Альманах

Призрак за стеной

Под мостом, во мраке ночном, в отблеске уличного фонаря, слышалась возня. Хрипы, всхлипы, бульканье неприятное. И все это сопровождалось треском, глухими стуками и ударами. Чье-то сопение вперемешку с тихой руганью, разрывали холодный весенний воздух. - Конан-сан, - шептали в темноте. Ночь была глубокой, изредка доносился посторонний шум, но район был тихим, и после десяти наступала мертвая тишина. Луны не было, звезды слабо мерцали над руинами города. Во мрак ворвался тихий стук. В дверь скреблись, как скребется животное, испуганное, обездоленное. - Конан-сан, - шептали в темноте. В доме зажгли свечу. Послышалась возня. Свет пламени перемещался в темных окнах из одного в другое, пока не донеслись звуки открываемой двери. Приоткрыв ее с протяжным скрипом, хозяйка дома, осторожно выглянула в образовавшийся проем. Заметив человека, так настойчиво звавшего ее, она резко распахнула дверь, пропуская девушку внутрь. Они прошли маленькую прихожую, оказавшись в комнате едва ли не меньше предыдущей. Поставив подсвечник на столик, и усадив гостью, она занялась приготовлением чая. - Извини, что так поздно, - прошептала гостья. - Ничего страшного, Яхико сегодня в ночную смену, - так же шепотом ответила хозяйка. Она разогрела воду, заварила листья, разлив напиток по чашечкам. Поставив чай перед гостьей, она поправила кимоно и заняла место напротив. - Спасибо, - поблагодарила гостья, делая маленький глоток живительной влаги. - Не за… - голос Конан осекся. Перед ней сидела девушка с окровавленным лицом. Из-за слабого света, едва освещающего лицо гостьи, она не разглядела увечий сразу. Схватив подсвечник со стола, она приблизила свечу, с нарастающим ужасом всматриваясь в кошмар, отпечатанный на молодом красивом лице. Кимоно, изодранное в клочья, едва прикрывало плечи и грудь девушки. Растрепанные волосы торчали в стороны. Окровавленная губа распухла, левый глаз заплыл, фингал наливался тяжестью, синяк на скуле расплывался, как лужа по столу. Конан не могла поверить, что кто-то мог сотворить нечто подобное. Она заметила отметины на ее шее. - Боже, Темари, - прошептала она. – Тебя кто-то душил… тебя… - Наша работа и опасна и трудна, - невесело пошутила Темари. Ей было больно, все тело ныло, нутро горело, чувствовался дискомфорт. - Кто? Кто это сделал? – ужас расползался по коже. - Клиент, - просто ответила Темари. Она всегда была краткой, не любила долгих, путаных изъяснений. Конан принесла воды, полотенец, бинты и зеленку. Проводя влажной махровой поверхностью по царапинам и синякам, старалась как можно аккуратнее смыть запекшуюся кровь. Темари изредка вздрагивала от боли или неожиданности, сдерживая стоны, когда касались особенно чувствительных ран. - Это был последний клиент, - начала она, глядя на Конан. – Я вчера сняла квартиру, и необходимо было доплатить процент. Я все рассчитала. Если бы все прошло нормально, у меня, даже были бы лишние деньги на еду. Но все пошло не так, - хрипло прибавила она. Ее взгляд вбирал всю грусть произошедшего с ней горя. У Конан сердце сжималось от сострадания. Темари, молодая энергичная девушка, потерявшая семью в этой ужасной войне, попала в увеселительный квартал от безысходности, впрочем, как и большинство девушек работающих там. Конан сразу заприметила сильную личность в ней. Это-то ее и привлекло. Она заговорила с ней, после чего решила взять под свою опеку, так как ее могла постигнуть печальная участь многих молодых и неопытных девушек. Она постаралась обучить ее хитрости, так часто выручавшей в этой дикой профессии. Будучи бывшей знаменитой гейшей, она старалась привить девушке благородство и умение держать голову высоко поднятой, с чувством глубоко достоинства даже работая в низшем сословии. Знать себе цену, являлось чуть ли не библейской заповедью, иначе