Любить и быть убитым

      Холодный дождь неприятно щипал маленькие ранки на изящных ручках Алоиса, мальчишка стоял на пороге массивных дверей поместья, отстраненно смотря на уходящую за горизонт серую дорогу. Крупные капли обжигали кожу холодом, заставляя кончики пальцев болезненно розоветь.       Небо растянулось над ним тяжелой грязной простыней, неприлично контрастируя с зеленью увядающей травы и мха, густой, землистый запах петрикора сильно ударял по рецепторам, принуждая пропускать восхитительный запах через легкие. Листва утопала в дожде завораживая взгляд, а терпкий запах осени кружил голову. Алоис прикрыл глаза, наслаждаясь неповторимым ароматом смерти и высохшей травы. В этой унылой тишине было свое очарование, ощущение единения с самим собой, тягучее, таинственное одиночество.       По-своему прекрасна увядающая природа — из года в год она повторяет свой цикл, прощаясь, будто насмешливо, но все еще печально, смиренно принимая свою неизбежную погибель. Привлекательная печаль в которой хотелось раствориться без остатка. Алоис искренне любил осень — умиротворяющий шелест высохших листьев и запах, который распространялся в воздухе, однако в этот раз все было по-другому. От окружающей серости хотелось задохнуться, в этот раз все казалось абсолютно бесцветным и безнадежным. Пустота в груди ощущалась физически, как будто там ничего никогда не было.       Он попытался припомнить хоть что-то: событие, ощущение, может вкус или запах? Его бы устроило любое жалкое воспоминание, которое помогло хоть немного заполнить пустующее в груди пространство. Однако жалкие потуги мальчишки оказались безрезультатными — Джим не мог ощутить ровным счётом ничего, с сожалением осознав, что даже если усердно поскрести по стенкам его искалеченной души, врятли найдется что-то подходящее. Чувства были давно растрачены без остатка, делая его неспособным до искренней любви, дружбы или простого сочувствия.       Эти маленькие розовые губы более не были способны на нежные, искренние слова. Их хватало лишь на ядовитые проклятия, которые Алоис шептал в темноте спальни перед сном, словно одержимый фанатик. Внутри не осталось света — лишь дрянь, тягучая и зловонная масса греховных желаний.       Горечь предательства смешавшись с по-настоящему детской обидой, преобразовались в бурлящее варево из необузданного гнева и ненависти, искрящего жаждой мести и мнимой справедливости, обжигая каждого, кто осмелиться подойти близко, а ведь он еще так юн. Ему хотелось бросить все и сбежать подальше, туда где его никто не знает, туда где бы не пришлось держать ответ за свой фальшивый титул, не оправдывать чужих надежд. Наконец обрести долгожданное спокойствие, где за ним не будет следить ужасное чудовище, держащее его на мушке словно дичь, вне зависимости от времени суток.       Остаться один на один с собой и своими мыслями, не опасаясь, что их могут выкрасть и выставить на всеобщее обозрение, хоть раз обрести себя без чьей-либо помощи или наставлений. Как бы этого хотелось — бросить к черту глупый контракт, позорно выстраданное наследство, последние годы жизни и отравляющие его воспоминания, просто вынести этот смрад на помойку как будничный мусор. Унестись на другой край земли, чтобы навсегда забыть, кто он есть. Навсегда забыть о Нём, разорвав петлю этой губительной зависимости.       Мальчишка прекрасно понимал, что ненормальное влечение к мужчине сведёт его с ума, утащит за собой на самое дно, в пучины отчаянья, не оставив никаких перспектив на «нормальную» жизнь, которая в общем то уже не представлялась когда-либо возможной. Сопротивляться своим желаниям было невозможно, отказ от Клода для него был хуже, чем от дозы для наркомана. По мнению юного графа Фаустус был невероятно красив, вообще у мальчика не было такого большого выбора в партнерах, а, следовательно, сформировавшихся предпочтений, но, если когда-нибудь был — типаж этой ходячей энциклопедии нравоучений безусловно бы занял первое место.       Казалось, каждая клетка тела Алоиса была запрограммирована на безумное желание. Клод в человеческом обличье был безупречен: статный, пугающе идеальный мужчина. Его внешность не была заурядной — подтянутые аппетитные бедра из которых вырастали стройные длинные ноги, соблазнительные, чуть сухие губы. Но больше всего Алоиса манили глаза — черные бездонные провалы, в которых можно было исчезнуть навсегда.       Как могло сочетаться в одном существе столько разных контрастов или это и есть дьявольская привлекательность? Кто знает. В любом случае сосуществование с этим афродозиаком на одной территории сулило Транси только множественные нервные срывы и круглосуточный стояк.       От невыносимого напряжения голова раскалывалась, будто череп сжали раскаленными щипцами.       Сбежать. Сбежать. Сбежать. — эта мысль заела в голове, словно старая обшарпанная пластинка, ежедневно и старательно вгрызаясь в виски.

