Дар

Фенрис бродил по темному особняку, бесцельно скользя взглядом по стенам. Вряд ли он мог бы назвать это место своим домом, ведь каждая вещь вызывала неизбежные воспоминания о Данариусе: магистр был здесь, сидел на этих стульях, отодвигал от окон эти шторы, ел за этим столом. Всё здесь носило его отпечаток, не столько рук, сколько незримого, но жгуче ощущаемого кожей ненавистного духа. И никуда от него было не деться… После осмотра Фенрис пришел к неутешительному выводу — особняк был изрядно пострадавшим внутри: в некоторых комнатах пробиты стены, потолок протёк, заплесневел и кое-где осыпался, почти все двери снесены с петель, редко где не разбиты окна, перевернута мебель, разорваны многочисленные дорогие картины, из пола выбита узорная кладка. И вины времени в этом погроме не так уж много — ярость взяла когда-то верх, и Фенрис не смог себя остановить. Показалось хорошей идеей выместить зло на том, что раньше принадлежало хозяину. Глупо, конечно, но это помогло в момент кризиса успокоиться и выгореть. Правда, сейчас заставило серьёзно пожалеть, потому, что жить, кроме этого места, негде, а деньги на ремонт сами собой не появятся. Взяв себя в руки и прекратив предаваться унынию, Фенрис занялся домом. Полазив по кладовкам и чердаку, он нашел массу полезных для налаживания быта вещей, а так же тёплые одеяла, посуду, свечи. Собрал всё это добро в одной, самой целой комнате и почувствовал себя неожиданно уютно, слушая потрескивание камина и потягивая вино из запасов в погребе. Маленькие радости — и жизнь вдруг стала не такой паршивой. Постепенно Фенрис приспособился к первому жилищу — удивительному вдвойне: во-первых, потому что собственному; во-вторых, потому что он был сам себе и хозяином, и слугой. Дом магистра прочно ограждал его от Киркволла, где он всегда вызывал повышенное внимание и поэтому выходил на улицу лишь изредка, а знакомая из городской стражи помогала справляться с назойливым любопытством отдельных лиц и официальных властей по поводу якобы пустующего особняка. Фенрис был безмерно благодарен Авелин за помощь — она оказалась первой, кто заботился о нём просто так. Её честность и опека были трогательными и на редкость приятными. Фенрис даже начал понимать, почему люди столь склонны к домашней осёдлости. Его, впрочем, не манили бескрайние просторы, небо пополам с бесплатной романтикой над головой и ночлеги у костра. После Глубинных Троп желание жить в цивилизации было самым честным и первым, что Фенрис мог бы сказать этому миру (вздумай тот спрашивать, чего никогда не делал). А всякая походная прелесть была желанной исключительно для искателей проблем. Но думая о том, чего бы хотелось именно ему, Фенрис неожиданно пришел к самому абсурдному ответу. Ведь ему хотелось обнулиться заново, на этот раз собственной воле и желанию. Хотелось, чтобы только тишина имела смысл, и чтобы вдруг нашёлся кто-то рядом, кто мог бы этот смысл правильно понять и достойно оценить. Ведь пёсья преданность и защита до последней капли крови — всё, что Фенрис может дать. Глупость какая, обычно одергивал он сам себя, когда добирался до более конкретных деталей в своём плане. Всё в этом плане было хорошо, предельно честно и складно, только тот самый смутно определяемый «кто-то», кому можно служить и мечом, и щитом, не показывался в фенрисовой жизни уже год. Даже на порог особняка не ступал. Наслаждаясь покоем и сытой размеренностью, Фенрис развлекался опустошением погреба, а мысли про Хоука вприкуску к вину шли удивительно вкусно. Его отчуждённость была понимаемой. Мессер Хоук — ныне известный и успешный — зачем ему рядом с собой кто-то вроде Фенриса? Тем более, с такой-то сомнительной