Кляксы в виде жизней

Что ему снится? — думает Кёя, рассматривая Мукуро. Мукуро спит так же, как бодрствует — суетливо, хаотично, неправильно. Вертится с одного бока на другой, мучительно хмурит тонкие брови. Лицо осунулось, черты заострились, на них темными пятнами проступают следы страдания — иллюзорные тени слабо похожи на иллюзорные цветы, это просто бесформенные кляксы. Протянуть руку и разбить слабое пламя несложно и чем-то напоминает монотонную ловлю мошек: заметить движение очередного цветочного монстра, перехватить шипастый и сочащийся ядом стебель, отвернуть черный зев лепестков от покрывшейся испариной груди и стиснуть ладонь. Даже пламя зажигать не приходится. Отвращение к иллюзиям в Кёе до сих пор слишком сильно, и оно питает силой его голые руки. Что ему снится? Ясное дело, кошмары. Они будто утаскивают Мукуро на его пути — назад, в ад. Иначе объяснить безумные, бесконтрольные иллюзии, взрывы пламени или ядовитые цветы, что целятся в сердце, попросту невозможно. Мукуро дышит часто и тяжело, иногда сдвигается к самому краю, и Кёя рефлекторно подается вперед, придерживает. Ему хочется верить, что движение — память натренированного тела. Еще Кёе хочется знать: что снится Мукуро, когда он спит у себя — в номере очередного отеля, в одной из съемных квартир или где он еще бывает, когда уходит. Такие же кошмары? Или на него так действует близость Кёи? Это желание острее битого стекла, хуже отвращения к иллюзиям, даже ненависти — и той хуже. В этом желании будто все ответы на вопросы, которые Кёя сам себе боялся задать. Его бы сейчас потрогать, придвинуть к себе, разбудить поцелуем — есть тысяча вариантов смять тревогу, прогнать кошмары. Кёя не делает ничего, разве что отодвигается, отворачивается к стене, закрывает глаза. Если он коснется Мукуро, хрупкая иллюзия, что им хорошо трахаться, просто трахаться, ничего больше, Кёя, разобьется. Ее, эту иллюзию, Кёя ненавидит даже сильнее прочих — но он не готов узнать, что прячет за недоверием Мукуро. Не хочет столкнуться со змеей, которая выпадет из разбившегося красивого кувшина. Недолгий, тяжелый, мутный, как пламя Тумана, сон не приносит Кёе облегчения. Ему снятся змеи, огромный змеиный клубок, копошащейся в вонючей и грязной яме. И затхлый воздух, от которого режет ноздри, плывет над сплетенными змеями, а Кёя стоит на самом краю. Он чувствует подступающую к горлу тошноту, а еще, на своей спине, — ворсистые лапки страха. Будто это и не страх вовсе, а какой-нибудь богомол. Или таракан. От страха сохнет во рту. И когда Кёя поворачивает голову, ровно за секунду до того, как срывается в пропасть, вниз, к мерзким тварям, видит сине-алый взгляд, слышит знакомое потрескивание в чужом смехе. — Плохой сон? Разлепив глаза, Кёя встречается с тем же взглядом, что видел во сне. Только сейчас Мукуро еще сонный и выглядит так, что можно обмануться. Случайно решить, что ему не наплевать. — Вроде того, — говорит Кёя. Хрипит Кёя. Горло у него обложило, он откашливается, а Мукуро подает стакан воды, стоящий на тумбочке возле кровати. И выглядит всё таким же обеспокоенным, как несколько секунд раньше. Кёя пьет медленными глотками, заставляя мышцы разогреваться, работать. — Кёя-Кёя, нельзя так себе относиться. Иначе кошмары так и будут сниться… — эту фразу Мукуро должен сказать с насмешкой, но он всё еще выглядит обеспокоенным. Тянется пальцами к скуле. Гладит, теплый и мягкий. Снова хмурится, как во сне, и вздыхает. — Кто бы говорил, — раздраженно бросает ему Кёя и хочет поймать пальцы. Не успевает. Теплая ладонь невесомо касается шеи. Замерев, Кёя ждет: пальцы сожмутся, попробуют удушить. Страха он не чувствует: кольцо — с ним, коробочка — под подушкой. Но Мукуро не атакует и почти не трогает: поглаживает под кадыком, по ключицам и в ложбинке между ними. Ты должен что-то сделать. Сейчас, — думает Кёя: он видит, как напрягается Мукуро, и в утреннем свете, мягком и пушистом, как персик, от висящей в воздухе пыли, вдруг видит змей и почти чувствует запах гнили. Кёя готовится бить в ответ, но замирает, удивленный, даже встревоженный: мягкие губы горячо жмутся к шее, потом к подбородку и выше — пока не дотрагиваются до виска. От Мукуро пахнет шоколадом, кофе и потом, и ничего общего этот запах не имеет даже близко с тем, что был во сне. У Мукуро шумно стучит сердце, и дышит он тоже шумно и тяжело. Клубок змей, если он вообще был, распадается где-то внутри Кёи, рядом с солнечным сплетением. Не сдержавшись, он тянет Мукуро к себе, опрокидывает на спину, шарит ладонью по животу и накрывает в поцелуе рот. Дневной свет не мешает спать, и ночные кошмары будто бы не тревожат. Во всяком случае, Кёе снится что-то легкое, но бесформенное. Что снится Мукуро, он не знает, но будь это кошмар, он бы понял. Но Мукуро лежит в его объятьях почти неподвижно, тепло дышит в шею и, когда Кёя приоткрывает один глаз, чтобы удостовериться: не иллюзия ли всё происходящее, — когда Кёя приоткрывает глаз, он видит застывшую в уголках чужих губ улыбку.