бронировано и недоступно, не добраться до него, не зачерпнуть в клин бережных ладоней, то его руки можно согреть хотя бы своим телом. Фенрис не был уверен, что Хоуку нужно это доверительно поданное тепло, но хотел делиться, хотел отдать. И Хоук брал — хватал, отбирал с ненужной грубостью, жадностью, слишком быстро, не давая шанса отреагировать криком, даже просто вздрогнуть. Упираясь лбом в плоский камень тоннеля, Фенрис первые мгновения сопротивлялся, против воли сжимая мышцы, мешая проникнуть в себя глубже, с трудом борясь с собой, своей глупой, ненужной сейчас гордостью. Ему хотелось схватить Хоука за руку, направить, или придержать, чтобы не вздумал прекратить, но дрожащие пальцы не слушались. Хоук вдавил ладонь в спину, принуждая наклониться — эльф с готовностью скользнул по стене вниз, опираясь ладонями, а ноги расставил шире. Послушно поддаваясь власти чужих рук, уже чувствуя, как Хоук толкается в него, вскрикнул, не в силах сдержать восторг за стиснутыми зубами. Хоук придерживал Фенриса за бедра до вмятой в кожу боли, жал к себе — кожа к коже — плотно, обжигающе-тесно. Прикусывал острое ухо каждый раз, когда входил во всю длину, и целовал лопатки, когда отдалялся, щекотно скользя челкой по плечам. По телу расцветали, отекая жжением, следы прикосновений, в лириумные узоры впрыснули раскаленную боль, юркую и быструю, кипучую и жалящую. Она заставляла то погружаться в пульсирующую темноту, то вышвыривала в выжженную ярким солнцем, сухую, покрытую трещинами пустыню. Дышать было нечем, дышать было тяжело, ведь Хоука — вокруг и внутри — было так восхитительно много. Всё с очаровательной простотой и правильностью замкнулось на нем одном, в голове дрожал нерв желания скулить и умолять. Фенрису хотелось, чтобы его взяли глубже, больнее, чтобы чужие пальцы втискивались в него сильнее, а дыхание мага оседало на его влажной коже тяжелее, горячее. Хотелось губы, хотелось пальцы в волосы, хотелось обхватить ногами, скрестить лодыжки и не отпускать. От невыразимой словами, злой досады Фенрис с силой ударил кулаком в стену, выбив каменное крошево. Он взрыкнул коротко, упрямо, нарвавшись на легкий шлепок и быстро успокоивший вспышку возмущения шепот. Руки Хоука полыхали неярким свечением, он весь сочился вязкой, плотной магией, щедро источал её вокруг себя. И эта магия, следуя за прикосновениями, перетекала сквозь него в другое, не приспособленное вместилище, покрывая хрупкий сосуд разломами горящим, жгучих трещин. Стискивая зубы и тяжело выдыхая раз за разом, Фенрис принимал Хоука глубоко в себя, прогнувшись под его руками, подластившись под его желание и требование. Маг обволакивал тело под кожей, изнутри, вплетался складно и идеально, словно заразная, неизлечимая инфекция. Захватывать и отравлять Хоук умел лучше всего на свете. А еще целовать до скулящего восторга, а еще трогать так, что мир перед глазами плыл, качался и таял, обтекая краями, а потом покоренное этим ошеломительным мгновением тело готово было немедленно исполнять всё, что нашепчут сладкие, порочные губы и идти, куда укажет дарующая любимую боль ласковая рука. Это сводило с ума своей неправильностью и ложностью, но Фенрис был слишком слаб, чтобы сопротивляться, слишком уж он не хотел сопротивляться. Эльф очумело встряхивал головой, но это не помогало избавиться от физического ощущения гула, будто тысяча голосов одновременно звучит в разных уголках его пыльного, потухшего сознания, они зовут куда-то, обещают что-то, манят чем-то… Фенрис был занят только дыханием, он не рискнул бы пытаться ответить им, умоляя заткнуться или мешая согласиться. Ему не хотелось испытывать облегчение, Хоук дарил себя, дарил боль и обман, и впитать всё это в себя стало вдруг смыслом того, почему сердце до сих пор не выскочило прочь из груди. Внезапно всё оборвалось, прекратилось холодом косого среза, рассекшего бред и реальность. Осознавая утекающую сквозь пальцы иллюзию, волшебную сказку, несбыточную мечту, Фенрис застонал обреченно и был вознагражден двумя долгими, глубоко проникающими, по-особенному чувственными толчками и сладким дыханием за ухо, в щеку, мазком губ о краешек его собственных дрожащих в лихорадке потери губ. Жалкие крохи чувств, суррогаты настоящих эмоций, подделка под любовь. Но и этого хватило. Изогнувшись в последний, ослепительный раз, Фенрис замер, чувствуя и почти слыша, как расслабляются сведенные сладкой судорогой мышцы в его теле. Короткая, яркая вспышка неземного, звездного счастья и всё. В изнеможении Фенрис упал на колени, упираясь нетвердыми руками в камни. Сколько так простоял, он не мог сказать — время потеряло всякий смысл. Вдруг на плечо опустилась ладонь. Резко, странно, неестественно. Или наоборот — слишком по-настоящему? Всего лишь невесомое касание, а показалось, будто ударили чем-то тяжелым, будто плечо пробило огромным раскаленным добела гвоздем. Вздрогнув, Фенрис неожиданно перестал ощущать тяжесть руки на своем плече. А знакомый, реальный голос заговорил чуть более отчетливо, чем те, предыдущие, распарывая тишину пустоты вокруг: — Идем дальше. И так много времени зря потратили. Много времени зря потратили… Много. Зря. Всё зря. Пошатываясь в слабости и цепляясь за стену, Фенрис с трудом встал на ноги, застегнулся дрожащими руками и неуверенно поднял голову в робкой надежде заглянуть в глаза Хоуку, но тот стоял к нему спиной. Почему-то захотелось с облегчением выдохнуть. Когда маг двинулся дальше по тоннелю, то Фенрис послушно направился следом. Надеясь по пути остыть от собственных ощущений. Обдумывать произошедшее ничуть не хотелось, в голове был вязкий туман, сквозь который слабо слышался звяк ломаных грошей.