биографией. Да еще и остроухий. Скандал подобного рода пошёл бы Хоуку на пользу, разве что будь он магистром в Тевинтере. Фенрису понадобилось некоторое время, чтобы простить себе эти фантазии, и еще немного упорства, чтобы забыть. Столь надоевшее ему самому прошлое упаковывалось в хрусткую бумагу и с плавной постепенностью складывалось на дно души. Недалеко, чтобы при надобности, было легко достать, но и не близко, чтоб лишний раз не отвлекаться и случайно не задевать. Фенрису нравилось его затворничество. Особенно тем, что он выбрал его сам и распоряжался им так, как хотел. Хотел — целыми днями спал, хотел — напивался вдрызг, хотел — бродил по городу. Свобода и была какой-то такой — смутной по ощущениям, щедро дарящей и растерянность, и опьянение. Она нравилась и одновременно пугала. Но вприкуску к вину свобода шла удивительно вкусно. *** Как и всё, что касалось Хоука, его возвращение в фенрисову жизнь произошло спонтанно. Без предупреждения и без приглашения. Однажды из коридора раздался грохот, шорох шагов по лестнице, а потом на пороге комнаты показался Хоук. За ним Авелин. Фенрис даже не знал, чему удивляться больше: такой огромной компании или её составу. В тот день он как раз предпочёл всему прочему крепкую выпивку, так что и Хоук, и Авелин сначала показались дурной шуткой воображения. Эльф потёр глаза, встряхнулся, сгоняя застоявшийся в голове хмель, кое-как выбрался из-за стола, чтоб поприветствовать гостей. Авелин умело скрыла осуждение, а Хоук не поскупился на презрение во взгляде. Он выглядел сущим незнакомцем. И виноваты в этом не отросшие до плеч волосы, а весь общий вид. Выражение холодных глаз, осанка, разлёт хмурых бровей — всё приобрело оттенок того особого высокомерия и жёсткости, который присущ лишь дворянству. По сути — ничего нового (ведь безо всяких бумаг он был аристократом с первого дня их злосчастного знакомства), лишь пропасть между ним и остальным миром ширилась всё больше, а стремлений возводить мосты у Хоука становилось всё меньше. Так же Фенрис отметил, что Авелин облачена в полное, до блеска начищенное обмундирование, а за спиной Хоука (тоже одетого по походному) виднеется магический посох, официально ему разрешённый. Не похоже это на дружеский визит вежливости, рассчитанный на чашечку чего-нибудь бодрящего и беседы допоздна. — Что-то случилось? — спросил Фенрис, не особо понимая смысл подобного парада, теряясь в догадках и опасаясь, что капитан стражи пришла его арестовывать за что-либо, а Хоука прихватила для морального уничтожения. — Не беспокойся. По правде говоря, мы идём на встречу с сенешалем. В доме наместника приключился какой-то переполох. Как капитан стражи я должна разобраться. А Хоук засиделся дома, ему полезно будет размяться, — Авелин выразительно глянула на мага. — Не вечно же тебе на балах развлекаться, пора бы послужить городу! — Надеюсь, звон золотых монет развеет мою скуку… — кисло протянул Хоук. Авелин толкнула его в бок. — Давай, делай, что хотел, и пойдем. Время не ждёт. Эта фраза заставила Фенриса с опасением на грани странного любопытства заглянуть на Хоука. Маг отогнул полу своего плаща, залез в сумку, закрепленную на поясе, вытащил потертый прямоугольник неясного назначения. И молча протянул Фенрису. Между ними не больше пары метров, но ни эльф, ни маг не торопились приблизиться друг к другу. Хоук считал, что подойти и принять подарок должен именно Фенрис; Фенрис, в свою очередь, считал брать из рук малефикара что угодно недопустимым для себя. По пути он не забыл проклясть себя в тысячный раз за то, что уже пренебрегал этим правилом. — Что это? — спросил Фенрис у Хоука. — Это книга. Их читают. Жалея, что не взял подарок