Любить и быть убитым

Интересная страна — Франция: слова здесь имеют такую важность, что иногда они в конечном счете заменяют собой вещи или по крайней мере заставляют нас верить в существование этих вещей. (Renaut 1995a, 15—16)

***

      Четыре года пролетели как мгновение. Алоис Транси покидал Париж с щемящей тоской в груди. Как и предсказывал мсье Готье, Франция стала для юноши идеальной колыбелью. Язык, местный образ жизни, архитектура, климат пленил юного графа, безвозвратно влюбив в себя. Возвращение в туманный Лондон не пугало Алоиса скорее наоборот - будоражило кровь. Он с предвкушением ждал момента, когда снова переступит порог особняка Транси.       Франция казалась ему прекрасной фантазией, сном длиною в жизнь, где он впервые почувствовал себя свободным. Юноша часто задавался вопросом: неужели жизнь всегда была такой яркой? Или из мира Джима Маккена когда-то попросту выкачали все краски? Новые знакомства, блеск светских вечеров, неспешные прогулки с университетскими товарищами - неужели это и есть счастливое юношество?       Первые несколько месяцев протекали тяжело и Алоис, буквально учился заново дышать и прикладывая колоссальные усилия, постепенно вливался в общество. Конечно, тяжело привыкнуть к любезному отношению, когда с самого рождения хватаешь в голову тяжелые камни со стороны селян. Но не смотря на все трудности тяжелого прошлого, юноша расцвел.       Порой ему казалось, что прежняя жизнь была лишь плодом воспаленного разума. Лицо того, кого он когда-то так отчаянно желал видеть подле своей кровати по утрам, постепенно стиралось, превращаясь в хаотичный сгусток теней. Память о нем улетучивалась, словно дым, оставляя после себя лишь уродливые рубцы на сердце и едва заметный след на языке.       Университетские залы сменялись зеркальными гостиными особняков Сен-Жермен. Он научился носить бархатные жилеты так, будто родился в них, и держать бокал с шампанским с той небрежной грацией, которая доступна лишь тем, кто абсолютно уверен в своем праве на роскошь.       Он больше не Джим Маккен, ворующий хлеб; он — истинный граф Транси, со скучающим видом выбирающий между редким вином и еще более редким антиквариатом. Из грязного деревенского мальчишки вырос высокий и стройный мужчина, сохранивший при этом ту пугающую хрупкость, которая делала его похожим на фарфоровую статуэтку. Длинные, идеально прямые ноги, подчеркнутые узкими панталонами по последней французской моде, придавали его походке особую кошачью грацию. Золото его волос теперь ниспадало на плечи ухоженными прядями, обрамляя лицо, чья кожа казалась алебастровой, не тронутой ни солнцем, ни грубостью жизни. Но главным его оружием оставалась лукавая лисья улыбка, обещающая союзникам неземное блаженство, а врагам - неминуемую гибель.       Париж научил Алоиса тому, что красота есть высшая форма власти. Алоис научился пользоваться своей феминностью как острым клинком: его черты лица стали точеными, почти девичьими в своей нежности, но в этой мягкости сквозила опасная уверенность хищника.       Светские вечера особо полюбились юному Графу. Там, под звон хрусталя и шепот шелковых подолов, Алоис познавал вкус не только дорогих вин, но и самых запретных наслаждений, к которым богатые юноши тянулись с неистовым азартом. Его романы вспыхивали и гасли быстрее, чем догорали свечи в игорных домах. Алоису было неважно, кто станет его очередной жертвой: богатый наследник или статный гвардеец, встреченный в полумраке закрытого клуба. Он менял любовников так же легко, как перчатки из тонкой лайки, оставляя после себя лишь шлейф дорогого парфюма и разбитые надежды.       Ему доставляло почти физическое удовольствие видеть, как под его пальцами ломается чужая воля, как в глазах партнеров вспыхивает то самое безумное желание, которое он когда-то сам питал к своему дворецкому. Но даже в самые жаркие моменты, когда чужие губы шептали его имя, Алоис чувствовал ледяной холод, стремительно скользящий по позвоночнику.       Ему казалось, что он наконец-то «настоящий», что блеск Парижа навсегда выжег из него свинцовую тяжесть поместья Транси. Но когда музыка на балах стихала и он оставался в тишине своей комнаты, печати на коже начинали пульсировать, напоминая: этот праздник жизни - лишь временная декорация перед главным актом.