обманут тебя, обманут тебя - сломят волю, подогнут под себя и уже не встать на ноги. После двух с половиной лет по окончанию войны, как она занималась этим, выживая и существуя изо дня в день, вознаграждение, наконец, пришло к ней. Ее жених вернулся с войны. Он забрал ее, устроился на работу и, после скромной свадьбы из двух людей, они зажили тихой размеренной, но от этого невероятно счастливой жизнью. Конан мечтала помочь Темари, но, к сожалению, ее долг хозяйке оказался слишком большим. Перевязав ее раны и уложив спать, она прибралась в комнате, после чего затушив свечу, тихонько скользнула под одеяло. Весной, ранней весной, пока прохладно, вечереет рано, где-то около шести. Выйдя из поворота, он затянул шарф потуже, холодный ветер налетел словно грабитель, поджидающий в темном переулке. Запахнувшись в тонкий лоскут потертого пиджака, которому без малого три года, пригнул голову пониже, зажав газету подмышкой. Раздался звонок, земля под ногами вибрировала, свет фар слепил, он сделал шаг вперед. В трамвае оказалось тепло. Народу было не так много, работники потихоньку разбредались с рабочих мест и спешили по домам или развлекаться. Ночной город просыпался, открывая свои объятия уставшему путнику, обволакивая его яркостью неоновых ламп, громкостью мелодий, веявших стиль западных ветров, и терпкий аромат ночного блаженства и разврата. Выскочив из трамвая на мощеную улочку, он резко отскочил в сторону. - Прошу прощения! – крикнул рикша, пробегая. В повозке сидели молодая мэйко и гейша. Они тихонько вскрикнули, но убедившись, что с ним все в порядке, захихикали, помахав руками. Он кивнул в ответ и поспешил перейти улицу. Свет в коридоре мигал. Хозяин так и не поменял лампочку. Узкий коридор, длинный с облупившейся краской серо-зеленого цвета, с истертым ковром под ногами и единственным окном, настолько грязным, что в дневное время солнечные лучи едва пробивались сквозь него. Дойдя до конца коридора, где дверь почти вплотную примыкала к окну, он вынул ключи, гремя связкой. Щелкнул замок, старая дверь, некогда деревянная и прочная, со скрежетом открылась. Кинув сложенную газету на тумбочку у входа, повозился с включателем. Через пару секунд загорелась, мерцая, единственная лампа. Небольшая полутемная комнатенка в три с половиной татами. Пройдя к окну, прикрыл форточку, которую оставлял открытой перед уходом на работу. На полке валялась последняя пачка сигарет, он опять забыл купить новую. Выругавшись сквозь зубы, он протянул руку. Чиркнув спичкой, затянулся, выпуская сизые клубы дыма в грязный потолок. Неожиданно комнатенку стало трясти. За окном послышался грохот, как будто бомба взорвалась в непосредственной близости. «Чу-чух-чу-чух» Свет замелькал в полутемной комнате, освещая ее с такой частотой, что голова кругом шла. Вагоны метро проскочили, наступила долгожданная тишина. Он привстал с табуретки, приоткрыл форточку, впуская глоток свежего воздуха в маленькую комнатенку. Докурив сигарету, затушил ее в стеклянной пепельнице. Лампа мигнула. За окном громыхал поезд, комнату трясло. Присев на кровать, он спрятал лицо в ладонях. Работа выматывала его, но нравилась. Пока что самое неплохое место за последние три года. Его предыдущее место работы, грузчик в порту, было не самым легким. К тому же зарплата и условия труда относительно лучше. Он собирался включить радиоприемник, размышляя идти ли ему в бар, товарищи весь вечер вытягивали его сходить в чайный квартал, развеяться, вдохнуть жизнь полной грудью. Он протянул руку к приемнику и в этот самый момент услышал шум за стенкой. Хозяин человек был не злобный, но жадность в нем сидела. Комнаты он сдавал за такую сумму, за которую в другом месте можно найти попросторнее и почище. Одна комната, одна кровать, тумбочка, стол, стул, вот и все. Почему же он так