молча, пока была возможность, Фенрис с досадой осознал: сейчас требуется пояснить одну неприятную истину. Конечно, Хоук знал о ней, но если бы не вынудил произнести настолько очевидную гадость вслух, то не смог бы спокойно уснуть этим вечером. — Я не умею читать. Рабов не учат. — Ты ведь уже два года не раб. Фенрис промолчал. — Почему же ты сам не научился до сих пор? — не обращая внимания на предупредительное покашливание со стороны Авелин, Хоук всё же решил продолжить разговор, который перерос в неприятный допрос. Магу, кажется, было невдомек, что невысказанный за год лимит гадостей невозможно наверстать за пару минут. Даже малефикару. — Не до того было, — Фенрис ляпнул первое, что пришло в голову. Просто лишь бы не молчать. Хоука такой ответ ничуть не впечатлил. — Ну конечно, ведь пить и жалеть себя это несомненно полезнее… Авелин не выдержала. Она дернула мага за рукав и строго потребовала: — Перестань сейчас же! Идём, нас ждут. Хоук упёрся. Он швырнул книгу на стол. Приземлившись, та громко хлопнула о дерево и подняла небольшое облако старой пыли. — Надеюсь, она тебе пригодится. Хотя бы на розжиг камина, — Хоук процедил это сквозь зубы и, выдернув руку из хвата капитана стражи, вышел вон. Авелин задержалась, чтобы изобразить улыбку то ли неудачного ободрения, то ли сожаления, после чего удалилась следом. Разумеется, Хоук никогда не раскается в своём поведении лично, потому что знает — рядом всегда есть тот, кто попросит прощения вместо него и подаст его в лучшем свете, чем он есть на самом деле. Фенрис глянул на книгу. Кажется, от подарков следовало бы получать удовольствие, ведь это знак внимания, заботы и памяти, но почему же от этого внимания так нехорошо?.. Эльф неуверенно тронул корешок, обвел кончиками пальцев оттиск названия, каждую секунду контакта с шершавостью ожидая, что та оживет и вцепится в его руку. Засаленный потрепанный вид говорил о многих владельцах, сотне былых прикосновений, которые стёрли краску с обложки. Может, когда-то эта книга обитала в библиотеке богатого дома, или наоборот валялась в нечистотах среди эльфинажа — какая разница. Фенрис взял книгу в руки, повертел, открыл наугад и тут же одернул пальцы, словно опалившись. Меж страниц красовался засушенный тёмно-алый цветок, выделяясь на бумаге кровавой кляксой. Фенрис стряхнул бутон в камин, радуясь тому, как быстро тот сгинул, поглощенный пламенем. Книга отправилась на полку, а сам Фенрис тотчас выскочил из дома. *** Вожделея кулёк деньжат в качестве возмещения за потраченное время, Хоук определённо не прогадал с мечтой, поскольку награду стоило бы ожидать приличную. Но и дело казалось не самым простым. Пока Авелин в изысканной манере с помощью кулака и безотказно работающего приема: «Я вам, остолопам, выпишу по три дополнительных патруля вне очереди и без выходных!» допрашивала своих ребят, проворонивших сына наместника Думара, сам Хоук прикидывал, сколько займут поиски взбалмошного подростка и позволят ли ему выписать парню воспитательную оплеуху. Очевидно — нет, без угрозы попасть в тюрьму на не менее воспитательный арест, который стоит провести, латая дыры в уважении к вышестоящим лицам. В своём нынешнем статусе Хоук мог смело дерзить кому угодно, просто ради искусства и в силу привычек, но к наместнику испытывал смутные чувства, которые благополучно путал с уважением и поэтому отвечать резко или неуместно шутить никогда не решался, не пробовал да и не хотел. И это не смотря на то, что поводов можно было бы найти, даже не особо утруждаясь. Стареющий и слабеющий правитель Киркволла — мессер Марлоу Думар — на самом-то деле не вызывал должного уважения к своей персоне, хотя и пробыл на посту