***

      Прошло несколько месяцев с момента воссоединения с преданным слугой, а они так и не сдвинулись с мертвой точки. Каждый чёртов день был до смешного похож на предыдущий и это однообразие сводило с ума. Да, безусловно с прибытием новой прислуги пребывание в поместье заиграло новыми красками, но и они быстро выцвели. Клод безукоризненно исполнил приказ, наняв действительно симпатичного молодого камердинера, и даже бровью не повел. Алоис до последнего не верил, что демон так просто позволит другому мужчине касаться тела своего господина. Но приказ Господина — закон. И хотя Транси было плевать, как смотрел на него новоиспеченный Оскар в моменты интимных провокаций, полный холодного презрения взгляд Клода сполна окупал все неудобства.       Впрочем, перемены коснулись не только штата прислуги, но и привычной жизни молодого графа. Пять раз в неделю юный граф Транси занимался с учителями, стократ проклиная себя за собственную инициативу, но быстро смирился. Обучение шло ему на пользу, подобно искусной огранке, подчеркивающей достоинства драгоценного камня. Он стал значительно лучше писать и читать, изучил тонкости светской беседы, мастерски освоил танцы и этикет. И хоть с естественными науками Транси все еще плавал, сдаваться мальчишка не собирался.       Спустя два месяца занятий, на которые Транси выжимал из себя последние капли энтузиазма, он открыл для себя французский. Стоило ли говорить, как безумно этот язык шел мальчишке?       Пожалуй. Каждое грассирующее слово на его губах звучало как изысканное оскорбление или тонкий соблазн.       Даже мсье Моро Готье — преподаватель, выписанный из самого Парижа, не раз замечал: граф Транси определенно родился не в той стране. Маленький язычок быстро схватывал произношение, бесстыдно кокетничая; речь Алоиса лилась настолько очаровательно, что способна была сразить любого.       Погружаясь в чужую культуру, Алоис невзначай узнал, что имя его дворецкого имеет латинские и французские корни. С того момента его мучил вопрос: выбирал ли Клод это имя сам? И если да, то почему именно такое вычурное — "Фаустус"? Или, быть может, Клод - это особый французский сорт демонов, волею судеб оказавшийся в Британской империи? Идея о "демоне-иммигранте" была совершенно абсурдной, но она веселила маленького чертёнка до колик. Когда-нибудь он обязательно спросит об этом свой личный ночной кошмар. Возможно, в тот самый день — на смертном одре.       В остальном жизнь графа Транси текла в привычном русле, сохраняя свой монохромный темп и будто исподтишка откручивая винтики здравого смысла. С каждым днем давящая тяжесть становилась ощутимей; воздух поместья наливался свинцом, не давая сделать вдоха. За окном проносились дни, слуги мелькали вокруг, имитируя безумную карусель, и только один полный презрения ядовитый взгляд оставался неизменным. Он сопровождал Алоиса повсюду, вынуждая вальсировать в потоке неопределенных чувств и до боли сдавливая грудную клетку.       Сочившаяся из дворецкого неприязнь ощущалась буквально физически: в каждом редком слове, в едва заметном движении аккуратной черной брови. Мальчишка видел это. На его месте видели не больше, чем ведро с грязными помоями, выказывали пренебрежение, услужливо называя господином. Демон выказывал ледяное пренебрежение, прикрываясь услужливым "мой господин", и выносить это двуличие было невыносимо. Если раньше дворецкому было попросту всё равно, то теперь граф Транси значил для него меньше, чем протухший ужин, который дворняжке не скинешь подачкой.       Каждый вечер, засыпая в своей возмутительно дорогой кровати, он задавал себе один и тот же вопрос:       Зачем так стараться? Зачем пытаться быть «нормальным» ребенком и достойным наследником?       Для чего, черт возьми, он продолжает это никчемное существование? Ведь в мире не осталось никого, кому был бы нужен Джим Маккен. Даже его последняя разменная монета — душа, давно была безапелляционно списана в утиль. Он всё чаще вспоминал похотливого старика Транси, смуглое лицо Ханны, странных тройняшек и смазливую физиономию проклятого Фантомхайва, с которым когда-то по-детски наивно пытался сблизиться.       