удивился, услышав шум за стеной? Потому что, на протяжении трех месяцев, что он снимал тут комнату, никто не заселялся в соседнюю. Застыв на месте, он прислушался. Стены, словно из картона, пропускали все звуки слегка приглушенно и все же отчетливо. Голос хозяина, хриплый из-за злоупотребления саке, расписывал достоинства жуткого крова. Он усмехнулся, давно этот старик так не распинался перед новыми жильцами. Решив пройтись, пропустить пару рюмок горячительного и тем самым не мешать переговорам, прихватил ключи, куртку и, погасив за собой свет, вышел из комнаты. Уже неделя прошла. Он ни разу не сталкивался с новой соседкой. Либо девушка страшный трудоголик, либо он не знает что еще. Он часто слышал, лежа вечером в кровати, как она перелистывает страницы книг, газет, журналов. Иногда до него доносился приглушенный голос. Первый раз он посчитал, что у нее гости, но послушав, понял, что ей просто нравилось читать стихи вслух. Ему тоже нравилось. Тембр ее голоса, обволакивал его сознание, успокаивал, выуживая из глубин подсознания приятные воспоминания. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он вслушивался в звуки за стеной, мысленно прося ее почитать стихи. Однажды, поздним вечером, он стал свидетелем чужих слез. Тихий плачь, слабый, монотонный, в нем он чувствовал глубокую горечь, печаль, боль. Стенания запертого узника, разрывающего сердце своим голосом. Он лежал, закинув руки за голову, вслушиваясь в симфонию слез, приглушенных тонкой «изгородью» стены. Его сердце подпрыгивало, как бешеное. Слух болезненно обострился. Он заметил, что каждый вечер, после работы, стремился добраться до дома как можно быстрее. Лишь бы успеть уловить момент их единения. Ведь она «покидала» его каждую ночь, едва он засыпал. Возможно, она работала в сфере услуг, он не знал этого заранее. Они не сталкивались по утрам, не пересекались по вечерам, возвращаясь с работы. Порой ему казалось, что по соседству живет призрак, которого он слышит в определенное время суток. Он будто стал зависим от этого. Болезненная зависимость, слышать чьи-то легкие шаги за стеной комнаты. Иногда он задумывался, что было бы, если бы они вдруг столкнулись в коридоре. Как бы он отреагировал? Поздоровался? Прошел бы мимо, как ни в чем не бывало? Все чаще, его стал мучить этот вопрос. Он и хотел и не хотел видеть ее. Хотел утешить, и не желал разрушать того что есть. Понимая, что это становится чем-то ненормальным, он решился на отчаянный для него поступок. Когда за стеной послышалась возня, он вышел из комнаты и постучал в соседнюю дверь. Та распахнулась буквально тут же. - А? Тебе чего? - Нет, ничего, - он спокойно смотрел на хозяина. Короткие ножки из-под шорт, растянутая грязная майка в желтых пятнах. – Хотел соли попросить. - У кого? Она съехала, - хозяин чесал лысину. – Заплатила за три месяца, а сама не прожила и полутора. Ну, я сразу и предупредил, ничего не возвращается. Она и не спорила… Он слушал его вялую болтовню, глядя поверх плеча. Пустая комната, точная копия его. Над кроватью, висела какая-то картинка. Протиснувшись мимо хозяина, он прошел вглубь комнаты. Собирая вещи, она зачем-то оставила одну единственную фотографию, точнее открытку. Намеренно ли, случайно… он рассматривал девушку на черно-белом снимке. Высокая и стройная, с темными волосами и большим белым цветком в них. На ней было красивое кимоно. Она стояла под цветущей сакурой с зонтиком в руке. Выставив правую руку под стремительно планирующие на землю нежные лепестки. Фотограф оказался талантливым. Он поймал момент восхитительно-прекрасного воссоединения, передал гамму чувственности модели, настроение эпизода. Он продолжал разглядывать фотографию, когда услышал голос хозяина. - Ты ж соли хотел, у меня есть. Он сорвал снимок, поспешив прочь из пустого хранилища горечи и боли.