главы города лет двадцать. Оставалось загадкой, как он мог удерживать власть в своих руках так долго, если даже свои личные, семейные проблемы решались не им, а городской стражей. Думару очень повезло, что у него была Авелин Вален — дама, не склонная к сплетням, зато всецело преданная клятвам и патронам. Отчасти по этой же причине её деловое общение с высшими чинами Киркволла происходило наедине, а Хоуку докладывалась лишь самая суть, без подробностей. Капитан, конечно, доверяла своему приятелю-магу, но у всего имелись границы — а границы доверия, как известно, самые зыбкие и деликатно очерченые ажуром разномастных сомнений. Хоук, к облегчению Авелин, абсолютно не интересовался политикой, не желал понимать всех хитростей её устройства, не принимал участия в придворных интригах, как его ни заманивали, предпочитая всем соблазнам наблюдения со стороны. Авелин была крайне довольна таким расположением приоритетов, поэтому частенько просила его помочь разобраться с делами государственной важности, точно зная, — уж Хоук-то болтать не станет. Ни во что не вникая, он ничего не запоминал, и был самым никудышным осведомителем при дворе. — Кунари, да? — задумчиво протянул Хоук, когда Авелин выгнала провинившихся подчиненных из кабинета. — Говорят, мол, они похитили сына наместника, а не он сам ушёл куда-то, просто забыв сказать об этом родителю, — буркнула Авелин, массируя виски. — Что будем делать? Несколько минут капитан маршировала по комнате, заложив руки за спину и сосредоточенно морща лоб. Потом она остановилась и неожиданно спросила: — А что бы ты сделал? — Я? — Хоук удивлённо вскинул брови. — Я обычно делаю то, что ты мне говоришь. Ты лучше меня разбираешься со всей этой… деликатностью. — Я же спросила прямо, зачем ты увиливаешь? Просто твой совет, — терпеливо пояснила Авелин. — У тебя же есть соображения на этот счёт. Не ври мне, что их нет! По части общения с власть имущими Авелин знала Хоука получше прочих его товарищей — у Гаррета всегда имелось своё мнение, которое далеко не всегда прочно держалось за зубами. Она видела, как он вёл себя с ведьмой из Диких земель, и просто была счастлива, что та не спалила их всех за дерзость одного болтливого мага. Флемет изящно осадила наглеца, пообещав, что если они встретятся вновь, то она сожрёт его живьём. Потом Хоук величал знаменитую Флемет исключительно «старая ворчливая кошёлка». Но не без доли уважения. Странное высокомерное безумие, кажется, у всех магов в крови, вместе с демонами, лириумом и ночными кошмарами прямиком из Тени. Не удивительно, что голова у магических парней порою туго соображает — с такими-то соседями! — Я бы пошел в лагерь кунари, спросил у их главного, где сын наместника, зачем они его выкрали. И вне зависимости от ответов, хорошо бы пригрозил им выселением. — Поняла тебя, — Авелин угрюмо покивала и снова задумалась. Идти вот так, откинув забрало, в прямую атаку, спрашивать в лоб и вообще — заявиться в лагерь неустойчиво дружелюбных сил с целью обвинить их в похищении далеко не последнего человека из города? Это ж сколько наглости надо иметь, чтобы после этого даже мечтать уйти от кунари на своих двоих?! Нет, этот план никуда не годится. От надобности объяснять Хоуку несостоятельность его предложения Авелин спас ворвавшийся в кабинет стражник, который взволнованно сообщил о подслушанном разговоре одной примелькавшейся банды, где фигурировал искомый сын наместника. Подхватив меч, Авелин воинственно скомандовала: «Веди!». Хоук вскочил с кресла и в предвкушении хрустнул пальцами — убивать наёмников было его любимым занятием в Киркволле. После светских приемов и посиделок с Варриком за кружечкой эля, разумеется.