Что странно, но Лука в памяти почти не возникал. Его ангельский образ с каждой попыткой крошился, как дешевый мел, безвозвратно и издевательски медленно исчезая из сознания. Словно остатки самых теплых человеческих чувств не желали находиться в этом грязном, плебейском теле, оставляя место лишь для дистиллированной боли. Каждый раз, загоняя себя в угол, Алоис начинал эту увертюру заново, погоняя экипаж обезумевших мыслей до тех пор, пока не проваливался в тяжелый, рваный сон.       И всё же его конечная цель оставалась неизменной и Алоис настойчиво выгрызал к ней давно поросшую дорогу, вырывая надоедливые преграды с землистым корнем. Страдания - исключительные страдания, которые должна получить его возлюбленная тьма, приправленные изысканным соусом отмщения. Он со всей наскребшейся нежностью составлял безупречный рецепт блюда, которым планировал наслаждаться с особым упоением, да таким, чтоб зачесалось сожрать собственные губы.       Транси понимал: нужно стать кем-то. Добиться признания, успеха. И раз среди нечисти он потерпел сокрушительное фиаско, то в мире людей у него всё еще оставались лотерейные билеты. Несмотря на юный возраст, он прекрасно осознавал свою привлекательность среди мужчин и женщин, и предвкушал, как со временем станет пользоваться ею на полную катушку. Но даже в его светлую головушку пришло осознание: симпатичного личика малото. Любой опытный дворянин быстро разоблачит его, вытащив на поверхность личину нищего простолюдина. Пришлось пахать до седьмого пота, смирив гордыню и нехотя признать чужой авторитет — то, чего Транси терпеть не мог.       Усидчивость была пробоиной в его корабле, зато в старании ему не было равных. Еще на улицах мальчишка усвоил закон: без борьбы нет результата, а по сему привык сражаться отчаянно и жестоко — за хлеб, за воду, за само право дышать. Ему было невыносимо тяжело строить мост над пропастью собственного невежества, ведь Маккена никогда ничему не учили, а прежние уроки с дворецким оказались лишь поверхностной симуляцией.       Превозмогая скверный характер, Транси всецело отдался просвещению. И пусть нанятых мастеров привлекал главным образом только денежный эквивалент, искренность намерений чувствовалась предельно ясно.       Из всех учителей Транси больше всего симпатизировал мсье Готье. Обладатель дерзкого, озорного нрава, тот совершенно не вписывался в чопорную атмосферу поместья покойного старика, да и серой Британии в целом. В свои двадцать восемь лет этот стройный мужчина с изумрудными лисьими глазами обладал профилем, будто высеченным искусным резцом. Француз говорил громче положенного, нарочно срываясь на артистичные нотки, активно жестикулировал и не стеснялся в выражениях — что безумно подкупало Алоиса. На фоне "замороженного" окружения Моро Готье казался яркой вспышкой: открытый, настоящий, само воплощение слова "живой".       Мальчишка наслаждался временем, проводимым вместе с учителем, в том числе потому, что занятия с ним напрочь отбивали мысли о Клоде, который, к слову, на дух не переносил гостя из-за границы.       Особенно сильно ощущался контраст характеров, в те моменты, когда незыблемые параллельные Фаустуса и мсьё Готье находили друг друга за дневным чаепитием, нельзя сказать, что Транси не нравилось наблюдать за этим поединком — наоборот. Дворецкий будто нарочно, позволял себе определенную унцию небрежности, невзначай, вставлял колкие замечания, окатывая гостя полным холодного презрения взглядом, и Готье отвечал с полной отдачей, позволяя отборно выругаться на родном языке за трапезой или же швырнуть грязную салфетку под ноги прислуге, словно бродячей собаке.       В такие моменты Транси жадно впивался глазенками, поглощая как растение солнечный свет, каждое изменение в лице дворецкого. Его доставляло раздражение прислуги, вынужденная беспомощность, вызванная связавшими руки обстоятельствами, и даже если мальчишке было чудовищно больно смотреть на равнодушный смысл его жизни, он вспоминал о своей цели. Цели растоптать свою любовь, стерев ее в пепел и развеять по ветру с остатками собственного сердца.       В один из таких провокационных обедов, морозным февральским днем, когда за окном расстилалось бескрайнее белое полотно, мсье Готье явился с необычным предложением.       — Мой юный друг, — француз отпил немного чая из вычурного сервиза и с тихим звоном вернул чашку на позолоченное блюдце. — Ваши успехи в языке достигли небывалых высот. Однако есть кое-что, чего вы никогда не получите в этих угрюмых стенах.              Его взгляд переместился на стоящего за спиной господина Фаустуса, чье непробиваемое выражение лица успешно портило воздух в комнате.       — Вы уже взрослый юноша, тем более что этой осенью вы разменяли еще один год жизни. Не пора ли оставить затворничество и посмотреть на мир? Алоис оторопел. Чашка замерла у самых губ, так и не донеся ароматный напиток до цели. Информация усваивалась медленно, вызывая легкое головокружение от открывшихся перспектив.       — Que veux-tu dire? — осторожно поинтересовался юноша на французском, сведя светлые бровки к переносице.       — Ха-ха! — мужчина лукаво улыбнулся и, откинувшись на спинку обитого красным бархатом кресла, устроился поудобнее. — О чем я и говорю: вы — талантливый и симпатичный молодой человек, а живете здесь, будто в клетке. Можно безупречно знать язык и зубрить учебники до рассвета, но вашей эрудиции грош цена, пока вы сидите в четырех стенах, сбегая от мира.       Каждое слово француза пулей прошивало Алоиса, превращая его волю в решето. Готье был прав во всём: и в излишней замкнутости графа, который наотрез отказывался от светских приемов, опасаясь чего-то абстрактного; и в тщетности его попыток доказать свою значимость, стоя на месте. Лицо Транси исказилось. Он замер, лихорадочно просеивая услышанное сквозь чертоги разума. Взгляд метался по мраморной столешнице, не находя опоры.       И лишь взор Клода оставался неподвижен — он был прикован к мсье Готье. Демон непрерывно следил за слащавым лицом иностранца, обуреваемый единственным желанием: вырвать поганую челюсть прямо здесь и сейчас, чтобы в комнате воцарилась прежняя тишина. Фаутус наслаждался самой мыслью о вспоротом животе раздражающего скота, который методично пытался вывести его из равновесия, однако в момент его мимолётных фантазий, Алоис внезапно подал голос:       — Я так и не услышал конкретного ответа. Что вы предлагаете, мсье Моро?       — Так официально, мой мальчик, — усмехнулся мужчина. — Как ваш учитель и верный друг, я настоятельно советую вам отбросить страхи и отправиться со мной, чтобы продолжить обучение в Université de Paris.       — Я… — мальчишка тщетно пытался собрать мысли в кучу. — Мне надо….       — К сожалению, мсье Моро, господину запрещено покидать пределы поместья, — перебил его Фаустус. Тон дворецкого был настолько холодным, что, казалось, замораживал воздух вокруг.       От этой резкой метаморфозы Алоис внутренне осел. Он медленно развернулся к стоящему за спиной Клоду и впервые за долгое время осмелился посмотреть демону прямо в глаза. Их взгляды столкнулись — жестко, без права на компромисс. Клод смотрел на Транси так, как смотрят на неразумное чадо, настойчиво выклянчивающее сладость в лавке. Алоис же в ответ окатил мистическую тварь волной неприкрытой ненависти.       Почти год этому существу было на всё плевать, а теперь оно ставит ультиматумы? Ну уж нет. У этого засранца не выйдет задушить его в каменном гробу под названием «особняк Транси». Он не позволит сводить себя с ума и помыкать собой, как безвольной куклой. Джим Маккен выводил в себе этот смертельный яд не для того, чтобы ему снова что-то запрещали.       Их бессловесный поединок длился считанные мгновения, но и этого было достаточно. Алоис так же резко вернулся в прежнее положение, как и обернулся к слуге.       — Прошу прощения, мсье Моро. Кажется, мой невежественный слуга возомнил себя моим опекуном. Представляете? — издевательски протянул Транси, небрежно отпивая чай. — Пожалуйста, продолжайте.       — Я планирую возвращение в Париж в этом марте, по сути — через месяц. Обучение продлится четыре года, но выехать во Францию нужно заранее, чтобы вы успели познакомиться с обществом и адаптироваться. Полагаю, для вас будет действительно тяжело реши…       — Согласен, — перебил его Транси. — Мне кажется, это замечательная идея, мсье Готье.       Сердце бешено колотилось, болезненно отдавая в барабанные перепонки. Вот он - шанс. Шанс сбежать от режущего взгляда Клода. Шанс отыграться за всё.       — Замечательно, мой мальчик! Ты не пожалеешь об этом, — француз легко выпрыгнул из кресла и направился к дверям. — В следующую нашу встречу я подготовлю все бумаги и направлю рекомендательное письмо в университет.       — Премного благодарен. Увидимся в четверг, — улыбнулся мальчишка.       — Au revoir, — мурлыкнул Готье и поспешно удалился.       Дверь захлопнулась, и в гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина.